Как читать Ницше

Время: 25-02-2013, 17:44 Просмотров: 939 Автор: antonin
    
Как читать Ницше
Ты противоречишь тому, чему учил вчера. Это потому, что вчера — не сегодня»,— отве¬чал Заратустра.
Интеллектуальную эволюцию Ницше определяют три периода: первый, когда написаны ранние, филологиче¬ские сочинения 1870—1876 гг. («Рождение трагедиии из духа музыки» и «Несвоевременные»); второй, когда напи¬саны книги афоризмов 1876—1882 гг. («Человеческое слишком человеческое», «Утренняя заря», «Веселая нау¬ка»); третий, когда написаны поздние сочинения (от «Так говорил Заратустра» до «Ecce Homo»). Задачу своего време¬ни Ницше усматривал в открытии принципов новой куль¬туры, которая стояла бы вровень с греческой. Условием этого в первом периоде он видел великого человека (das Grosse Individuum). Первыми представителями новой культуры Ницше считал Шопенгауэра и Вагнера. Метафи¬зику и искусство он называл главными двигателями куль¬туры. Во втором периоде Ницше акцентирует вопросы мо¬рали. В качестве инструментария критики моральных предрассудков он избирает науку, которую расценивает как методологическое основание новой культуры. Если рань-ше, полагал Ницше, она строилась бессознательно, то те-перь должна формироваться на научной основе. Наука должна создать условия для воспитания лучшего человека. Так от великих индивидов как творцов искусства Ницше приходит к «свободным умам». Конечно, наука определя¬ется им весьма специфически, как «радостная наука», иро¬низирующая по поводу моральных предрассудков. Она не отвергает, а «снимает» искусство. «К генеалогии морали» относится к третьему периоду развития взглядов Ницше, и началом его является «Так говорил Заратустра». В этом пе¬риоде основным становится понятие творчества. Творчест¬во — это деятельность, целью которой является достиже¬ние новых условий и возможностей жизни. Оно включает в себя познание, которое понимается как переоценка цен-ностей. Заратустра — деятель, исследователь и основопо-ложник новых ценностей. Философским понятием твор-чества стала воля к власти, а его высшим выражением — законодатель, задающий новый масштаб любых действий, знаний и оценок своего времени. Главной мыслью Ницше к этому времени становится вечное возвращение. Формой мышления выбирается не наука, а философия, принимает-ся ориентация не на отрицание, а на утверждение. При этом философское мышление обретает художественную форму. Под маской Заратустры Ницше несет свое собст-венное мышление. Как поэзия его философия становится утверждающей.
После «Заратустры» Ницше снова возвращается к науч¬ным по форме афоризмам. Начинается период большой войны против ранее установленных ценностей и задумы¬вается главное произведение — «Воля к власти». Любое со¬чинение после «Так говорил Заратустра» есть не что иное, как новый проект «Воли к власти». При этом они составля¬ют пары: «По ту сторону добра и зла» и «К генеалогии мо¬рали», «Сумерки богов» и «Казус Вагнер». «Антихрист» и «Ecce Homo» оказываются близнецами.
«Ecce Homo» — интеллектуальная биография Ницше, история преодоления собственного декадентства путем познания условий его возможности. «Сумерки богов» и «Антихрист» — открывают новый проект критики метафи¬зики. Речь идет о преодолении евангелической практики, которая есть попытка лишить жизнь воли к власти. Ницше описывает «тип Иисуса» как неспособность чтолибо хо¬теть. Позиция бегства от страданий и непротивления — полная противоположность воли к власти, так как являет¬ся отрицанием творчества, утверждением которого был греческий бог Дионис. «Дионис» в третьем периоде твор¬чества Ницше становится центральным философским по¬нятием.
Кажется невозможным по соображениям научности и моральности писать о Ницше по старым изданиям его со-чинений. Дело даже не в недостатках переводов. Все равно аутентичный перевод невозможен1. К счастью, на русские переводы основных сочинений Ницше не повлияла «Воля к власти». Однако она продолжает влиять на наше понима¬ние его философии. Возможно, пока мы не имеем перево¬да на русский язык критического издания, выполненного Джорджо Коли и Маццино Монтинари, лучше всего вооб¬ще не принимать во внимание «Волю к власти», так как Ницше не является автором этой работы. Она является ис¬торическим продуктом, выполненным П. Гастом и Э. Ниц шеФёрстер и должна изучаться самостоятельно. Вместо нее следует пользоваться расположенными во временном порядке фрагментами Критического издания2. Крупней¬шим издательским достижением Дж. Коли и М. Монтина ри стала подготовка и публикация философского наследия Ницше с 1869 по 1889 г., которое составило около 5000 страниц по сравнению с прежними 3500. Рукописное на¬следие Ницше, особенно его философский дневник, тре¬бует отдельного исследования. Ницше указывал, что он пишет не для читателя, а для самого себя. Если это так, то перед нами должен предстать подлинный Ницше. Чтобы снять то темное и злое, которое есть в его опубликованных работах, можно предположить, что, говоря зло, он эпати-ровал публику, хотел пробудить ее от оптимистического сна. Своими текстами он хотел сказать: люди, проснитесь, оглянитесь, все произносят добрые, вежливые слова, а сколько фальши, злобы, ненависти вокруг! Если дневни¬ки — это заметки для себя, то в них не должно быть особого пафоса и игры на публику. Но можно ли писать только для самого себя? В дневниках Ницше нет ничего похожего на интимные признания Руссо. Они вообще не многим отли¬чаются от опубликованных работ, которые предельно серь¬езны и откровенны. Конечно, в них нет особого эпатажа, но сравнение дневниковых и опубликованных записей по¬казывает, что Ницше писал вполне искренне и никого не разыгрывал. И по дневникам видно, что он надевал маски, но не прятался под ними. Так что полного переворота в по¬нимании Ницше от изучения рукописного наследия ожи¬дать не следует. И при чтении опубликованных работ, и при чтении подготовительных набросков и дневниковых запи¬сей основная нагрузка ложится на читателя, ибо чтение — это и селекция и интерпретация. В конце концов «Воля к власти» — это и есть пример тому. То, что сегодня мы уже не согласны со старой репрезентацией Ницше,— это хоро¬ший симптом, свидетельствующий о выздоровлении са¬мой читательской публики. Она уже не заслуживает тех презрительных слов, которые произносил Ницше в отно-шении «последнего человека». Если мы осознаем меру зла, сопровождающего нашу жизнь, и не скрываем его под мас¬кой гуманизма, ибо «нет прекрасной поверхности без ужасной глубины (внутренности)»3, а мужественно прини-маем его и боремся с ним, то это и есть то выздоровление, которого так желал Ницше.
Необходимо собрать и продумать отдельные советы Ницше, касающиеся чтения его сочинений. Поскольку он писал не систематически, то возникает соблазн читать те места, которые вызывают удовольствие. Это плохой спо-соб чтения — он характерен для читающих бездельников. Не следует и быстро глотать все подряд в надежде схватить смысл целого и затем уже, исходя из него, растолковать от¬дельные положения. Ницше — учитель «медленного чте¬ния». Прежде всего он воздавал хвалу филологии: она учит читать медленно и глубоко, забегая вперед, возвращаться назад, учит читать между строк. Кроме искусства истолко¬вания необходимо сопереживание: стоит попытаться най¬ти исток мысли, испытать породившую ее страсть. Ницше советовал «читать хорошо, то есть медленно, всматриваясь в глубину смысла, следуя за связью мысли, улавливая на-меки; видя всю идею книги, как бы сквозь открытую дверь. Мои терпеливые друзья! Эту книгу могут читать толь¬ко опытные читатели и филологи: выучитесь же хорошень¬ко читать!..»4 Важно понять, о какой «книге» говорит Ниц¬ше. Поскольку эта цитата из предисловия к «Утренней заре», ясно, что «медленному чтению» подлежит именно она. В «Предисловии» к ней говорится, что книга написана жителем подземелья, человеком, неторопливо изучающим глубины человеческого духа, а точнее, последствия его воз¬действия на человеческое тело. Отсюда можно сделать вы¬вод, что совет Ницше относится не столько к чтению книг, сколько к внимательному изучению жизни. Речь идет о «книге жизни», читать которую стремился автор. Отсюда искусство медленного чтения характеризует его собствен-ную стилистику. В соответствии с пояснениями «Ecce Homo», книги Ницше нужно читать с учетом места, в кото¬ром они создавались. Но в таком случае возникает несоот¬ветствие. «Утренняя заря» написана в 1880—1881 гг. в Генуе, поэтому ведущим там является образ не подземелья, а мор¬ского путешествия. Ницше воображает себя Магелланом в океане духа, и Генуя навевает на него мысли о новых бере¬гах, об открытиях неизвестных земель. Отсюда метафора пересмотра курса, переориентации в морали.
Аутентичным способом чтения является восприятие книг Ницше как музыкальных произведений. Он любил музыку и до такой степени стремился преодолеть Вагнера, что стал автором звучащей прозы, в которой найдена вер¬ная героическая тональность, превосходящая тоскливую романтику знаменитого музыканта. Успех, как письма, так и чтения, зависит от того, насколько точно взята первая нота, которая определяет тему сочинения. Если, как сказа¬но в «Предисловии», «Утренняя заря» — это книгалаби¬ринт, то она должна звучать тональностью, соответствую¬щей шуму подземных вод и тектоническим сдвигам пла¬стов земли. Звуки, образующие слова, должны быть похожи на сопение органа. Но если «Утренняя заря» — это книга о морских просторах и новых берегах, то ее текст должен звучать легко и радостно, как утренний бриз. В действительности, произведение Ницше напоминает симфонию; дух и тело там примиряются не столько диа¬лектически, сколько музыкально5.
Сочинения Ницше, написанные красивым, ясным и до-ходчивым языком,— своего рода реквием тотальному ра-ционализму, ужасным последствием которого стали миро¬вые войны. Нельзя забывать о том, что рационализм при¬шел на смену средневековому мировоззрению, в котором были и темные стороны, в частности эксцессы, порождае¬мые религиозным фанатизмом. Посвоему рациональный протест Лютера, продиктованный верой в разум и мораль¬ное совершенство человека, поставил на место фанатич¬ной религиозной веры и бюрократических институтов церкви моральность и гуманность. Безусловно, это было большим достижением. Упрекая эпоху разума за разработ¬ку новейших видов вооружения, нельзя забывать о том, что в эпохи религиозного чувства тоже велись фанатические войны. Во всяком случае, как общественная, так и частная жизнь людей оказывается более комфортабельной именно тогда, когда она строится на рациональных началах.
Чтение философских книг, как известно, не служит фор¬мой отдыха. Не является исключением и проза Ницше, ко¬торая, правда, может вызывать эстетическое удовольствие, но от которой всетаки ждут интеллектуальных открытий. Кто долго, внимательно и по несколько раз перечитывает Ницше, оказывается в довольно неприятном положении. Вместо удовлетворения, приходит разочарование. В целом тексты оказываются противоречивыми, в них содержится множество повторов, а, главное, мысль, запертая в лаби-ринте различных смыслов, так и не находит выхода. Надо ли читать Ницше так, как читают, например, длинные фи-лософские трактаты, требующие ясного сознания и пре-дельной сосредоточенности на понимании? От них трещит голова, но в конце концов, когда читатель все же постигает мысль автора, недоумения рассеиваются. Ничего подобно¬го не получаешь при чтении Ницше. Его тексты очаровы¬вают. Наверное, на немецкоязычного читателя они оказы¬вают просто магнетопатическое воздействие. Их можно читать с любого места и везде найдешь то, что тебе близко. Даже если ты не согласен с грубыми выпадами против мо¬рали или религии, то нельзя не признать, что нечто подоб¬ное все же закрадывалось в голову. Ницше писал о самом важном, о чем предпочитают не говорить даже философы, хотя ставить радикальные вопросы о том, в чем никто не сомневается,— это их хлеб.
Почему мы любим читать Ницше, если мы с ним не со-гласны, и не можем согласиться? Постепенно опьянение текстом проходит, у серьезного, ищущего определенности читателя наступает нечто вроде разочарования от бессвяз¬ности, непоследовательности письма, а главное, от отсут¬ствия продвижения в его понимании. Да, тексты Ницше озаряют, но после их прочтения почти нечего сказать. Сто¬ит их отложить, и собственная мысль начинает двигаться совсем в ином направлении. Может быть, Ницше этого и добивался. Ведь в «Ecce Homo» он советовал читателям ис¬кать свои пути. Он, действительно, не классический писа¬тель, который делает читателя своим соучастником. Тем не менее многие воспринимают Ницше как классического писателя, только более сложного и трудного: каждый фи-лософ такого ранга требует понимания, которое достигает¬ся прилежной внутренней работой читателя в контексте судьбы человеческого бытия, о которой размышлял и сам Ницше.
Большинство пишущих о Ницше советует осуществлять селекцию и не принимать его экстремистских заблужде¬ний: как всякий страстно пишущий автор, он впадал в па¬фос. Первое и главное предостережение критиков: чита¬тель должен «стать выше» Ницше, который по причине своей тяжелой болезни временами впадал в черную мелан¬холию. Следует якобы простить его заблуждения. Таким способом критики вместо серьезного анализа ссылаются на болезнь и наличие ресентимента (ressentiment6). Не слишком ли легко такие комментаторы отделываются от Ницше? Это верно, что кругом хорошо не бывает, и мы вы¬нуждены прощать нашим звездам не совсем моральное по¬ведение. Но беспокоит вопрос о мере. Сколько зла мы мо¬жем простить гению?
Ницше часто провоцировал читателя и елейными, и гру¬быми высказываниями относительно того, что стало при¬вычным и кажущимся естественным. Именно в ткани по¬вседневных истин он находит то устаревшие моральные стереотипы, то, напротив, следы былой грубоватой прямо¬ты, которая обеспечивает выживание людей. Таким прово¬цирующим приемом относительно ясности сознания, к которой всегда стремятся интеллектуалы, являются и ссылки на головную боль: Ницше предлагал писать не в минуты кайфа или ясности в голове, а в часы тупой боли и страдания. Но он не считал, что боль говорит злом. Наобо¬рот, боль делает чувствительным к страданиям других лю¬дей. Таким образом, критику морали и гуманизма едва ли следует объяснять ссылкой на недужность.
Известно, что одни могут писать, а другие нет, и причи¬ной тому является не способность или неспособность к творчеству. Легко и красиво пишет тот, у кого радостно на душе. А как быть тому, кто чувствует отвращение к миру, какие слова он находит в минуты боли и отчаяния? Не сто¬ит торопиться с ответом и утверждать, будто здоровые фи¬зически и нравственно люди пишут гуманные тексты, а желчные авторы злую и черную прозу. Лишь тот, кто стра¬дал сам, способен сострадать боли других людей. Думается, что именно чувство сострадания и определяет критиче¬скую направленность сочинений Ницше. Он указывал на негативные последствия гуманистического и познаватель-но оптимизма и считал пессимизм более реалистичным мировоззрением сильных натур, которые способны смот-реть правде в глаза и бороться за жизнь.
Мышление Ницше не систематично, и это общепри-знанно, но оно и не афористично. Несмотря на то, что Ницше с большим пиететом относился к таким признан-ным мастерам, как Ларошфуко и Монтень, стиль его фило¬софской прозы далек от их несколько меланхолической манеры письма. Ницше писал: «Афоризм, сентенция, в ко¬торых я первый из немцев являюсь мастером, суть формы „вечности“; мое честолюбие заключается в том, чтобы ска¬зать в десяти предложениях то, что всякий другой говорит в целой книге»7.
Молодых читателей, которые хотят не сентенций, а дела или хотя бы призывов к нему, привлекает интенсивность текста. Ницше тоже хотел переделать если не мир, как Маркс, то хотя бы человека. Он — родоначальник фило¬софской антропологии, проект которой не вполне понят. Человек был для него мерой всех вещей, но не застывшей в точке возвышенного, как греческая статуя, а подвижной. Такое флексибельное существо наделено возможностью оценивать мир с разных позиций. Жизнь — это борьба за признание нового описания мира. Хайдеггер разглядел опасность антропологического проекта в философии: если человек — абсолютный масштаб всего сущего, то как опре¬делить меру человека. Он отступил назад к бытию, которое сообщает нам, в чем состоит мера всех вещей. Но главным медиумом бытия, которое понимает самого себя, и для Хайдеггера является человек. Поэтому его онтологический проект, по сути, не отличается от антропологического. Если человек является медиумом бытия, то это предпола¬гает борьбу за власть, в форме притязания говорить от его имени. Так что Ницше оказался, пожалуй, более последо¬вательным и смело возложил на человека ответственность за все, что он делает или говорит. Присущая ему воля к вла¬сти проявляет свое позитивное значение не как мелкая возня за бенефиции, а как форма развития жизни. По Ниц¬ше, усилия, направленные на сохранение себя на основе разумных самоограничений, оказываются тщетными. Только веселые дионисийцы сливаются с бытием и с дру-гими людьми. Трезвые индивидуалисты, пытаясь избежать горькой участи героев, делают ставку на разум и наивно полагают, будто гармоничное и упорядоченное бытие забо¬тится и защищает нас. Ницше понимает бытие как станов¬ление, а человека как силу, смело вступающую в игру с дру¬гими силами природы и общества.
Мысль Ницше не ограничивалась тезисом о воле к вла-сти. Точнее, сам этот тезис не следует толковать исключи¬тельно как политический. Можно говорить если не о по¬степенной трансформации воли к истине к воле к власти, то о переплетении этих стратегий во всех заметках послед¬него периода творчества Ницше. При этом власть исследу¬ется на уровне знания и ценностей, духа и тела, политики и повседневной жизни. Все это весьма важно для понимания стилистики. Ницше не был авангардным писателем, соз¬дающим новую манеру письма с целью продать его подо¬роже. Он не хотел быть и мэтром, навязывающим свое описание мира другим. Проза Ницше суггестивна, потому что он жизнью заплатил за свои истины. К его текстам не¬обходимо относиться с чрезвычайной серьезностью и ос-торожностью. Недопустимым является использование его сочинений для составления неких «Дацибао» — сборников забойных лозунгов и изречений Мао для боевиков, смело разделяющих людей на «своих и чужих», на «плохих и хо¬роших».
Сегодня Ницше стал рассматриваться как художник, ко¬торый презентировал различные идеи, но не нес за них личной ответственности. Маски масками, но философст-вование для Ницше вовсе не является игрой, в которую се¬годня все азартнее стали играть писатели и художники. Стиля нет, но каждый изобретает и навязывает его другим. Афоризмы Ницше — это не собрание едких или меланхо¬лических сентенций, а нечто цельное и органичное. То, что объединяет различия и снимает логические противоре¬чия,— это собственная жизнь философа, который не про¬сто пишет крепкие в коммерческом отношении книги, а передает нам свои страдания и боль за все происходящее на этой земле. Точно так же можно говорить о философской системе, которая определяется не столько логикой, сколь¬ко целями и установками. Творение Ницше напоминало Ясперсу, «взорванный горный склон; камни, уже более или менее обтесанные, указывают на нечто целое. Но строе¬ние, ради которого, судя по всему, осуществлен взрыв, не построено»8. Видя в сочинениях Ницше одни руины, со-стоящие из драгоценных обломков, можно попытаться са-мостоятельно возвести цельное здание, т. е. философскую систему, которая осталась незавершенной. Речь идет не столько об археологической реконструкции, ибо построй-ки, строго говоря, не было, а о сотворчестве, о движении вслед за Ницше.
Итак, ставится задача, самому пройти прерванный путь. Она особенно актуальна после того, как после войны с фа¬шизмом интеллектуалы остро ощутили темные и опасные глубины мысли Ницше. Он не написал ничего однознач¬ного. В силу незавершенности любого из его сочинений нельзя ни одно в отдельности брать за основу для система¬тизации. Если брать любой из афоризмов Ницше в контек¬сте его жизненного пути, то обнаружится реактивный ха¬рактер его письма, которое было ответом на конкретную ситуацию и поэтому всегда оставалось полемичным. Кри¬тика служила для опровержения не только чужих, но и соб¬ственных взглядов. Для понимания главной цели Ницше существенны не только законченные сочинения, но и мно¬гочисленные подготовительные заметки.
На рубеже XX и XXI вв. снова вышло немало работ, по¬священных творчеству Ницше. Одни трактуют его как хо¬рошего филолога и плохого философа, другие, наоборот, считают его мыслителемпоэтом. Формулируя проблему понимания в терминах герменевтики, можно указать на некоторые ошибки в интерпретациях Ницше. Первая ошибка состоит в попытке рациональной реконструкции и систематического представления его философии. Это до¬стигается ценой элиминации и игнорирования большей части его исследований, противоречащей тому, что выбра¬но в качестве главного. Следующая ошибка состоит в идеа¬лизации образа Ницше. Для одних он трагической судьбы индивидуум, для других — выражение кризиса Европы. Между тем Ницше не мыслил себя ни Богом, ни гениаль¬ным индивидом, который видит то, чего не видят другие.
Можно возразить против чисто биографического и пси-хологического подходов, где философия сводится кжизни. Хотя Ницше часто призывал к единству жизни и познания, герменевтический подход к его творчеству оказывается слишком прямолинейным. Он утверждал, что только такая философия является подлинной, полезной, которая выте¬кает из жизни мыслителя. Но это не означает сведения ее к автобиографии. В прояснении нуждается существо дела, а не психология мыслителя. Ницше прислушивался не к со¬стоянию своих внутренних органов, а к зову бытия, кото¬рое он понимал как вечное становление и борьбу сил. Ли¬тературное творчество и сама биография Ницше — ответ на кризис европейской культуры. Многие пишущие о Ницше понимали и понимают, что любая интерпретация является искаженной, в лучшем случае, односторонней. Особенно остро это чувство передал А. Белый. Подводя итоги своего очерка о Ницше, он писал: «Я желаю лишь подчеркнуть, что когда речь идет о воззрениях Ницше, то мы имеем дело: 1) с системой символов, захватывающих невыразимую глу¬бину нашей души; 2) с методологическим обоснованием этих символов в той или иной системе знания; такое обос¬нование возможно, хотя и формально; все же это „добрая“ ни к чему не обязывающая форма отношения к ницшеан¬ству благороднее, безобиднее хаотической метафизики по-пуляризаторов, мнящих, будто они раскрыли невыразимое в Ницше; 3) кроме того, мы сталкиваемся с серией проти¬воречивых миросозерцаний у самого Ницше, если будем развертывать идеологии его афоризмов; 4) наконец, перед нами сводка хорошо известных идей о сверхчеловеке, лич¬ности и вечном возвращении, в оправе популяризаторов»9.
А. Белый поставил своей задачей показать, что невырази¬мое Ницше предопределено развитием нашей культуры, что оно не только его, но и наше. Он провел аналогию меж¬ду Христом и Ницше. «Если Христос распят человечест¬вом, не услышавшим призыва к возрождению,— писал Бе¬лый,— в Ницше распято смертью само человечество, уст¬ремленное к будущему»10. «Заратустра» — продукт инспи¬рации, новое евангелие, возвещающее о необходимости переоценки ценностей. Именно так воспринимал ее и сам Ницше. Но то, что он постоянно дописывал ее, свидетель-ствует не о богодухновенности, а об авторстве книги. В списке того, что недопустимо в интерпретации Ницше, Белый, разумеется, пропустил то, что проделал сам. Он превратил «Заратустру» в новое Евангелие и таким обра-зом, став апостолом нового учения, предложил принять его на веру. К счастью, по врожденной деликатности объя¬вив его невыразимым, Белый остался единственным адеп¬том собственно понимания Ницше и не навязывал его ос¬тальным. Наверное, это и есть единственно правильная форма ницшеанства: прочитать, пережить то, о чем напи-сано, и постараться идти своим путем. Ницше, как и До-стоевский, писал книги, чтобы не сделать того, о чем напи¬сано.
Ясперс, посвятивший Ницше весьма объемистое исследо¬вание, пришел к выводу, что стремление понять Ницше есть глупая и безрассудная спесь. Более того, попытка подражать, следовать по его пути в критике всех ценностей неизбежно наталкивается на внутренние противоречия. У Ницше эта критика выполнена столь пластично, что не сводится к од¬носторонним, вызывающим альтернативные ответы утвер¬ждениям. Парадокс в том, что она укрепляет позитивные ценности. Но как это возможно? Если критика укрепляет веру в то, что критикуется, то это означает несостоятель¬ность критики. Стало быть, этот ответ на тайну Ницше не может быть принят как верный и окончательный. Тайна Ницше не разгадана.
Можно сформулировать несколько правил чтения Ниц-ше.
Возникает впечатление, что у него по любому вопросу было два мнения. Самопротиворечие составляет основную черту мышления Ницше, в котором видели своего идеоло¬га представители разных партий. Но не следует думать, будто Ницше эклектик. Противоречивость его суждений и оценок вовсе не случайна, ее истоком выступает сама жизнь. Вместо раздражения от бесконечных противоречий и повторений следует попытаться осмыслить реальную диалектику, которая открывается в многообразных воз¬можностях и перспективах процесса экзистенции.
В текстах Ницше бросаются в глаза многочисленные по¬вторения. В этом проявляется бесконечная модификация, исключающая застой мышления. Целостность у Ницше не сфокусирована, ее субстанциальный центр не система, а сама страсть к исследованию, порыв к истине, реализую¬щийся в постоянном преодолении.
Не принятие окончательных истолкований, а вечный поиск и напряжение в истолковании противоположных суждений — вот на что должен ориентироваться вдумчи-вый читатель. Непозволительно вырывать отдельные вы-сказывания на основе собственных предпочтений; следует отбирать и систематизировать те или иные положения, опираясь на понимание целого; необходимо учитывать не¬однозначность прозы Ницше. Вместе с тем многие стре¬мятся к тому, чтобы обнаружить в ней «субстанциальное», «упорядоченное», «иерархизированное». Например, Яс¬перс для выявления такого «объемлющего» предлагал, от¬влекаясь от временности процесса продумывания, выхо¬дить на целостность необходимых взаимосвязей. Он сове¬товал пренебречь тем, что тексты Ницше всего лишь отче¬ты о мышлении, лаборатория его мысли, и попытался самостоятельно выстроить то существенное, к чему он якобы шел. В результате Ницше превратился в экзистирующего мыслителя, родоначальника философии жизни.
Но не сомнительно ли такого рода допущение, ориенти¬рующее на поиск философской системы? Логичнее пред¬положить, что противоречивость, повторения относятся не к эмпирическому процессу продумывания, а к существу дела. Если Ницше уже не считал плодотворным метафизи¬ческий проект приписывания вневременного порядка ста¬новлению, то неверно толковать его тексты как запись эм¬пирического процесса осознания единства бытия. Выход состоит в том, чтобы признать эту «временность» сущест¬венной и принять самоотчеты Ницше как проявление вре¬менности процесса жизни. В этом случае развитие жизни, куда входит и болезнь, становится опорой понимания. Как соединить «биографический», т. е. исторический, и сис-темный подходы? У Ницше есть ряд фундаментальных идей, которым он оставался верен всю жизнь. Они записа-ны у него как повторения первоначальных прозрений, ин-спираций. Наконец, есть мысли, которые приходят и ухо-дят. Их следует понимать как этапы жизненного пути. В от¬рыве от мысли обращение к жизни теряет всякий смысл, превращается в психологическое любопытство, в увлече¬ние «слишком человеческим». Наоборот, идеи в отрыве от личной судьбы обретают статус либо глупостей, либо вне¬временных истин, к которым прикован мыслитель, жерт¬вующий ради них собственной жизнью.
Мы любим читать Сенеку, Марка Аврелия, Ларошфуко, Монтеня и Лихтенберга, однако редкий философ берется возродить их стилистику. Упомянутые философы, хотя и писали от первого лица, настаивали на общезначимости своих размышлений о человеческой природе. Наоборот, современные авторы, пишущие признания о самих себе, не замечают, что пишут всегда для другого и тем самым пы¬таются повлиять на представления себя другими. Тут и не пахнет искренностью, даже если автор действительно пы¬тается рассказать о себе все, что он делал втайне от других. Можно спросить, а какой смысл имеют такие сентенции? Может быть, они както утешают индивида: счастья нет, а есть горе и обиды; но, что делать, таков мир, можно из него уйти или нужно смириться с ним. Старинные авторы брали сторону смирения: автономный индивид прощает мир и смиряется с ним. Но есть другая сторона: мир может про¬тивостоять человеку, причем в форме не только тонкого «отчуждения», но и грубого насилия. Тогда речь пойдет о боли и неслыханном терпении. Об этом заговорил Ницше. В юности он грезил о некоем бесстрастном существовании в соответствии с наставлениями древних мудрецов. В зре¬лые годы Ницше немало писал о роли ложного самопони¬мания и ложных самооценок. Он указывал на то, что как раз в силу данности душевной жизни мы не способны со¬ставить о себе адекватное представление. Таким образом, наши самооценки вовсе не опираются на самопознание. Мы оцениваем себя глазами другого.
Писать о Ницше — значит так или иначе систематизиро¬вать, обобщать и упорядочивать его тексты, которые напи¬саны в форме отрывков и содержат множество вариаций и противоречий. Думается, что такая «рациональная рекон¬струкция» по отношению к Ницше может оказаться фор¬мой насилия. Ницше не просто критиковал метафизику. Он «преодолевал» ее тем, что писал поновому. «Реконст¬руировать» тексты Ницше — значит нейтрализовать его усилия, направленные против гипостазирования оторван¬ных от мира жизни чистых «истин в себе». Поскольку Ниц¬ше отдает приоритет не бытию, а становлению, постольку манера его письма максимально приближена и приспособ¬лена к выявлению тех последствий, которые кажутся мало¬значительными сингулярными событиями. Его интерес к повседневности вызван протестом против метафизических иллюзий.
Следует соблюдать осторожность, чтобы не повторить гегелевскую реконструкцию истории философии. Изложе-ние отличается от оценки предметной направленностью, отказом от презентации собственных взглядов, а от расска¬за — сущностным усмотрением. Согласно герменевтике, излагающее мышление представляет собой стремление по¬стоянно передавать себя мышлению другого человека, ко¬торое мыслит лишь для того, чтобы посредством собствен¬ного мышления дать появиться тому, что заключено в мышлении другого. После того, как такого рода обороты речи несколько «приелись» в процессе чтения Гадамера и их очарование уже прошло, возникает желание спросить, а как, собственно, была реализована эта герменевтическая установка на практике. Например, очевидно, что вопреки установке на признание другого Гадамер не смог принять Платона, особенно в тех пунктах, в которых он с ним рас¬ходился во взглядах. Таким образом, герменевтическая идиллия нарушалась даже ее создателем, а «добрая воля к пониманию» обернулась «доброй волей к власти».
Удалось ли комулибо удержаться от манифестации себя при изложении Ницше? Ведь он является особенно несго¬ворчивым автором, который постоянно просит то не пу¬тать его с другими, то не принимать на веру всего сказан¬ного им. Интенции его философствования слишком резко отличаются от герменевтики. Но поскольку он уже выбран в качестве предмета герменевтического понимания, то, ка¬жется, остается одна возможность, а именно: осуществить селекцию его мыслей. Например, Ясперс уже на уровне принципов понимания закладывает и оправдывает ее не¬обходимость: не всякие духовные достижения нуждаются в изложении, а только те, которые продолжают жить, творя и созидая. Ницше нельзя изучать с целью получения ка¬кихлибо исчерпывающих сведений, невозможна закон¬ченная картина его мышления, его нельзя понять как авто¬ра целостной системы. Фиксация его мыслей и фактов жизни не говорит о том, чем он был на самом деле. Лишь посредством самостоятельной работы и собственных со¬мнений каждый может произвести на свет то, чем для него является Ницше. Если понять написанное буквально, то получится полное несоответствие герменевтической кон¬цепции изложения, где всякая «отсебятина» исключается.
Позиции герменевтики совпадают с установкой Ницше на диалог, в котором каждый имеет право заявлять и от-стаивать свою позицию. Но единство спорящих достигает¬ся не на основе якобы обнаруживающейся «сути дела», а как результат равновесия сил: одна сила определяет другую силу, не вникая в «смысл» другой. По идее, исследователь
Ницше должен бы был сформулировать модель полеми-ческого разговора, в ходе которого позиции спорщиков укрепились и, возможно, не столько сблизились, сколь¬ко разошлись бы еще дальше, чем вначале. Читатель тек¬стов Ницше оказывается одновременно автором и интер-претатором. Он должен проделать самостоятельный путь понимания, свободного как от полного согласия, так и от решительного отрицания. Можно надеяться на освобожде¬ние от «демонических чар» в процессе серьезной читатель¬ской работы. В отличие от гадамеровского искусства тол¬кования, благодаря которому интерпретатор способен по¬нять Ницше лучше, чем он сам понимал себя, следует признать границы нашего понимания. «Опыт неуловимо¬го» необходим для достижения истока и цели любой фило¬софии, которая не поддается логической реконструкции.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: