ГОСУДАРСТВЕ

Время: 22-02-2013, 14:17 Просмотров: 669 Автор: antonin
    
ГОСУДАРСТВЕ
Одною из наиболее смелых и оригинальных концепций Гегеля в его философии права является концепция государства как зре-лого осуществления нравственности. В противоположность обыч-ному пониманию, склонному видеть в государстве организацию социально-этического минимума, Гегель утверждает политичес-кую совместность людей как организацию такого социально-эти-ческого максимума, который в свою очередь только и возможен при наличности высшего индивидуально-этического взлета. Если, как это уже ясно, нравственная субстанция немыслима без соци- ально-сращенной жизни людей, а такая жизнь требует, чтобы личная добродетель стала всеобщим законом человеческого бытия, то понятно, что уровень, на котором осуществляется государство как зрелая и высшая форма нравственной субстанции, является исключительно высоким. Политико-философская традиция Пла-тона и Аристотеля, поблекшая и отчасти утратившаяся в жестокой прозе средневековых неурядиц, восстает в этой конструкции с новою силою. Государство вновь лолучает максимальные задания и абсолютную санкцию. Но это уже не эмпирический абсолютизм Макиавелли, этически-индифферентный ради временных наци-онально-политических задач; и не эмпирико-рационалистический абсолютизм Гоббса, подчиняющий моральное этически не оправ-данному государству; и не сентиментально-рационалистический абсолютизм Руссо, основывающий искомое совершенство политиче¬ского строя на неотысканной доброй воле индивидуума, и обратно. Нет, государственный абсолютизм, исповедуемый Гегелем, ведет свое начало от идеала греческой „аутаркии“ и определяется в своем значении метафизическим учением о нравственной суб¬станции: реальность личной добродетели есть реальность „конк- ретной“ жизни, и, тем самым, реальность народного духа 1 как спекулятивной Всеобщности, неизбежно слагающейся в форму государства. Однако в таком понимании государство есть не идеал, но действительный образ мира; сущность его в тождестве социаль¬но-всеобщего и индивидуально-единичного; жизнь его есть жизнь органической тотальности; сила его есть сила Духа Божия, живу¬щего в нем и творящего себя через него; право его есть правота всеобщей воли; 7 уровень его бытия есть конкретная нравствен¬ность, сотканная через слияние добродетельных душ; 8 цель его есть цель Духа Божия на земле — свобода.1 Общий, схематически взятый, облик этого замысла во многом близок политическому учению Аристотеля; однако схема выполнения значительно приближает Гегеля к затруднениям платонйческого дуализма; то и другое, конечно, с сохранением всей глубокой оригинальности его самостоятельных социально-философских прозрений.
Основная сущность государства, в понимании Гегеля, может быть определена так: это есть метафизически-конкретное един-ство эмпирически-дискретного множества людей.
Так, первое условие наличности государства есть существо-вание множества человеческих индивидуумов. Вне этой обычной и общедоступной видимости, наивно характеризуемой словами „много разных отдельных людей", государство невозможно. Люди, входящие в него, ведут конкретное-эмпирическое суще¬ствование; они подвержены законам пространственного разъ¬единения, временной изменчивости и внешней, природной не¬обходимости. Они живут на земле, в этом мире, т. е. в мире явлений, земною жизнью, временными и субъективными инте¬ресами, среди разрозненных, конечных и дискретных, материаль¬ных вещей; они живут в виде множества рассеянных, индиви¬дуальных самосознаний, подобных многообразным точкам, и каждая из этих точек несет в себе свои особенные ощущения, свои единичные потребности, пользуясь, в подражание суб¬станции, негативной свободой и самостоятельностью. Они сла¬гают все вместе как бы тело народа, и это тело, пребывая в географических и климатических условиях, не только оказы¬вается подверженным естественным влияниям и причинам не¬органического характера, но само слагает внешнее, негативное и неорганическое существование государства. Весь этот поток „дифферентных“ 13 влечений, ошибок,14 произвольных решений 15 и случайных нужд; 16 вся эта борьба разрозненных интересов, индивидуально-хозяйственных предприятий,17 взаимных посяга¬тельств, претензий и страстей*—все это составляет как бы не¬органическую „подземную" силу 18 народного и государственного бытия, стихию „конкретного-эмпирического", вне преодоления которой не может возникнуть государство как образ мира.
Отсюда уже ясно, что это множество людей, участвующих в государстве, не есть „простое множество**,1 т. е. толпа, лишен¬ная связи и единства,2 или „агрегат частных лиц“,3 пребывающий в состоянии атомистического распыления.4 Такое состояние на¬рода было бы „состоянием бесправия, безнравственности, нера¬зумия"; 5 подобно „взволнованной стихии моря",6 народ как „бесформенная масса" был бы „элементарен, неразумен и стра¬шен" в своих движениях и деяниях; 7 это был бы не народ, а сброд черни, не populus, a vulgus, „дикая, слепая сила",8 всегда готовая к саморазрушению.
Стихия конкретного-эмпирического здесь, как и всюду, ока-зывается, с одной стороны, необходимой и неустранимой; с другой стороны, чреватой хаосом и гибелью. С одной стороны, она является „абсолютной необходимостью",9 следующей „по пятам" 10 за человеком и его жизнью: без нее Идея не станет в мире трижды реальной и победоносной силою; 11 свобода Духа Божия на земле может осуществиться только как свобода в конкретном-эмпирическом, а не вне его}2 С другой стороны, дурная закономерность эмпирического строя не может быть пре-доставлена себе и должна быть принята, преодолена и подчинена спекулятивному строю: без этого Государство не может стать образом мира.
И вот, все учение Гегеля о государстве есть учение о том, в чем состоит и как осуществляется спекулятивно-политический строй и порядок в условиях конкретного-эмпирического; это есть своего рода „спекулятивная политика", выслеживающая и описывающая те субъективные (т. е. одинаковые у всех) и объективные (т. е. общие для всех) связи, наличность которых объединяет людей в единый народно-государственный организм.
Для того чтобы это объединение состоялось, множество людей, ведущих самостоятельное и дискретное существование, должно образовать единую субстанцию народного духа, жизненное со-держание которой определяется термином „нравственность", а жизненная форма — термином „государство".
Итак, в основании государства лежит наличность определен-ного народного духа.
Бытие народного духа отнюдь не есть фикция; его сущест-венная природа отнюдь не пребывает в сфере туманной недо-сказанности; его свойства и черты совсем не расплывчаты; его понятие совсем не страдает неопределенностью. Если кто-нибудь в истории мысли имеет право оперировать с этой категорией как достоянием разума и познания, то это именно Гегель; и не его вина, что целые поколения его мнимых последователей, просмотрев внутреннюю сущность этой идеи, превратили ее со-держание в выветрившийся, пустой звук, или же удобопреврат- ную туманность.
Народный дух в своем зрелом виде есть тождество всеобщего самосознания и всеобщей воли. Он есть дух именно потому и постольку, поскольку самосознание и воля вообще составляют основную природу духа; он есть народный дух именно потому и постольку, поскольку его самосознание есть трижды всеобщее самосознание, и его воля есть трижды всеобщая воля.2
Народный дух есть всеобщее самосознание, как органическая конкретность множества единичных сознаний и самосознаний. Сущность „всякой духовности", „субстанция" ее 3 есть именно „всеобщее самосознание", т. е. не только целостное самосознание индивидуума (субъективный дух), но и „положительное знание себя самого в самости другого", „неотличение себя от другого", и знание о том, что сам признающий „признан" свободною душою другого человека 4 (объективный дух). Словом, зрелое всеобщее самосознание состоит в том, что каждый знает, что и он сам, и другие признают и его самого и других, свободным через тождество и тождественным через свободу, и притом через тождество и свободу, реальные и в нем самом и в других.5
Подобно этому, народный дух есть всеобщая воля, как органическая конкретность множества единичных стремлений и воль. Эта воля всеобща не только в том смысле, что она есть разумная, цельная, правая и свободная страсть индивидуального духа,6 но и в том смысле, что она есть единая воля социального коллектива, в которой воля каждого совпадает — по содержанию, по цели и по результатам — с волей каждого и всех.7 Это единение многих воль есть не просто их „со-единение“, но существенное, реальное единство — дух как „откровенная, сама себе ясная, субстанциальная воля, мыслящая и знающая себя и осуществ¬ляющая то, что она знает, и (притом) постольку, поскольку она это знает".8
Такая спекулятивная сращенность многих единичных само-сознаний и воль не есть, как уже выяснено,9 впервые созданная, не бывшая дотоле, комбинация единичностей, но первоначальное единство субстанции, вторично (строго говоря, ,,треткчно“) 1 только на высшем уровне, вступившее в осуществление. Народ-ный дух как явление Духа Божия есть первоначально, „сам по себе" единая и цельная субстанция, даже и „до того“, как он вступает в осуществление на уровне зрелого самосознания (уже „сам по себе и для себя“). Он есть перво-реальная сплошная Всеобщность, разъемлющая (dirimiren) 2 себя затем на эмпирически раздельные и самостоятельные Единичности и, на-конец, восстанавливающая себя в них и через них на высшем уровне. И поскольку речь идет именно о народе как о социальной Всеобщности, это восстановление субстанциального единства, это сращение людей осуществляется через посредство личной добро¬детели и имеет вид нравственной жизни.
Жизнь социально-конкретная есть нравственная жизнь; и обратно. Если люди в совместном существовании своем творят спекулятивный порядок, то они пребывают в нравственном со-стоянии; и обратно. Ибо сущность нравственности в том, что люди испытывают, признают и осуществляют свое „тождество" друг с другом и через него — свое „тождество" с Субстанцией; и точно так же — свое „тождество" с Субстанцией и через него — свое тождество друг с другом. Поэтому народ, ведущий духов- но-зрелую жизнь, представляет собою не что иное, как единую „нравственную субстанцию". В устах Гегеля „дух народа" и „нравственная субстанция" суть синонимы. „Дух есть нравст-венная жизнь народа", или, иначе, „дух как действительная субстанция есть народ". А так как Субстанция есть всегда „тртальность своих членов", то народ может быть определен как „абсолютная нравственная тотальность", или же как „нравст-венная организация". Именно „нравственное" составляет „аб-солютную связь народа" и отпадение этого „элемента" развя-зывает конкретность, распыляя ее на „абстрактные" единичности.
„Дух народа" есть дух всех его членов, пронизывающий их души и духи, наподобие того, как Жизнь пронизывает все живые существа, а Лоза живет во всех своих ветвях и листьях. „Дух есть эта абсолютная Субстанция, которая в совершенной свободе и самостоятельности своего противоположения, именно (в противоположении) различных сущих для себя самосознаний, пребывает их единством".10 Он есть „сущность всех существ",11 ибо в его жизни и деятельности участвует каждый член, подобно тому, как он сам участвует в жизни и деятельности каждого своего члена. Он есть та Всеобщность, в которую единичная душа входит как ее живая часть и которая сама входит во все единичные души как их живая сущность.2 Или, иначе: дух народа есть „живая индифференция",3 живое спекулятивное „тождество всех“,4 присутствующее5 в каждом единичном эмпирическом сознании. В этой „индифференции" народного духа „подъят“ и, следовательно, „соблюден", как в некоем „веч¬ном" 6 лоне или хранилище, каждый единичный дух, вплетенный в него своими первоначальными корнями (an sich) и своею спекулятивной ассимилированностью (an und fur sich).
Понятно, что зрелый образ народного духа предполагает добровольное и сознательное, т. е. вполне свободное, „обра- щение“ и „самопогружение", осуществленное каждым в глубине и на поверхности собственной души. Каждый участник народного духа представляет из себя индивидуальное сознание, выстрадав-шее себе высшее и последнее постижение о своей собственной сущности, о природе добра и о творческих путях Божиих. Живой член народного духа как таковой ведет спекулятивно-конкретную жизнь, т. е. жизнь, сращенную с жизнями других людей и с единою жизнью Абсолютного. А это значит, что образ народного духа предполагает личную добродетель, осуществившуюся во всех его членах.
Народный дух есть органический сплав индивидуальных ду-хов; его реальность соткана из их реальностей; его сущность сплетена из их существ; его уровень есть уровень их сожительства. И если „нравственное" составляет „абсолютную связь народа" и уровень его жизни, то эта связь и этот уровень слагаются и поддерживаются именно добродетельным „настроением" всех индивидуальных участников. Если индивидуум есть не что иное, как способ жизни, принятый на себя Субстанцией,7 то понятно, что субстанциальная нравственность только и может сплетаться из индивидуальных „нравственностей", т. е. из органически рас-цветшей добродетели всех и каждого. Народный дух, как зрелый и (в своем элементе) совершенный образ мира, только и может быть целостной победой над стихией эмпирического хаоса и разъединения, ибо всякая нецельность, всякое отпадение, всякая неполнота неизбежно превратили бы его в неудавшееся „явление", т. е. в частичное поражение освобождающегося Бо¬жества.8 Поэтому образ народного духа есть подлинная действительность Идеи, „совершеннейшая организация разу¬ма" в виде человеческого общества; „в свободном народе" „поистине осуществлен разум": он стал „присутствующим живым духом, в коем индивидуум не только находит свое назначение, т. е. свою всеобщую и единичную сущность, выговоренным и предметно (als Dingheit) наличным, но сам есть эта сущность..."2 А это и значит, что добродетельный индивидуум есть реальный existenz-minimum нравственной субстанции народа.
В таком состоянии народный дух действительно является органическою тотальностью,3 а народ — „органическим телом сов-местной и богатой жизни",4 созданием Божественного искусства.5 Нравственность его, покоясь на доверии индивидуумов к целому и на участии всех в жизни, воле и делах Субстанции,6 составляет самую подлинную и целостную сущность его и придает ему священное значение.7 Тогда обнаруживается, что „нравственность есть Божественный Дух", живущий в действительном самосоз-нании народа и его индивидуумов; 8 что Божество, составляющее один из элементов природного бытия, является „самосознательной действительностью" в лице „единичного народного духа"; 9 или, иначе, что „народный дух есть знающее и желающее себя Бо-жественное".10
Если, таким образом, народный дух как субстанция, единая во множестве своих органов, есть органическая цельность или „тотальность", то естественно, что эта органичность предполагает постоянную и устойчивую организацию. „Сращенность множе¬ства в единство" есть уже само по себе строй и порядок; „органическая сопринадлежность" выражает качество и характер этого порядка. Если же „органическая природа" составляет самую основную сущность спекулятивной Субстанции, то это означает, что „форма" учреждает или „конституирует" бытие и жизнь народного духа. Это можно выразить так, что народный дух как таковой есть органический народный дух, т. е. устроенный, конституированный или оформленный. Дело не обстоит так, что „нравственное содержание" есть одна реальность, счисляемая, как „раз", а „органическая форма" есть привходящая к ней другая реальность, счисляемая, как „два". Нет, „органическая форма" устрояющая или конституирующая жизнь народного ду¬ха, есть его собственный, внутренний строй, его собственная, внутренняя сила и, далее, ее проявление и результат. Нравст¬венное содержание само живет в органической форме; органиче¬ская форма есть способ жизни, присущий самому нравственному содержанию. И если с обычной точки зрения можно сказать, что „государство" есть форма народной жизни, то, по Гегелю, следует признать, что Государство есть оформленная народная жизнь. Оно не есть схематический облик, или мыслимая абст¬ракция, или юридическая форма; оно есть имманентно оформ¬ленное содержание, или, .если угодно, форма, насыщенная со¬держанием, создаваемым ею самою. И в этом понимании Гегель вновь обнаруживает свою близость к Аристотели?.
Эмпирически возможно существование народа, не организо-ванного в государственное единство: „сначала народ не есть еще государство"; но ведь эмпирически возможен народ, живущий и вне состояния зрелой нравственности. Однако „формальная реализация Идеи" в жизни народа состоит именно в том, что „семья, орда, племя, множество людей и т. д. переходит в состояние государства".2 „Без этой формы" народ остается нрав-ственной субстанцией только „сам по себе",3 он не имеет зрелой „объективности" жизни.4 Такой народ, не сложившийся в образ государства и остающийся в виде „нации как таковой",5 не имеет, собственно говоря, истории; 6 он живет в диком состоянии,7 и уделом его остается, „с одной стороны, лишенная интересов, тупая невинность, с другой стороны — храбрость в формальной борьбе за признание и в мести".8
Если сущность мирового образа состоит вообще в том, что содержание получает формальное совершенство, а форма цело¬стно развертывается в том содержании, которому она имманен¬тна,9 то зрелость народного духа измеряется именно совершен¬ством его государственного устройства, а государственное уст¬ройство определяемся именно свойствами народного духа.
С одной стороны „субстанциальная цель" народной жизни состоит в том, чтобы „быть государством и поддерживать себя" в качестве государства.10 Все, что „происходит" с народом и совер-шается внутри его, получает свое „существенное значение" через отношение к его государственному строю; ибо государственность как истинная, спекулятивная форма есть „закон, проникающий во все отношения народа", в его нравы и в „сознание его индивиду-умов", так что „содержание" действительно зиждется, устрояется и конституируется „формою".
С другой стороны, невозможно оторвать представление о государственном устройстве от представления о народном духе,12 ибо „в государстве все возникает" из народного духа.13 Нравст-венно живущий народ „знает свое государство и его деяния, как свою собственную волю и осуществление4*; он не отрывен от своей государственной „формы4*, ибо он живет ею, а она есть его способ жизни. Нельзя жить вне своего „способа4* жизни; и нет „способа4* жизни вне той жизни, которая его осуществляет. Поэтому государственное устройство народа зависит от характера и развития его самосознания 2 и каждый народ имеет то уст-ройство, которое „соразмерно44 и „соответствует44 3 его духу. В зрелом образе форма есть не что иное, как живое содержание, а содержание есть не что иное, как раскрывшаяся форма. Поэтому и в образе „народа*4 государство есть не что иное, как его живая духовная субстанция,4 а народный дух есть не что иное, как осуществленное в действительности государство. Государство есть сама органическая жизнь народного духа.
Гегель выражает иногда это тождество так: государственное устройство входит необходимым элементом в „систематическую тотальность действительности народа**,5 или, еще определеннее: государство есть „действительный и органический дух народа**.6 Если дух народа сам принимает форму государства, то это значит, что он слагается в государство, становится государ-ством, что он сам есть государство; и поэтому все, что по существу характеризует народный дух, характеризует тем самым и государство.
Государство есть живая спекулятивная Всеобщность', 7 един-ство, которое не „носится над множеством**, и не есть „нечто внешнее для многих, объединенных** людей, и не стойт „в от- ношении** к ним,8 но проникает в них, пронизывает их 9 и слагается в абсолютное единство единого и многого. В этом спекулятивном тождестве, государство представляет из себя некую цельность или „тотальность44,10 растворенную в своих частях и растворяющую их в себе. Иными словами: государство есть организм.
Это определение не следует толковать в том смысле, что государство „во всех отношениях подобно*4 природному, естест- вфшому организму. Не говоря уже о том, что среди самих живых существ природы органическая жизнь стоит на различных сту-пенях совершенства, и что поэтому tertium comparationis ока-жется, с эмпирической точки зрения, расплывчатым и не-уловимым; но следует вообще уподоблять не высшее низшему, а обратно: уровень низшего определяется и измеряется совер-шенством высшего. Поэтому, по мысли Гегеля, следует не „го-сударство“ уподоблять „животному", а наоборот — „животное" следует рассматривать как несовершенное, по ограниченности, подобие „государству". Ибо государство есть высший организм по сравнению с организмами природы, и притом высший бла¬годаря тому, что он осуществляется в гибком, текучем и сво¬бодном элементе „духовного". Государство есть по существу духовный организм.
Все представления о механизме, машиноподобии, о рассу-дочно-количественном сопоставлении, о толпе или произвольно соединившемся агрегате атомов, должны быть исключены из мышления о государстве.1 И поскольку то или иное эмпирическое явление „государства" подобно такому механическому агрегату, постольку оно остается лишь эмпирическим явлением. Государ-ство — не сумма, возникшая через сложение, и не союз, осно-ванный на договоре частных лиц,2 а конкретная жизнь Единого во многом, несводимая к „бесформенной" и „внешней гар-монии"; 3 его устройство являет собою „органическое состояние", „упорядоченную народную жизнь".
Отсюда уже ясно, что элемент множества не только не исключается государством, но создается им самим в себе — в порядке внутреннего органического саморасчленения: в качестве действительного, живого организма оно имеет члены, составля-ющие его цельность и поддерживаемые им в их существовании. Государство как живая субстанция народа, как живой дух, „су-ществует лишь постольку, поскольку оно органически обособляет себя", т. е. поскольку оно есть „организованное, различенное на особенные деятельности целое"; оно организует себя, внут¬ренне разделяясь или „расчленяясь", или „разветвляясь", или „различаясь" на особые органические моменты, функции, „подчиненные" круги (Kreise) и силы, и, далее, распределяя по ним всю массу входящих в него индивидуумов. Возникающие, таким образом, „части" государства, суть, однако, не „части", а члены единого организма (Glieder): они определяются целью целого и зависят от нее; они являются „самодеятельными", но „подчиненными системами" организма; они сами не бесфор-менны, но построены органически 11 и относятся к государству, как „особенное" ко „всеобщему"; они суть его „органические моменты",12 его „текучие члены",13 которым невозможно „отко-лоться“ 1 или „изолироваться2 не повергая государство в бо¬лезнь,3 а себя — в мертвенное состояние.4 Все эти деятельности, круги, силы и учреждения взаимно ограничивают и обус¬ловливают друг друга, так что каждый из них, поддерживая себя, поддерживает тем самым другие члены в их своеобразии, и все вместе слагаются в органическое единство. Государство есть субстанциальное единство своих моментов и членов, или, если угодно, их „идеальность4*, а они, в свою очередь, имеют в его единстве „последний корень** своего бытия.
В качестве такого „расчлененного организма** государство является живым сцеплением своих органов, их творчески сог-ласованной системой, их тождеством. Они не отделены от него, но составляют его живую политическую ткань; оно не отдельно от них, но живет ими и в них, так, как „всеобщее** живет в „особенном**, а „особенное44 в „единичном**. В государстве „име¬ется только одна жизнь, и она есть в каждом пункте и во всех пунктах, и нет сопротивления против этого4*. „Жизнь всех частей** есть не что иное, как „жизнь целого*4,12 и обратно. Государство как органическая тотальность обладает силою и способностью поддерживать свое внутреннее единство, уста-навливая положительные права и отрицательные пределы для своих подчиненных сфер;13 и эта внутренняя деятельность его есть его собственная самоорганизация: разграничивая жизнь и творчество своих органов, оно творит „архитектонику своей разумности*4, блюдет „строгую соразмерность44, „гармонию час-тей44 и „силу целого44.14
В этом спекулятивном тождестве „всеобщего44 (государства), „особенного4* (его кругов и учреждений) и „единичного4* (индивидуумов) состоит самая сущность государства, сила его бытия, „глубина44 его жизни и „конкретная разумность44 его внутреннего строения.15 Именно благодаря этому тождеству го-сударство есть „нравственное отношение44,16 или, вернее, духов-но-нравственный организм.
Государство как духовный организм, возможно только в силу того, что все множество его индивидуальных участников слилось через всеобщее самосознание и всеобщую волю в единый народ-ный дух; а это и означает, что народ ведет нравственную жизнь. Поэтому государство не только не чуждо нравственности, и не индифферентно ей, и не просто „содействует ее осуществлению", но само есть организованная живая нравственность.
Эту связь между государством и нравственностью можно охарактеризовать так, что нравственность есть „субстанциальное внутреннее" содержание государства, а государство есть „разви¬тие и осуществление" нравственности. Иными словами: между государством и нравственностью нет реального различия, а есть метафизическое тождество. Зрелое государство есть осущест-вленная и оформленная нравственность; зрелая нравственность есть спекулятивно-государственное единение людей. Это тожде-ство и дает Гегелю возможность рассматривать государство как „нравственное целое",2 „нравственную сущность",3 „нравствен-ную субстанцию",4 „нравственный дух"; государство есть в его глазах „действительность нравственной идеи",6 „богатое расчле-нение нравственного в нем самом".7 Если нравственность достига¬ет „реального существования" 8 и становится „нравственным миром",9 или „системой нравственного мира",10 то этот „нрав¬ственный универсум", осуществившийся в стихии и средствах конкретного-эмпирического, есть именно государство. Только лю¬ди, объединенные силою спекулятивного сращения, сжившиеся до степени нравственного единения, могут образовать государство. Гегель выражает это так: „жизнь государства в индивидуумах называется нравственностью".12
Понятно, что эта жизнь государства в индивидуумах пред-полагает с их стороны соответствующее участие и надлежащий духовный уровень. Участие индивидуумов в государстве выра-жается термином свободы; их духовный уровень характеризуется термином добродетели.
По своей глубокой, духовной сущности государство есть один из образов свободы, осуществленной в мире явлений.13 Свобода, реализуемая его жизнью, есть, как и всегда, свобода духа от инобытия. Это означает, что в государственной жизни народный дух сливается в тождество с индивидуальными душами, а индиви¬дуальные души познают и осуществляют свое тождество с на¬родным духом; и обе стороны, преодолевая таким образом эмпирическую разорванность социального множества, побеждают силою своего организованного единства отчужденность природы и ее вещей от самосознания и его высших целей. В государст-венно-организованном сожительстве людей народный дух имеет дело только со своими собственными единичными видоизме-нениями и состояниями (индивидуумы); он не имеет в них „чуждых“ объектов или инобытия, и потому он свободен. Точно так же единичные граждане имеют дело только со своей собст-венной, абсолютной и всеобщей сущностью (народный дух), признаваемой ими и в себе и в согражданах; они не имеют дела с чуждым инобытием ни в лице „Духа“, ни в лице „духов“, и потому они свободны. Наконец, жизнь этого духовного организма, единого во множестве и свободного в своих пределах, есть не¬престанное осуществление естественной и космической свободы как в низшей культурно-хозяйственной сфере, так и в высших сферах — национального искусства, национальной религии и национальной философии.
Согласно этому, государство как духовно-нравственный организм, отнюдь не противостоит индивидууму как чужеродная, стесняющая и принудительная сила: 1 такое противопоставление привело бы его к „абсолютной тирании4*,2 а всеобщая „иерархия принуждения “ 3 убила бы в нем всякую органичность и пре-вратила бы его жизнь в „perpetuum quietum**.4 Всюду, где осу-ществляется такое соотношение, государство впадает в „глубо-чайший деспотизм** и „величайшую слабость**;5 оно подходит к гражданам извне, подвергает их всестороннему, педантическому надзору и увлекается в бесконечный процесс ограничения их свободы; 6 оно превращает себя в полицейское государство, а граждан — в бесправную и угнетенную чернь (Pobel) .7
Истинное государство, напротив, пребывает в „тождестве** со своими гражданами; оно не над ними, а в них; и этим оно осуществляет конкретную свободу.8 Согласно порядку конкретной свободы, единичный индивидуум с его „особенными** интересами получает полное (vollstandig) признание, развитие и удовлетво¬рение; права его не попираются, а утверждаются и соблюдаются; государство („всеобщее**) не „осуществляется** и не „имеет зна- чения“ вне „особенного интереса, знания и воления“.9 Зато и обратно, „особенные** интересы индивидуума не противостоят интересам государства, но сливаются с ними; это слияние отчасти происходит само собою, — вследствие того, что индивидууму не¬обходимо то самое, что необходимо и государству, — отчасти же оно осуществляется через „знание и волю** самих граждан, признающих в государстве „свой собственный субстанциальный дух“ и делающих из его интересов свою субстанциальную цель; 10 тогда индивидуумы перестают быть для государства „частными лицами4*: их воля живет во всеобщем и ради всеобщего, а деяния их обслуживают „всеобщее благо, благо государства11 Государ-
1 Ср.: Diff. 243. W. Beh. 338. 2 Diff. 149. 3 W. Beh. 364. 4 W. Beh.
364. 5 W. Beh. 411. 6 Ср.: Diff. 239. 241—242. 7 Ср.: W. Beh. 364.
366.411. 8 Recht. 321—322. 9 Ibidem. 10 Recht. 322. 11 Recht.
169.
ственная жизнь нового времени обнаруживает ту „необычайную силу и глубину", которая позволяет субъекту пользоваться со-вершенной и крайней самостоятельностью и в то же время сводит его к „субстанциальному единству*4.1
Этот строй конкретной свободы может быть охарактеризован тем, что индивидуум ведет в нем не „частную*4, а „публичную** жизнь, т. е. жизнь, „посвященную субстанциальной всеобщ-ности4* 2 и ее интересам; тоща он становится действительным гражданином, т. е. органически входящим в государство участником его. Гражданин, не отличающий себя от своего го-сударства и не противопоставляющий себя ему, принимает свои обязанности добровольно и не утрачивает своей свободы, повину¬ясь государству и закону.3 Его воля осуществляет „истинное воление**, ибо повинуется в лице закона только своей собственной разумной сущности; 4 „в этом и состоит та свобода в государстве, которой посвящена деятельность гражданина и которая его оду¬шевляет11.5 Воля гражданина свободно подчиняется законам своей родины и этим сливает воедино необходимость и свободу.6 Сознание гражданина относится с доверием к своему государству7 и не унижает себя до воззрения черни, согласно которому „инте¬рес правительства и государства44 противоположен „интересу на¬рода11.8 Это означает, что дух гражданина, верный глубочайшей сущности всякого духа, пребывает свободным в государстве, и что эта субъективная, личная свобода зиждет „всеобщую и объективную свободу4* народного духа: государственная жизнь слагается вне принуждения и насилия, и правительство, которое обратилось бы к принудительным мерам при расхождении с народом, создало бы только „разрушение и разложение государ¬ства “;10 оно попрало бы его истинную идею, т. е. идею той „субстанциальной нравственности, с которой тождественна сво¬бода для себя сущего самосознания44.11
При таком понимании „государственная власть4412 получает необычное, углубленное истолкование. Это есть само „Добро44, превратившееся в „неизменную сущность всех сознаний44.1 Ее „право44 обеспечивается ее „правотою44, ибо она есть сила самого Добра, сама по себе сущая „духовная сила4414 или „сама простая субстанция4415 народного духа. Она живет не над индивидуумами, а в них, и „остается абсолютною основою и устойчивостью всего их делания44.16 Государственная власть живет, как воздух, „как
1 Recht. 322. 2 Recht. 221. 3 См. главу девятнадцатую. 4 Епс.
Ш. 432. См. главу шестнадцатую. 5 Ph. G. 46. 6 Ph. G. 46; ср. Recht.
418. См. главу девятнадцатую. 7 Ср.: Moll Л. 61. Phan. 545—546. Recht. 329. См. главу девятнадцатую. e Wurt. 235. 9 Recht. 69. 10 „Zerriistung
und Aufldsung": Enc. III. 419. 11 Enc. III. 438. 12 „Staatsmacht": Phan.
372—386. 13 Phan. 372—373. 14 Ср.: Phan. 372—373. 15 Ср.: Phan.
373. 376. 16 Phan. 373.
простая эфирная субстанция44,1 как „прозрачная всеобщая сущ-ность44,2 во все проникая и соблюдая свое чистое единство. Она есть тот „абсолютный предмет44,3 или тот „покоящийся закон44,4 „в котором для индивидуумов выговаривается их сущность44, так, что „их единичность остается лишь сознанием их всеобщности44.5 И в то же время она есть их „всеобщее создание44, продукт их творческой жизни, из которого, однако, исчезают всякие следы созданности.6 Все единичное угасает в этой всеобщей силе, вла-ствующей через имманентное присутствие во всех единичных душах: она царит в них, являясь в виде дуновения их собственного духа. И основная сущность ее состоит в том, чтобы „иметь свою действительность и свое питание в жертве, приносимой благо¬родным сознанием в его делании и мышлении44.7
Согласно этому, правительство, руководящее государствен-ной жизнью, является для народа не внешнею силою, но его собственною творческою энергией, сосредоточенною мощью це-лого.8 Правительство есть „простая самость всей нравственной Субстанции44,9 выражающая ее индивидуальное бытие и творящая ее жизнь; 10 оно есть „душа44 и „воля44 народного духа,11 оживля-ющая и поддерживающая себя и всех.12 Поэтому правительство следует рассматривать как всеобщую силу, стоящую в „перво-начальном субстанциальном единстве44 с народом 1 и творящую его правую, „по себе сущую44 волю.14 Правительство правит целым не потому, что оно поставлено над ним, но потому, что оно само совпадает с этим целым: оно само есть „живая44, „органическая тотальность44, или, если угодно, система энер-гий, имманентно и „длительно созидающая44 17 жизнь государства. „Нравственность действительного народного духа44 покоится не только на „доверии44 граждан к целому, но и на том „непос-редственном участии, которое принимают все, без различия сос-ловий, в решениях и деяниях правительства44. Поэтому в зрелой и совершенной государственной жизни каждый акт правительства испытывается всеми гражданами как проявление или обнару¬жение их собственной разумной сущности, и в повелениях его все видят провозглашение „всеобщего и ясного, как день, публичного смысла44. Понятно, что повиновение таким распо¬ряжениям не может нарушить или сколько-нибудь умалить сво¬боду „повинующихся44 граждан.
Вот почему государство есть „осуществление свободы4420 „в мире, в действительности44 ;21 или, иначе: оно есть „разумная жизнь самосознательной свободы".1 Это можно выразить и так: „идея свободы имеет истинное (существование) только в виде государства44.2
Понятно, что в основании такого строя лежит добродетель личной души, позволяющая государству стать силою, имманен-тною субъективному духу. Для того чтобы возник и сложился образ государства, необходимо, чтобы существенное содержание государства, т. е. „величие абсолютной нравственности44, стало тождественным с индивидуальными душами ;3 „повелевающая сила44 4 должна быть не вне их, но в них самих, так, чтобы действительно реальность государства совпадала с тканью индивидуальных самосознаний,5 и государство стало бы их природою.6 Жизнь в государстве только тогда не будет стеснять свободу человека, если он живет, проникнутый субстанциальной стихией, в живом, неподчиненном единобытии с нею. Тогда человек сознает себя живым видоизменением своей родины, сво-его народа и своего государства: гражданин, ведущий жизнь спекулятивной добродетели, не отличает себя от своего народа. Тогда обнаруживается, что „государство, его законы, его учреж-дения суть права государственных индивидуумов, их внешняя собственность, а его природа, его почва, его горы, воздух и воды суть их земля, их отечество44; „история этого государства44 состоит из „их дел44 и то, что „создали их предки, принадлежит им и живет в их памяти44. Все это образует „их владение и (в свою очередь) владеет ими, ибо оно составляет их субстанцию, их бытие44.
Истинный гражданин есть добродетельный гражданин; его обязанности совпадают с его действительными, добровольно осу-ществляемыми и необходимыми состояниями и в то же время с его правами. В этом совпадении обязанностей граждан с их правами; в душевном удовлетворении, с которым человек до-бровольно исполняет свой гражданский долг; в осуществляющемся совпадении „всеобщей конечной цели44 и „особенных интересов44 людей; во „всеобщей44 или „публичной44 жизни, которую ведут граждане; одним словом, в личной нравственности, в добро¬детельном настроении граждан лежит сущность, и сила, и устойчивость, и спекулятивная зрелость государства.12 Истинный гражданин не просто „любит44 свое отечество, но живет в нем и ради него}2 Он зреет в лучах своего родного государства, подобно тому, как растение распускается и цветет в лучах солнца.1 Патриотизм есть не случайное настроение его, но су¬щественная сила его души, руководящая его делами и мотиви¬рующая его решения. Он знает, что „объективность, истинность, нравственность" присущи ему только как члену спекулятивно¬государственного союза; 2 что цель государства есть его собст¬венная конечная цель; что назначение гражданина в том, чтобы добровольно и радостно погружать свою жизнь в жизнь своей государственной субстанции; он знает это и в душе его живет сверхличное мужество, этот венец всех добродетелей.
При таком понимании государство имеет как бы два состоя-ния: „объективно-субстанциальное**, поскольку оно есть система учреждений, „наличный мир** организованного, политического „круговорота**; и „субъективно-субстанциальное**, поскольку оно есть система субъективных сознаний и воль, „природа са- мосознания**, или „политическое настроение** граждан. Первое состояние покоится на втором, обеспечивается им, предполагает его, и, в свою очередь, содействует его поддержанию и расцвету: государство приучает индивидуума к отречению от дурной субъ-ективности, „партикулярного** духа и личного своекорыстия; оно воспитывает в нем своими учреждениями истинный патриотизм и привычку ко всеобщей воле. Второе состояние сообщает первому живую, творческую основу, „глубину и силу** свободного настроения и, в свою очередь, получает от него определенное содержание: „различные стороны государственного организма “ 9 подсказывают добродетельной воле и ее патриотизму истинное направление.
Это означает, что жизнь государства действительно протекает на уровне конкретной нравственности и личной добродетели, так, что само государство может быть определено как органиче¬ская тотальность добродетельных духов. А так как природа добродетели состоит в „творческом восприятии имманентного миру вездесущие Божия**,10 то можно сказать, что последняя основа государства лежит в религии: „государство покоится, согласно этому отношению, на нравственном настроении, а это последнее на религиозном11 Религия составляет субстанциаль-ность самой нравственности и государства,12 так что все три состояния неразрывны.13
Не следует толковать это в том смысле, что государство должно быть подчинено религии или тем более церкви. Политиче¬ская философия Гегеля не ведет к теократии, ни в религиозном, ни в церковном смысле. Правда, религия и государство осуще¬ствляют одно и то же, именно высшее, что человек имеет и реализует; и можно сказать, что религия просто совпадает с „основою государства44.1 Мало того, Гегель признает неверным такое понимание государства, при котором оно существует не¬зависимо от религии, само ilo себе, на основании какой-нибудь самостоятельной власти и силы,2 а религия остается субъективным настроением индивидуумов.3 Критерием политического совер¬шенства он прямо признает истинную религию: „до тех пор, пока истинная религия не выступит в мире и не сделается господствующей в государстве, истинный принцип государства не осуществится в действительности44.4 Однако все эти указания не ведут к теократии.
Государственный способ жизни не может быть вытеснен или заменен религиозным: те, кто пытаются это сделать, делают ту же ошибку, как мыслители, останавливающиеся в познании на „сущности44 и не переходящие далее к „быванию44 5 и „сущест-вованию44. Религия, по существу своему, тяготеет не к миру, а к Богу, не к утверждению конкретного-эмпирического, а к его отвержению; наоборот, государство приемлет стихию светского, чувственного, вещественного, земного существования и преодо-левает ее, оставаясь в ней. „Форма религии" не может быть перенесена на государство еще и потому, что она остается в элементе верующего „чувства и представления44, неспособного подняться к истинной, спекулятивной всеобщности и найти до-стойную, органически сдерживающую связь для ее частей; напротив, государство пребывает в элементе мысли и знания: оно мыслит свою собственную сущность в законах, праве и учреждениях, оно знает свою цель и сдерживается воедино силою „всеобщего самосознания". Поэтому „церковь44 и „госу-дарство44 различны и не заменяют друг друга, но различие это не в существе, а только в форме существования: дело церкви — веровать в Сущность; дело государства — мыслить Сущность в ее земном существовании и через это творить ее осущест¬вление. Вот почему „государство44 стоит ближе к „науке44, чем к „религии".
Но отличая себя от религии 11 и отделяя себя от церкви,12 для того чтобы исполнить свое призвание и осуществить себя в совместной жизни людей в виде „самосознательной разумности и нравственности44,13 государство остается в сродстве и творческом взаимодействии с религией. Так, религия углубляет и под-держивает субъективную основу государства: она остается тем моментом, который подтверждает, санкционирует и глубочайшим образом оправдывает „нравственность, стоящую в эмпирической действительности", и остается для нее „прочною гарантией"; 1 „религия есть основа, содержащая нравственное вообще и именно природу государства как Божественную волю".2 Соответственно этому, государство растит, поддерживает и организует объектив¬ную основу религии — народный дух: ибо религия состоит в том, что народ сознает свою собственную разумность, раскрывающу¬юся в идеальной сущности его нравов и законов, и молитвенно созерцает эту, специфически видоизмененную, идею добра, в „чистом абсолютном образе" своего. Бога; национальный религиозный культ, создаваемый народом, есть радостное развитие этого молитвенного созерцания.
В этом обнаруживается метафизическое тождество религии и государства, совмещающееся с их эмпирическим различием: и государство, и религия суть образы добра в мире, или, что то же, различные формы существования истины. Право и госу¬дарство имеют значение лишь постольку, поскольку они „прича¬стны абсолютной истине", подчинены ей и вытекают из нее; религия же есть не что иное, как сознание абсолютной истины. Религия как созерцание идеи добра имеет истинное осуществ¬ление лишь постольку, поскольку она перерождает всеобщее самосознание и всеобщую волю и изливается в объективный строй народной жизни; государство же есть не что иное, как объективный, организованный строй народной жизни. Религия и право, церковь и государство не совпадают; но никакая реформа или революция невозможна без реформации, а отсутствие религиозной свободы деградирует государственную жизнь.7
Здесь обнаруживается та глубина, на которой государство, религия и философия могут совпасть и совпадают: „Дух, знающий свою сущность, сам по себе абсолютно свободный и имеющий свою действительность в деятельности своего освобождения",8 — вот то начало, в котором объединяются все высшие „образы мира", включая сюда и искусство. Это выражается в том, что образы (Gestaltungen) искусства, религии и философии, созда¬ваемые известным народом, стоят „в неразрывной связи" с духом его государства, с первоначальной тождественностью его суб¬станции, ее содержания и предмета.9 Дух народа живет единою и цельною жизнью, творя свою свободу от всякого инобытия, и эта единая жизнь изливается во все, что он создает. И то, чтб религия созерцает в образе национального божества; то, чтб искусство изображает в средствах чувственного существования; чтб государство организует и растит в общении и совместности людей, — философия как высшая сила адекватно познает сред-ствами спекулятивного мышления. Все эти деятельности суть проявления одного и того же Субъекта; и все эти предметы суть один и тот же Предмет: это Божество, сознающее свою соб-ственную свободу; оно творит ее, имея вид человека, верного смыслу своей и Божией жизни.
Так раскрывается учение Гегеля о божественности государ-ства. Оно божественно потому, что представляет из себя реаль-ную действительность Божества в мире человеческой совмест-ности. Для того чтобы усмотреть это, следует иметь перед глазами не отдельные исторически данные явления государства, но идею его,2 т. е. трижды реальный и целостный мировой образ, в котором, по выражению Платона, „душа и тело вечно и перво-начально сплавлены вместе4*.3 Тогда действительно оказывается, что „Божественный дух имманентно проникает в мирское" 4 существование и „конкретно** насыщает его и живет в нем; 5 и эта жизнь Бога в земной жизни людей раскрывается в виде „образов нравственности*4. Государство божественно, как зрелый образ нравственности, ибо нравственность и есть „Божественный дух, живущий" в действительной наличности самосознания — в „народе и его индивидуумах". Народный дух есть „знающее и волящее себя Божественное", а государство есть его необходимая и совершенная форма.
Вот почему Гегель говорит, что Государство „есть божест-венная воля, как Дух, присутствующий и раскрывающий себя в действительный образ и организованный мир**. Государство есть „мир, который Дух создал себе", и потому его следует чтить, как „божественное на земле", а историю его постигать, как „путь Божий в мире". А так как в целостном „образе" каждая часть и каждая деталь проникнута Духом целого и от него получает свое содержание и значение, то „спекулятивная политика" слагается в учение о божественности всех учреж¬дений, необходимых в совершенном государстве. Вот откуда у Гегеля возникает возможность рассматривать „высшее правитель¬ство" как „явление Бога",12 государственное устройство — как „Божественное и пребывающее“, право монарха —как „осно-ванное на божественном авторитете44 1 и т. д. Истинная философия, по его убеждению, не только не уводит от Бога и государства,2 но приводит к признанию того, что божественный дух есть субстанция государства, а государство есть действитель-ность духа Божия на земле.
Таков общий и основной замысел Гегеля в учении о госу-дарстве. Оно задумано как зрелый и совершенный мировой образ и согласно этому должно быть начертано, силою спекулятивно-мыслящего воображения, на уровне „конкретной нравственности44 и „личной добродетели44. Однако это начертание естественно приводит к ряду серьезных затруднений. Спекулятивный фило-соф, утверждающий, что государство есть образ „свободной нрав-ственности44, „органического сращения44 индивидуальных душ, всеобщего „бескорыстия44, „доверия4' и патриотизма, не может закрывать себе глаза на то, что история слишком часто рисует государство прямо противоположными чертами: сколько раз политическая совместность людей вырождалась во всеобщее рас-пыление и деморализацию, в торжество своекорыстия и систему взаимного подозрения. . . Конечно, спекулятивная философия может отвести это возражение, ссылаясь на то, что именно во всех этих „случаях44 сущность государства сводилась к миниму¬му; Государства, может быть, не было там, где на месте органиче¬ского единства воцарялся хаос. Это означает, что далеко не всякое „государство44, осуществившееся в истории, может быть признано Государством в смысле спекулятивного образа, ибо история знает „несовершенные44 и „дурные44 государства,3 в ко¬торых „фиксировалось какое-нибудь противоположение44,4 и отдельные „стороны существования44 становились неудовлетвори¬тельными или совершенно вырождались.5 Такие государства име¬ют неполную реальность или несовершенную действительность,6 и хотя они все же не чужды „идее44 (ибо и в них индивидуумы повинуются некоему властвующему понятию44,7 однако „идея Государства44 остается в них еще не раскрытой 8 и они лишены истинной бесконечности.9 Их сущность следует понимать так, что Духу не удалось проработать стихию конкретного-эмпириче- ского и подчинить ее себе целиком: в них остается сфера, не поглощенная строем спекулятивной нравственности и не „осво-божденная44 до конца. Стихия эмпирической дискретности, т. е.
сила чувственного разъединения, которая должна быть принята и включена в самую ткань Государства, ибо оно есть, прежде всего, действительный образ мира, может не поддаться до конца объему, ритму и уровню спекулятивной Субстанции и тогда Государство останется в ряду „явлений" и не станет осуществ-лением „мирового образа".
Таково объяснение „несовершенного" и „дурного" государ-ства. Понятно, что в идее „совершенного" или „абсолютного" государства эмпирическая стихия преодолевается до конца как по объему человеческого состава, так и по ритму спекулятивной жизни, так, наконец, и по уровню духовного развития. Необ-ходимо прямо установить, что государство, в котором одно из этих условий отсутствует, есть, так или иначе, несовершенное государство, т. е. не „абсолютное", а относительное, не „бес-конечное", а „мирское и конечное":1 не „осуществленный образ", а „существующее явление".
И вот, если обратиться с этим критерием к тому „государ-ству", черты которого Гегель не раз пытался изобразить конк-ретно, то обнаружится, что оно скрывает в себе целый ряд „противоположностей" и „неудовлетворительных" сторон, и при-том таких, которые не случайны для него, но вытекают из самой его природы. Оказывается, что сущность государства состоит в том, чтобы быть ограниченным во всех трех отношениях: и по объему человеческого состава, и по ритму спекулятивной жизни, и по уровню духовного развития. „Абсолютное4* государство оста¬ется в этих ограничениях, несмотря на то что оно „абсолютное , но именно потому что оно „государство44. И если это так, то „идея" государства явится знаком, отмечающим не „победу44 Духа в человеке, а предел человеческого духа.
Основные черты государства, намеченные Гегелем в его позд-нейшем и наиболее зрелом трактате по философии права,2 принимают целый ряд компромиссов, осознанных, отмеченных и отчасти глубже освещенных в его ранних произведениях. Наличность этих компромиссов не мешает, однако, Гегелю ха-рактеризовать государство как осуществление „абсолютной нрав-ственности" и говорить о своем общем и основном замысле так, как если бы он нисколько не противоречил выполнению. Переход от первых частей его „Философии права44, в который уровень личной жизни все углубляется, очищается, совершенствуется,3 и, наконец, изливается в единую, совокупную жизнь „конкретной нравственности",4 к последней части, рисующей определенные черты государственного строя, вызывает в душе изучающего сложное чувство разочаровывающего провала и внутренней противоречивости; и только внимательный анализ, распутыва-ющий нити скрытых компромиссов, может объяснить это тяго-стное впечатление.
В общих чертах этот дефективный строй рисуется Гегелю так. В пределах одной и той же государственной общины нрав-ственность одновременно пребывает в трех различных состояниях: семьи, гражданского общества и политического единения (соб-ственно государства). Эти три состояния присущи каждому граж-данину, создавая вокруг него как бы концентрические социальные круги людей и необходимых отношений-обязанностей,1 так, что участие в бблыпем по объему и высшем по спекулятивному развитию круге предполагает участие в меньшем и низшем: только родившись и став членом семьи, человек может оказаться членом сословия и корпорации; только в качестве члена сословия и корпорации человек становится гражданином и участвует в государственной жизни.2 Сами же по себе эти круги относятся друг к другу как единичное (семья) к особенному (гражданское общество) и ко Всеобщему (государство), так что дух Всеобщего составляет живую сущность особенного и единичного; дух Все-общего и особенного составляет живую сущность единичного; а единичное и особенное входят во Всеобщее как его живые части. Так семья есть живое видоизменение сословно-корпоративного и государственйого духа, и в то же время — живая ячейка го-сударственной ткани.
Семья есть „естественная" и наименьшая форма „нравствен¬ной субстанции44.3 Участники семьи осуществляют „конкретную44 жизнь силою „ощущения44 4 и „чувства44 — любви (дефект мысли), и каждый из них, испытывая свою индивидуальность только через эту связь, является органическим „сочленом44 семейного союза. Силою любви члены ведут не изолированную жизнь, но каждый находит себя и свое значение в духе каждого другого члена: семья есть сращенное единство, „всеобщее и длящееся лицо44. Сущность семьи утверждается в браке; ее внешнее су¬ществование — в семейном имуществе; ее завершение — в рож¬дении и воспитании детей.
Брак есть непосредственное нравственное отношение муж-чины и женщины, объединившихся силою интимного, любовного настроения в „тотальность44 жизни.11 Сущность брака не опре-деляется ни инстинктивным влечением (это дало бы торжество конкретному-эмпирическому), ни договорным соглашением (это дало бы торжество абстрактному-формальному); 1 но творческим, сознательным одухотворением естественной склонности и внеш-него соития людей. Нравственная природа брака состоит в соз-нании конкретного единства мужа и жены как субстанциальной жизненной цели; естественному влечению предназначено погас-нуть в удовлетворении, а духовной связи — вступить в свои субстанциальные права. Тогда в браке возникает „отождеств-ление личностей", освобождающих себя в субстанциальном са-мосознании и осуществляется нравственный дух семьи, пред-носящийся ее членам в религиозном образе „пенатов44. В этом целостном и нераздельном взаимном самопредании, предполага-ющем строгое единобрачие, лежит условие нравственного приятия и одухотворяющего подчинения чувственного элемента, и, сле-довательно, условие истинной „конкретизации44 сторон. Такой союз, закрепленный торжественным объявлением согласия и признанный семьей и общиной, остается духовно-нерасторжи- мым. Однако примесь конкретного-эмпирического элемента — „естественной случайности44 и „внутреннего произвола44 10 — оставляет эту нерасторжимость брака в сфере „должного44 11 и заставляет признать за „третьим нравственным авторитетом44 право „констатировать44 „тотальное отчуждение44 сторон и рас-падение брачного союза.1
„Всеобщее длящееся лицо44 семьи нуждается в обеспеченном владении и имуществе, общем всей семье в целом и исключа-ющем единичную собственность отдельных членов.13 В этом коммунизме выражается духовная конкретность семьи, приуча-ющая единичное своекорыстие ее членов к нравственной жизни, — к заботе об „общем44 к труду во имя его.14 Но так как имущество семьи принадлежит всем и каждому из ее членов, а ведается и .управляется отцом семейства,15 то эмпирическая не-посредственность „нравственного настроения44 и возможность произвола делает и это отношение источником разногласий и дискретных коллизий;16 это относится особенно к вопросу о завещаниях, где „нравственный момент44 является „очень расп-лывчатым44.17
В детях единство семьи получает самостоятельное и пред-метное выражение: оно закрепляется вещественно, во внешнем мире, и духовно, в создании новых свободных существ.1 Родители любят в детях адекватное явление своей взаимной любви, ставшей субстанцией их собственной жизни,2 и воспитывают их, как естественное продолжение семейного духа. Это воспитание состоит в постепенном подъятии „всеобщего" в сознание и волю детей, причем „устрашающее" действие наказаний должно сломить их естественное своеволие и приучить их к первона-чальному самоотречению. Душа ребенка приучается в семье к непосредственному, свободному от противоположения единству нравственного бытия, к жизни в послушании, доверии и любви; она постепенно приобретает самостоятельность, характер свобод¬ной личности и способность выйти из единства семьи, с тем, чтобы положить начало новому семейному союзу.
Таким образом, семья естественно „разбредается" на мно-жество семей, т. е. „самостоятельных конкретных лиц", внешних и чуждых друг другу. Через это в государстве открывается состояние „дифференции" и разброда: множество обособленных групп, внутренне связанных со всеобщим, но не связанных между собою, ведут жизнь разъединенную и не конкретную, а потому и не нравственную; нравственность как целостная форма жизни „утрачивается" и становится несовершенным „явлением", в котором духовная сущность лишь „просвечивает", слагая его формальную основу, но не владея им целиком. В ткани госу¬дарственной жизни вспыхивает начало эмпирического атомизма и своекорыстной особенности, т. е. стихия, противоположная разуму 1 и государству; приходится непрерывно работать для того, чтобы свести эту разбредающуюся массу субъективных потребностей, актов произвола, дурных случайностей и личного усмотрения 16 к гармоническому состоянию.17 Это преодоление осуществляется на пути разнуздания: все „особенности" получают свободу разойтись во все стороны 18 в погоне за своекорыстными целями, и нравственность затеривается в этих крайних эксцес¬сах.19 Но каждая ячейка, каждое „частное лицо", преследующее свой собственный интерес,20 оказывается в сплетении с такими же личными интересами других ячеек и „частных лиц": эти интересы, сталкиваясь, удовлетворяются друг через друга, нуж¬даются друг в друге 1 и образуют систему взаимной „всесторонней зависимости",2 подчиненную дурной эмпирической необходи-мости 3 и произвольным соглашениям. Оказывается, что каждый, заботясь только о себе, делает то, что нужно и другим, и так или иначе удовлетворяет чужие потребности, не зная о том и не стремясь к тому. В этом и обнаруживается „внутренняя необходимость", осуществляемая всеобщим, „идеею“ во внешнем явлении:4 разброд единичностей, для того чтобы существовать, вынужден, volens nolens, творить закон Всеобщности, ибо она есть скрытая „основа“, „сила“ и его „последняя цель“.5
Своекорыстие приводит людей к тому, что они начинают понимать наличность общего им интереса и объединяться для его осуществления: создается служение общему и начинается одухотворение грубого интереса.6 Страдание в разброде застав¬ляет их осознать ту всеобщую основу, в пределах которой они разбрелись, и подняться к ней, как своей „истине и положитель-ной действительности“.7 Последним словом гражданского обще-ства будет организация „формальной свободы" и „формальной всеобщности",8 т. е. государственного правопорядка и системы хозяйственной жизни.9
Итак, жизнь гражданского общества есть прежде всего „система потребностей".10 Эта живая система развивается, индивидуализируется и утончается, заполняя горизонт души и превращая человека в „совокупность потребностей“.11 Это за-ставляет его совершить освобождающую „рефлексию" в себя, отделить себя от своих нужд и противопоставить им начало внутреннего произволения и организующего труда.
Жизнь гражданского общества как система хозяйственного труда посвящена не только „формированию" естественного „ма-териала", но и подготовке человеческих умений и способно-стей, т. е. практическому и теоретическому образованию. По-являются машины, специализация и разделение труда, завер-шающее взаимную зависимость и связанность людей друг с другом: создается система хозяйственного взаимопитания и заинтересованность каждого в труде и в имуществе всех осталь-ных.
Жизнь гражданского общества как система имущественных состояний приводит к созданию „всеобщего имущества" (наци- оналыюго богатства), слагающегося из „особенных44 „состояний44, т. е. принадлежащих отдельным людям капиталов и умений.1 Эти личные „состояния44, различные от природы, рождения и развития, и подверженные влиянию случая, делают людей по необходимости неравными, а это неравенство делит все граж¬данское общество на „системы44 или „массы44, получающие пос¬тепенно характер различных сословий.2
Принадлежность к тому или другому сословию определяется не только рождением и обстоятельствами, но в конечном счете субъективным мнением и произволом, скрывающим, однако, за собою внутреннюю жизненную необходимость. Индивидууму необходимо принадлежать к известному сословию потому, что только через это он получает свою „особенную44 действительность и нравственную объективность: сюда ведет его не только удов-летворение потребностей, но и необходимость приобщиться „организму целого44, „сословной чести44 и „добропорядочности44, необходимость получить какое-нибудь значение в „признании44 других и в политической жизни государства.
Таких сословий три.
Субстанциальное или непосредственное сословие живет зем-левладением и земледелием; оно причастно непосредственной нравственности, покоящейся на семейных отношениях и на до-верии, и слагающей поэтому в его пределах спокойный и урав-новешенный дух „конкретной всеобщности44.
Формальное, или промышленное, сословие живет „формиро-ванием естественного продукта44; основа его существования в его труде, рефлексии и рассудке, а также в обмене с другими группами. Это сословие ремесленников, фабрикантов и торгов¬цев,10 накапливая богатство собственными силами,п вынашивает независимое самочувствие 12 и быстро приходит к развитию кор¬поративной жизни,13 к требованию свободы и порядка.14 А между тем богатство порождает бедность и бедняков, лишенных чести трудом зарабатывать свое существование; 15 они вынашивают внутренний протест против богатых, против общества и прави¬тельства, и превращаются в бунтующую чернь16 (начало эмпирического распыления).
Всеобщее сословие живет „всеобщими интересами44 общест¬ва 17 и деятельность его посвящена государству. Оно представ¬ляет собою служилый класс (чиновники и военные *), и „частный интерес" его членов находит себе удовлетворение в их труде на пользу Всеобщего. Этот класс стоит ,в зависимости от государ-ства, и должен быть избавлен от низшей, хозяйственной работы и обеспечен или частною собственностью или жалованием.
Сословное деление общества, покоясь на различиях в „иму-ществе" и „состоянии", нуждается в организованной охране собственности, т. е. в юридической защите лица и его прав Эта защита слагается так, что „право само по себе" фор¬мулируется мыслью и получает форму закона; законы, уста¬навливающие основные принципы „правого" и доступные каж¬дому в виде кодекса, вступают в жизнь на пути применения, и в частности, наказания преступников, попирающих „всеобщее дело"; применение общих законов к единичным случаям явля¬ется делом суда, творящего правосудие с соблюдением надле¬жащих гарантий и отыскивающего тождество между принци¬пом закона, зрелым правосознанием судьи и незрелым (может быть, больным) правосознанием предстоящего субъекта (тяжу¬щегося или преступника). Этим путем гражданское общество осуществляет свое высшее призвание — абстрактное „правотвор¬чество" (Rechtspflege), предоставляя полиции и корпорации пол¬ноту жизненного правоосуществления в обширном и неопреде¬ленном объеме бытовых деталей.
Полиция обслуживает жизнь общества извне и со стороны, поддерживая благоприятный праву общественный порядок: она предотвращает вредоносные случайности; устраняя все, что ей представляется опасным и подозрительным (сфера усмотрения, сдержанного добрыми нравами); 10~ она поддерживает нена-рушимую личную и имущественную безопасность,11 организует общеполезные работы, обеспечивает заработок неимущим, ведет надзор за семейным воспитанием, корпорацией и церковными организациями, организует благотворительность, пресекает чрез-мерное обогащение и появление черни, заботится о развитии внешней торговли и колонизации.12 Она превращает этим граж-данское общество в подобие „всеобщей семьи"13 и вносит в его жизнь дух упорядоченного единства.14
Делом корпорации является правовое осуществление особен-ных интересов через общественную самодеятельность: нравст-венные силы общества проявляются здесь „имманентно".1 Кор-поративная жизнь свойственна преимущественно промышленно-му сословию; она превращает своекорыстные цели его членов, через объединение, в общественное дело: 2 индивидуум, вступая в корпорацию, приобщается духу конкретного единения и приуча-ется к относительно-бескорыстному служению; 3 в этом „добро- порядочном“ служении — он приобретает себе заслугу и „честь44 4 и воспитывается к высшему и истинному бескорыстию политиче-ской жизни. Семья, воспитывая в душе „стыд44, и корпорация, приучая душу к чувству „чести“, являют сбою две опоры госу-дарственного бытия;5 а государство остается их всеобщей основой, целью и действительностью.
Государство есть

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: