ПРАВО

Время: 22-02-2013, 14:12 Просмотров: 899 Автор: antonin
    
ПРАВО
Можно установить в науке как общее правило, что сущность вопроса и характер его постановки предопределяют собою со-держание отвечающей теории и притом, чем сильнее и зрелее мысль ученого, тем эта связь между вопросом и ответом ока-зывается теснее и глубже. Философия права Гегеля является тому поучительным примером. Комментатор и критик будут рисковать непониманием ее до тех пор, пока не вскроют с полной ясностью самую проблему, поставленную Гегелем. А проблема его вырастает из глубоких корней его общего метафизического воззрения.
Философия права Гегеля есть зрелый и естественный плод его метафизики. Вся сложность, вся тяжеловесность и вся са¬мобытная глубина его философии перенесены им и в эту область, и в результате один из наиболее сложных предметов научного знания получил самое необычайное и явно переобремененное истолкование. Эта необычайность выражается уже в том, что Гегель пользуется основными терминами юриспруденции в со-вершенно своеобразном и трудно уловимом значении, так что мыслителю-юристу, требующему от своих построений прежде всего граненой ясности и строгой определенности, все это учение может показаться сначала бесплодной и ненаучной фантазией.
Интуитивный подход, предпринятый из логических и ме-тафизических основ его учения, может, однако, пролить много света на эту своеобразную теорию и обнаружить ее плодотворную глубину. Эта глубина определяется тем, что Гегель трактует право и нравственность, исходя из особого предметного опыта, но сосредоточивается при этом не на данных привычного юристу и общедоступного, повседневного правового опыта, а на „ду-ховной" сущности и на „духовном" значении правовых и нрав-ственных состояний.
В качестве истинного философа Гегель видит в праве, нрав-ственности и государстве, как и во всем другом, то, что дает ему его предметный опыт. Это означает, что „дедукция" и „конструкция", в смысле логического выведения из априорных определений, составляют лишь внешнюю методическую види-мость его философии права. Все основное содержание его теории добыто путем опытного исследования, и в этом он остается верен себе как в логике, психологии, эстетике, так и в науке права. Однако здесь возможны недоразумения.
Опыт, которым движется и на основании которого создается философия Гегеля, не есть опыт в обычном смысле этого слова. Он сам знает о „неэмпирическом" характере своей философии права и настаивает на нем открыто и принципиально. Если в основу науки права положить эмпирическое наблюдение и рассудочное мышление 2 о добытом материале, то получится не истинная, не философская наука. Такое наблюдение неизбежно отправлялось бы от эмпирического многообразия правовых и нравственных явлений,3 регистрируя их и затем подвергая их содержание формальной обработке. Историческую индукцию Ге¬гель считает прообразом такого пути; но именно она-то и неприемлема для него по общим и принципиальным основаниям.
Эмпирическое наблюдение распыляет все события мира, рас-сматривая их как случайные агрегаты разрозненных, единичных деталей.4 Но это значит, что оно ослеплено внешней, иллюзорной видимостью божественной жизни и гонится за миражем. Эмпирическая история пытается установить причинную связь в этих событиях. Но это означает, что она подводит видимую поверхность явлений под рассудочные категории, как это разъ-яснено у Канта, и утешается мнимой необходимостью случайных связей. Эмпирическая наука завершается системой абстрактных понятий, и понятия ее утрачивают живое, предметное содержание в абсолютных отрывах и противопоставлениях. Одним словом, здесь, как и везде, „опыт“ Гегеля не есть эмпирический опыт, и „мышление Гегеля не есть рассудочное мышление.
И тем не менее его философия права ‘есть результат опыта, раскрытый мыслью. Этот опыт есть самодеятельный, внутренний опыт, спекулятивно очищенный, выношенный и выстраданный самим Гегелем, и вслед затем раскрытый им, но, конечно, не в виде психологического описания или субъективного излияния, а в виде философского анализа-синтеза, выполненного над пред-метным содержанием опыта. Гегель сам рассказывает об этом методе познания в „Философии Духа“, в главе, посвященной „интеллигенции",2 и метод его может быть охарактеризован как метод „художественного мышления", или, вернее, „мыслящей интуиции", или как метод „предметного усвоения", или, наконец, как метод философского опыта.3 Следуя этому методу, Гегель собирает всю энергию своей мысли, проникнутой воображением и очищенной от „субъективной рефлексии",4 и посвящает ее интуитивному „отождествлению" с содержанием представшего ему предмета и, соответственно, „усвоению" его. Это необходимо ему для того, чтобы овладеть познаваемым содержанием и вскрыть за его неразумным обличием подлинный духовный смысл. Каждый предмет, если он чего-нибудь стоит и сколько-нибудь объективен, имеет свое духовное значение и назначение; это значит, что существенный состав его занимает свое определенное и необходимое место в едином спекулятивном ряду божественного восхождения. Человеческая мысль, философствуя, имеет задачу: указать посредством интуитивного и мыслящего раскрытия каж¬дому предмету его разумную сущность и его место в едином ряду божественной жизни.
Философия права должна выполнить ту же задачу в своей области. Она должна „предметно усвоить" сущность права, мо-рали, нравственности, добродетели и государства, раскрыть их духовное значение и назначение и указать им их место в ряду самоосвобождения духа. Разумная сущность их, которая должна быть раскрыта философией, не придумывается apriori, не добы-вается абстракцией и не вкладывается в них извне; напротив, она уже присуща им, она скрыта в них, она есть их „по себе сущая" (an sich seiend) разумность. Философия права должна сделать ее открытой, осознанной, „для себя сущей" разумностью; она должна понять их смысл, „высказать" их Понятие, установить и утвердить их Логос. А для этого необходимо предоставить силы своей души разуму предмета, чтобы он мог в них раскрыться.
Именно так Гегель и формулирует задачу философии права: следует обратиться вниманием к разуму предмета и предоставить ему самому развить свое содержание; философ будет только „наблюдать" за имманентным развитием предмета. Это будет, если угодно, „дедукция"; но не историческая,3 как у эмпириков, и не рассудочная, как у Канта 4 и у Фихте,5 и не геометрическая,6 как у Спинозы, а спекулятивная: Понятие, т. е. разумное содержание предмета, состоявшись в душе философа, само разовь-ет из себя свое содержание.7 Это будет, если угодно, „интуитивное" построение; но не плод сердечных пожеланий, или прекраснодушия, или вдохновения,8 или субъективного „ус-мотрения", а создание предметной интуиции, или, выражаясь спекулятивно, продукт мыслящего самосозерцания, осуществлен-ного самим Понятием. В „Философии права“ это будет само-созерцание и самораскрытие свободной воли.
Это не значит, что Гегель совсем отрицает эмпирическое и рассудочное правопознание; нет, он только признает за ними вторичное, подчиненное значение. Философское рассмотрение и историческое объяснение права имеют различные задачи, и каж-дое из них имеет свою „сферу" действия.10 Постольку они могут сохранять взаимно безразличное отношение. Историческое изу-чение права имеет свои заслуги и подлежит самостоятельной проверке; философия может не касаться его, поскольку оно не выдает своего „объяснения" за духовное оправдание или за безусловное обоснование.12 Эмпирия и рассудок не должны пре-вышать свою компетенцию, иначе философии придется указать им их задачу. Однако истЬрическое рассмотрение несомненно выигрывает, если опирается в своих суждениях на философскую точку зрения:13 оку историка становится доступной подлинная разумность права и политического бытия.14
Естественно, что сущность этого философского метода опре-деляется учением о „разумной действительности", т. е. о том, что божественный разум есть подлинная сущность всех действительных „явлений“ и „образов“ мира. Поэтому изоб¬разить право, нравственность и государство, как „действитель¬ные" и потому „разумные" мировые образы; как необходимые видоизменения Божества, освобождающего себя в мире; как со-стояния „свободы", т. е. самоопределяющейся человеческой воли, — значит разрешить задачу философии права и указать эмпирическому правоведению основу для более глубокого понимания предмета.
Эта задача определяет собою основные черты философии права Гегеля.
Он посвящает свое исследование „действительному" и в то же время „разумному" праву и называет его „естественным правом" (Naturrecht). Это название не указывает на „естествен¬ное" или природное происхождение права, или на связь его с воображаемым,1 „естественным состоянием": такое состояние, если бы оно когда-нибудь существовало, являло бы порядок насилия и бесправия, и самое верное, что можно было бы сказать о нем, сказано уже Гоббсом: необходимо положить ему конец.2 „Естественное право" как право есть создание человека,3 а не природы; „естественно" же оно потому, что оно определяется „природою самого предмета“, т. е. Понятием,4 и притом именно свободною волею. Естественное право есть „право разума" или „разумное право",5 а так как разум есть достояние философии, то оно может быть названо „философским правом".6 Это совсем не означает, что оно есть „должное право", в противоположность „положительному" праву. Философия не занимается дедукцией „должного", построением „норм" или начертанием идеалов.7 Она понимает сущее, подлинно реальный предмет. Поэтому не-правильно противопоставлять естественное право как „идеаль-ное" положительному, как „реальному".8 Реально именно не „должное" право и не исторически установленное и применяю-щееся право, но право естественное. Оно реально потому, что оно есть особое состояние божественной субстанции — Духа, восходящего к свободе, под видом человеческой воли.
Было бы недостаточно сказать, что естественное право есть безусловная сущность положительного права; оно есть, прежде всего, модификация абсолютной сущности мира вообще. Дух, определяя себя к свободе и достигнув субъективно-зрелого сос-тояния — разумной воли, придает себе характер права. Это озна-чает, что право есть одна из необходимых ступеней Духа, в его метаморфозе. „Право" есть первое определение субъективного духа, вступившего в объективную сферу; это есть „дух в виде права“ или „правовое состояние духа“. Поэтому естественное право не только реально, но имеет существенную абсолютную реальность.
То, что Гегель разумеет, говоря о естественном праве, следует представлять себе, прежде всего, как внутреннюю,1 смысловую 2 сущность 3 положительного права; это есть всеобщая логическая основа, как бы категориальный или принципиальный остов вся-кого права как такового. Отсюда вытекает, что всякое „положительное право“ содержит в себе „естественное право" как свою родовую сущность и является ее специфическим видо¬вым определением; всеобщее же, родовое присутствует всегда во всех своих особенных и единичных видоизменениях.
Однако это „присутствие** естественного права в положитель¬ном не следует представлять себе по отвлеченной, рассудочной схеме обычной логики. Если местами у Гегеля выступает на первый план такое соотношение, то это является для него самого непо¬следовательностью и отпадением. Отношение естественного права к положительному следует представлять себе в спекулятивном порядке: естественное право есть всеобщность, творчески осуще¬ствляющая себя в единичных, положительных правопорядках и включающая их в себя в качестве своих живых видоизменений. Само собою разумеется, что „единичные" правопорядки входят в естественное право лишь в меру своей духовной верности.
Итак, естественное право есть всеобщая, живая сущность права, осуществляющая себя в положительных правопорядках. Это есть реальный Логос права. Это — Право, 'которое есть всюду, где является право. Но то, что есть, есть Разум. Поэтому естественное право разумно. Осуществляясь в единичных, национальных пра¬вопорядках, оно как сущность приобщается существованию и становится действительным. Поэтому естественное право разумно и действительно. Оно есть Разум в состоянии мирового осуще¬ствления или всеобщий смысл права, создающий себе более или менее успешно систему единичных явлений.
Вот почему Гегель говорит, что „естественное право" есть нечто „действительное и наличное", а не „потустороннее"; оно не только реально как нечто „абсолютное", как „божественное“ в истории человечества; но оно и действительно, как явля¬ющаяся сущность, как существующий единичный правопорядок, как положительное право известной эпохи и нации.
Понятно, что „право" оказывается причастным всем трем видам „бытия" :в реальности, т. е. Понятию, Разуму или Логосу;
действительности, т. е. единичному, в данном случае социаль- но-историческому, явлению Разума; и наконец, существованию как необходимой иррациональной форме исторического бытия. Это означает, что „право“, как и все остальное в мире, имеет двойной состав: спекулятивно-разумный и эмпирически-ирра- циональный. Сочетание „спекулятивного" и „эмпирического" слагает тот уровень действительности, в котором живет чело¬век, творящий право.
Поэтому, когда Гегель говорит о естественном праве, он разумеет известные состояния божественного Духа, живущего в виде человеческой воли; эти состояния спекулятивно-необ¬ходимы и потому разумно-обоснованы, действительны и, сле¬довательно, осуществлены в мире эмпирического бывания. Вы¬ражая это в обычных терминах, можно сказать, что каждый естественно-правовой институт, рассматриваемый Гегелем, есть состояние человеческой души, через которое она, т. е. душа, должна пройти и, действительно, проходит, для того чтобы испы¬тать себя живою частью народного духа; такое состояние, в своей сущности, предносится Гегелем как спекулятивно вообра¬жаемая реальность, основные черты которой имеются налицо во всех одноименных явлениях социально-исторической „дей¬ствительности“; эти черты могут быть в них налицо или целиком, или отчасти, и каждый раз одноименное явление разу¬меется Гегелем лишь постольку, поскольку оно обладает этими чертами, лишь постольку, поскольку оно „разумно". Это можно выразить и так, что „естественное право" есть нечто, подлежащее осуществлению в каждой душе и в каждом человеческом обще¬стве, и, постольку оно есть нечто „должное". Однако в том же смысле следует признать „должным" каждое необходимое со¬стояние освобождающегося духа: и сознание, и самосознание, и интеллигенцию, и волю и т. д. Но категория „долженствования" вообще получает свое настоящее значение лишь в противопо-ставлении реальному процессу, а именно в этом-то противопо-ставлении мысль Гегеля не движется и не определяет понятий. Поэтому „естественное право", как и все остальные состояния духа, не только „подлежит" осуществлению, но и реально осу-ществляется. И мир социально-исторической действительности всегда имеется в виду „Философией права" лишь в ту меру, в какую он осуществил в себе „надлежащую" объективную свободу.
В этом состоит реализм философии права. Ясно, что этот реализм имеет оптимистическую окраску, метафизическое зна-чение и психологическое истолкование.
Оптимизм или познавательный аристократизм Гегеля состоит в том, что он рассматривает и имеет в виду не столько правовые „явления", сколько правовые „образы". Каждый раз, как он говорит „право", „государство", „правительство" и т. д., он имеет в виду не выродившееся право, не разлагающееся государство и не развращенное правительство, но явление, стоящее „на высоте", т. е. уже не „явление", а „образ". Мимо¬ходом он касается и „явлений", как для того, чтобы установить наличность в них существенной разумности, так и для того, чтобы отметить их несовершенство. Но собственным предметом его остается всегда „образ". Это означает, что каждый рас¬сматриваемый правовой институт разумеется им как зрелое осу¬ществление естественно-правовой разумности в виде положи¬тельного права и правопорядка. Право, собственность, договор, семья, партия, государство суть для него не отрешенные, ме¬тафизические идеи (наподобие „идей" Платона), и не сверхв- ременные схемы; нет, в „конкретных" науках Гегель ближе к Аристотелю: он не отрывает „идею" от „явления" и мыслит „всеобщее" в его временном мировом осуществлении. „Образ" есть осуществившаяся победа идеи, т. е. естественного права; но такое осуществление предполагает, что эмпирические, вре¬менные условия приняли в себя и целостно воспроизвели разум¬ную, спекулятивную сущность идеи: образ есть зрелое осущест¬вление естественного права, принявшего вид живого правопо¬рядка. Можно условно признать, что естественно-правовой образ есть „идеал", воображаемый мыслящим воображением; однако с тою оговоркою, что этот идеал и сам по себе метафизически- реален и, далее, воображен в своем эмпирическом осуществлении. Это не значит, что Гегель всегда разумеет определенный единичный правопорядок, исторически осуществленный каким- нибудь народом; известно, что такое конкретно-историческое ориентирование было ему не чуждо, причем мысль его тяготела сначала к греческой общине, а потом к современному ему государству послереволюционного периода;2 однако принципиаль-но говоря, его естественно-правовые „образы" сохраняют харак¬тер „идеально типический". Он говорит об идеальном „образе", который воображает и мыслит, как состоявшийся в общих, типических условиях эмпирического существования; и в этом он остается верен основному методу своих „конкретных" наук. Это и дает ему возможность пользоваться своими „образами" как критериями ценности, определяющими совершенство явлений; видеть в них мерило метафизической реальности; и предлагать их в качестве категорий для эмпирического изучения истории. При этом следует иметь в виду, что эти „образы44 при всех оборотах исследования сохраняют, во-первых, свое само-довлеющее значение „спекулятивно необходимых ступеней Ду¬ха44 и, во-вторых, свою творческую действительность в мире, ибо они остаются незримыми и невесомыми деятелями, бессоз-нательно сообщающимися людским душам и направляющими их к свободе. Естественное право Гегеля в качестве родовой, все-общей сущности права оказывается единым для всех времен и народов, подобно тому, как един мировой Дух и едино Божество. Но в раскрытом, космически „действительном“ виде своем есте-ственное право есть органическая система многих различных и своеобразных, „единичных44 правопорядков, выношенных и осуществленных различными народами.
Таков классический „аристократизм44, присущий Философии права Гегеля. Она посвящена „образу44 Бога в мире: совершен-ному, идеальному состоянию, осуществившемуся в общих ус-ловиях конкретной эмпирии и раскрывшему подлинную природу тех метафизических сил, которые движут историю человека. Гегель и в философии права остается певцом духа-победителя: Бога, победоносно освобождающего себя в мире.
Отсюда и возникает то метафизическое значение, которое присуще в его учении всем правовым понятиям. Вся обычная сложность правового явления как предмета научного знания выступает у Гегеля не только не расчлененной, но еще насы-щенной метафизическим значением. То, что он называет „пра-вом44, невозможно подвести ни под понятие права в объективном смысле (правовая норма), ни под понятие права в субъективном смысле (полномочие, обязанность, запретность); это есть правое состояние: вначале — субъективный status, в дальнейшем — пра-воотношение, в смысле встречи субъективных волений. Право есть для Гегеля особое состояние человеческого духа, значение которого определяется всегда тем, что оно есть состояние боже-ственного Духа. Благодаря такому трактованию каждый право¬вой институт получает свое место в восходящем ряду, низшим членом которого является „пустое пространство44, а высшим — „абсолютная философия44. Единым и общим началом для всего ряда остается „Абсолютное в процессе самоосвобождения от ино-бытия44; от него-то каждый правовой институт получает свое сверхюридическое значение и предстает как необходимый status Духа, творящего свою свободу. Именно в этом абсолютном содержании права Гегель видит его сущность и поэтому низводит специфический предмет юриспруденции до простого „знака44, до эмпирического „символа44 Духа. Право как „знак44 Духа есть бесспорно необходимый и разумный, действительный и неиска-жающий modus essendi; однако юрист, естественно, лишь с трудом узнает свой предмет в этом метафизически-перенасы- щенном трактовании. Каждый правовой институт оказывается причастным Богу и „хаосуон есть видоизменение „свободы44; он мыслится по законам спекулятивного развития: реальности, всеобщности, диалектики и конкретности, и в то же время он воображается в условиях человеческой эмпирической жизни. Понятно, что Философия права Гегеля стоит постоянно перед двумя опасностями: упростить и депотенцировать „Идею44 и упустить specificum юридического предмета.
Последняя опасность обостряется особенно потому, что ме-тафизическое содержание права и государства истолковывается Гегелем психологически. Каждый правовой институт рассматри-вается им как особое состояние воли} т. е. основной разумной и творческой силы человеческого духа. Каждый „образ44 его философии права может быть правильно понят только тогда, если будет раскрыта его волевая природа. Все ступени „объектив¬ного духа44 слагаются в элементе субъективно-зрелой воли,2 покидающей свою субъективную замкнутость и выходящей в сферу „социальной встречи44.3
Но именно поэтому психологизм Гегеля не следует истолко-вывать ни „эмпирически44, ни „субъективистически44. Правда, воля есть энергия или сила души в ее углубленном и нерасчле- ненном (т. е. преодолевшем свое расчленение) виде. Но если вывести отсюда, что право, в понимании Гегеля, оказывается силой, то эта сила есть метафизическая сила духа. Точно так же с виду воля есть состояние единичной человеческой души; однако по существу она есть всеобщая воля, сохраняющая свою всеобщую природу и в единичной, субъективной воле человека. И если право, в понимании Гегеля, оказывается волей, то это есть всеобщая воля народного духа. Психологизм его философии права есть своеобразный метафизический психологизм и притом психологизм не метода (метод остается интуитивно-диалекти- чески-спекулятивным), а предмета.
Таковы основные черты его „естественного права44. Ясно уже, что он пользуется термином „права44 в более широком смысле, чем это делают юристы; в своих определениях он сознательно выходит далеко за пределы „ограниченного юридического пра-ва44,4 характеризуя его как „формальное44. Таким образом, то, что обычно называется „правом44, является лишь первою и низшею ступенью в системе „естественно-правовых44 опреде¬лений. Система объективного духа объемлет три ступени: во- первых, так называемое абстрактное право, во-вторых, сферу морали и, в-третьих, всю сферу нравственности, которая, в свою очередь, включает в себя строй семьи, гражданского обще¬ства и государства. В таком обширном значении „право44 ока¬зывается как бы общим, родовым понятием для „абстрактного права44, „морали44 и „нравственности44, и, естественно, встает вопрос, в чем же Гегель видит основную сущность „права во¬обще“, явно совпадающего с естественным правом.
„Наука о праве есть часть философии“-1 Поэтому она имеет „определенный исходный пункт, который есть результат и истина того, что предшествует и что составляет так называемое доказательство44 исходного пункта.2 Это означает, что первое и основное „понятие права лежит, по своему развитию (Werden), вне науки о праве44, что „дедукция его предполагается44 готовой и „должна быть принята, как данная44.3 Философия права начина-ет тем, чем кончила философия „субъективного духа44, так что последнее звено предшествующего развития совпадает с первым -звеном нового ряда.
Согласно этому, право есть не что иное, как существование (собств. наличное бытие) свободной воли.4 Всюду, где живет свободная воля, хотя бы в своем первоначальном, субъективном виде, есть право; и, точно так же, наличное бытие (Dasein) мож£т быть правом только „на основании свободной суб¬станциальной воли44.5
Это означает, что право есть не „норма44, но как бы „нор-мальное бытие человеческого духа44; право есть правое сущест-вование воли, правильный способ ее жизни, или правильное состояние человеческой души. Право,не есть „полномочие44, но правому состоянию воли присущи обоснованные правые притя-зания. Гегель называет правом все, что скрывает в себе „зрелое44 состояние человеческого духа.
Отсюда ясно, что в „праве44 Гегель видит, прежде всего, известную утверждаемую „ценность44, или, если угодно, некое объективно значащее достоинство. Но эту ценность он берет не в аспекте долженствования, а в аспекте бытия, и притом именно как живое творческое начало. Право есть для него не „ценное44, а „ценность44, т. е. живая, объективно-достойная реальность: воля человека или воля людей. При этом ее объективное достоинство основывается не на соответствии ее с содержанием внешне установленной нормы, и не на предусмот¬ренном или допущенном акте субъективного изволения, как
1 Recht. 23. Курсив Гегеля. 2 Ibidem. Курсив Гегеля. 3 Recht. 23. Курсив Гегеля. 4 „Dasein des frelen Willens“: Enc. III. 377. 377. Recht. 63. 5 „Dasein 1st ein Recht. nur auf den Grund des frelen substantiellen Willens":
Enc. III. 377.
обычно считается в юриспруденции; но исключительно на ду-ховных свойствах, которые она приобретает сама в своем внутреннем самоопределении.
Для того чтобы состояние человеческого духа стало „правым состоянием44 или „правом44, необходимо, чтобы дух определил себя как „свободную волю44 и действительно созрел до свободного состояния. Это значит, что человеческая душа должна определить себя как единую и цельную разумную страсть, ищущую полного удовлетворения своей разумной и благой природе, т. е. стре-мящуюся создать полную свободу от инобытия и неразумия.1 Такое состояние души, именуемое „свободною волею", есть всегда правое состояние, или „право"; а притязания „свободной воли44 суть правые притязания, или ее „права".2 Но так как свободная воля в своем самоопределении и раскрытии проводит себя через целый ряд все более свободных состояний, для которых исходный пункт „субъективно зрелой воли44 составляет лишь existenz minimum, то „право44 является как бы общей родовой сущностью всех естественно-правовых состояний, ибо каждая ступень „объективного духа44 есть видоизменение свободной воли, есть модификация ее сущности.
Отсюда ясно, на каком духовно высоком уровне разверты-вается философия права Гегеля. Если учесть целиком его ука¬зания на природу „субъективно свободной воли44, то „право44 окажется порождением действительной душевно-духовной — интеллектуальной и волевой — зрелости. Право вообще слагается на почве духовного, и свобода составляет его субстанцию.3 Весь ряд естественно-правовых определений создается разумною во-лею, т. е. „самосознанием, которое посредством мысли постигло себя как сущность и тем самым очистило себя от случайного и неистинного44.4 Это есть „свобода44, которая осознала свою природу и осуществляет себя объективно; это есть существо-вание „абсолютного понятия44, действительность „истинно-бес- конечного44 7 — предстоящая Идея. Такая воля есть субъективно созревшая „истина44, самоопределяющийся разум, или добро, как сокровенная сущность воли.10 Такая воля и есть „право44.1
Это не значит, что все люди, живущие в правовых общинах, сознают свою высокую природу или умеют последовательно осу-ществлять ее. Однако, с одной стороны, осуществленный „образ права44 требует именно такой зрелости духа. С другой стороны, всякий человек в глубине души своей, внутренне и сокровенно, всегда разумен и свободен, даже тогда, когда он в своих по¬ступках заблуждается и падает. Вместе с Шафтсбери, Лейбницем и Руссо Гегель отправляется от того, что корень человеческого духа искони направлен на благо; человек, по са¬мой природе своей, ищет разумом блага и определяется им. В глазах Гегеля это гарантировано основным метафизическим откровением, согласно которому реально только Божество и мир творится изнутри Его разумною силою, — освобождающем себя Понятием. Поэтому и воля человека в истоке своем есть разумная и свободная сила; это не может быть иначе потому, что сущность ее не единична, но всеобща: субъективная душа человека есть явление всеобщей Воли, всеобщей, субстанциаль¬ной, духовной энергии — мирового 1 и национального Духа. Мо¬жет ли единичная модификация Божества не хотеть блага в глубине своего существа? Ответ ясен. Человеческая душа может не знать о себе истины; она может, заблуждаясь, принимать конечное и ограниченное благо за абсолютное добро; она может увязнуть в вихрях и обманах конкретного эмпирического; но она не может извратить свою сущность, корень своего бытия.2 Тем более, если она уже достигла „субъективной44 зрелости в мышлении и воле.
Поэтому, что бы ни пришлось человеку совершить и пережить на его дальнейших путях к абсолютному духу, — в глубине его воли остается жить разумное воление свободы, которое Гегель называет „правом по себе44 (Recht an sich). Это состояние есть existenz-minimum объективного духа; вне его неосуществима ни одна ступень его. И там, где люди говорят о праве, о нравст¬венности и о государстве при отсутствии этого уровня, — там остается только иллюзия или извращение, деградация и не- счастие, „нравственная испорченность и варварство44.3
Это можно выразить так, что право дается сознанию чело¬века внутренне, как его собственное разумно-волевое состояние; „свободная воля“ человека есть живое бытие права и в то же время масштаб и критерий единичных правоизменений.4 В ряду субъективного духа свободная воля еще не раскрыта и не осу-ществлена: однако „сама по себе44 она уже есть всеобщая воля. И вот эта-то свободная, разумная и всеобщая сущность воли и есть „право само по ce6e“.s
Вот дочему Гегель говорит, что право дано человеку внут-ренне; оно дано ему не как идеал, но как реальное, реализующее себя и имеющее вполне реализоваться, состояние. Оно остается
1 Ср., напр., о „Weltgeist": Recht. 65. 2 Ср. о добре как субстанции
воли: Recht. 172. 3 Enc. III. 431; ср.: W. Beh. 383 и др. 4 Ср.: Recht.
8. Anm. s Ср.: Recht. 125.
чем-то надлежащим или „должным44, поскольку процесс реализации еще не закончен и поскольку „право само по себе44 еще противостоит „существующему44 праву; однако именно пос-тольку оно превращается в нереальный постулат, а образ права вырождается в „явление44. „Право само по себе44 не есть ни идеал, ни субъективная выдумка, но нечто „существенное44 4 и „субстанциальное44 для всей человеческой жизни и потому „неизменное44, неисказимое и „ненарушимое". Оно может быть „ограниченным44 и „безграничным44, более „абстрактным44 и бо¬лее „конкретным44, менее развитым и более развитым; но все это в пределах одного единого „простого44 и „всеобщего44 10 со¬стояния: свободной воли человека. То, что справедливо, что разумно и ведет к свободе, что созидает действительное благо народа,12 составляет предмет этой воли. Гегель выражает это так: „нравственное составляет субъективное настроение права самого по себе44,13 а объективный дух (т. е. свободный дух народа) составляет его содержание.14 Именно постольку право есть нечто „священное44.15
Таким образом, „право само по себе44 есть священная сущ-ность всякого права, пребывающая, однако, в нераскрытом, „непосредственном44 состоянии. Этой сущности и предстоит со-вершить путь к явлению, осознанию и осуществлению. Право должно стать „сущим по себе и для себя44; это означает, что ему надлежит раскрыть в себе „нравственное44, составляющее его основу 16 и его непосредственное „настроение44, и превратиться в сознательную и организованную нравственность народа.17 Но так как право есть наличное бытие свободной воли, то весь путь объективного духа может быть описан так: воля раскрывает свою разумную и добрую природу и познает ее сверхиндивиду- альную всеобщность. Философия права Гегеля излагает „оправ¬дание воли44 в ее основных страстях и влечениях;18 эти влечения осуществляют себя в живых и необходимых 19 отношениях20 человека и слагаются в стройную систему 21 его „объективной44 жизни.
В своем непосредственном, нераскрытом состоянии свободная воля человека живет добрыми „нравами44 (Sitten) и „обычаями44 (Gewohnheit); они-то и составляют самую глубокую и подлинную стихию права. Все основные определения права, а также и религии суть собственные Имманентные состояния че¬ловеческого духа, или, если угодно, человеческого „сердца44 и „чувства44.1 Эти определения живут в субъективной воле как свойственные ей, обычные для нее состояния, как ее „способ чувствовать44 (Sinnesart), как ее „настроение44.2 Естественно, что ее настроение, по содержанию своему, определяется стремлением к свободе;3 и это дает возможность сказать, что „право само по себе44 есть воля к свободе, живущая в виде добрых и справедливых „истинных“ нравов.4
С этой точки зрения, в основе всей народной жизни и всего права лежат живые 5 нравы и обычаи как первые бессознательные и непосредственные обнаружения объективной свободы. Если же обратиться к ним познавательно, помыслить их и придать им форму осознанной всеобщности, в совершенстве выразить их реальность и объявить во всеобщее сведение, то „право само по себе44 получит вид закона.6 Это значит осознать „право само по себе44, утвердить (Setzen) его, придать ему вид наличного бытия (Dasein) и значение „для себя сущего права44.7
Так, закон есть по содержанию своему помысленный обычай народа. Он закрепляет его реальный modus vivendi, „выговаривая, что каждый единичный человек есть и чтб он делает44.8 Законы — это нравы в форме всеобщности,9 и народ, который не умеет сообщать своим нравам эту форму или боится мыслить их, — находится в состоянии варварства.10 Каждый закон был раньше живым нравом 11 и при нормальных условиях остается и после записи народным обычаем. Это означает, что законы возникают из „живой индивидуальности народа4413 и, раз возникнув, под-держивают и составляют ее, так что каждый народ есть некое „целое нравов и законов44.14
Такое соотношение закона и обычая ведет к тому, что закон оказывается осуществлением истинной свободы. В самом деле, ведь он несет гражданину его собственный добрый обычай, вы-раженный только во всеобщей форме; ведь он формулирует содержание „по себе сущей воли44;15 он утверждает „право само по себе44;16 он формулирует „субстанцию свободной воли44.17 Истинный закон адекватно высказывает глубочайшее самоопре-деление свободной воли. Поэтому каждый индивидуум находит в нем волю своего сердца, а каждое сердце находит в нем самого себя.1 Гражданин видит в законе формулу своей истинной пред-метной сущности,2 ибо законы,, действительно, силою мысли, силою Понятия, раскрывают и сообщают ему то, что он дотоле лишь смутно ощущал в глубине своего существа, именно: что его субъективно-всеобщая воля имеет подлинную объективную всеобщность, что она есть „духовная всеобщность и субстанция всего народа. Граждане фактически живут этою волею, как своею сущностью, и, даже тогда, когда они недовольны и осуж¬дают законы своей страны, они все-таки, бессознательно, приле¬жат к ним сердцем.
Но именно поэтому повиновение истинным законам не может стеснить их свободу. „Каждый истинный закон есть свобода44, т. е. „разумное определение4* духа; он есть высказанная сущность свободной воли, и она узнает в нем себя. Воля, зная закон, знает себя; и, если только она его действительно знает, то она, повинуясь ему, повинуется только себе и остается свободною. При таком положении вещей повиновение законам не только не „порабощает совесть44 человека, но не ставит его даже в положение зависимости.10 Истинные законы причастны „абсо¬лютной истине44 и вытекают из нее; сознание же абсолютной истины есть религия.11 Поэтому истинные законы суть нечто священное, 12 и повиновение им только и может быть свободным откликом души на зов ее собственной, божественной глубины. Повинуясь истинным законам, воля обнаруживает „высшую энергию нравственной свободы44,13 она утверждает свое истинное самоопределение,14 она свидетельствует о том, что она есть „истинная воля44.15 Ее свобода совпадает с ее необходимостью,16 „законы44 оказываются ее законами и не остаются пустым дол¬женствованием.17 В мире осуществляется „величие и божествен¬ность “ истинного правового состояния.18
Таким образом, Гегель видит в законах и нравах живые субстанциальные состояния и силы народного духа: это особые „сообщающиеся44 деятели и двигатели жизни, которые „проника-ют44 в людей „бессознательным образом44 и осуществляют в них свою мощь и свое значение.19 Это — творческие „категории44 народной жизни; разумность их обеспечивает им победу в мире.
Но, если истинные законы являются лишь всеобщим выра-жением „разумных44 нравов, то самое формулирование или уста-новление их (Setzen) означает переход „права самого по себе44 в сферу явления,1 выход его к объективной действительности,2 прев¬ращение его в положительное право.3 Объективная действитель¬ность права состоит, во-первых, в том, что право является осоз¬нанным, познанным и провозглашенным; во-вторых, в том, что оно получает силу действительности, „всеобщее значение**,4 соб¬людение и применение. Положительное право есть право, уста¬новленное в каком-нибудь государстве и подлежащее применению; то, что в нем признано „закономерным“, то и является источником знания о „правом** и „праве**. Но здесь-то и начинаются опасности и осложнения, ведущие нередко к деградации.
Прежде всего, установленный закон может неверно фор-мулировать „право само по себе4*. Тогда обнаруживается рас-хождение между „законом** и „правом“ в его вечной и разумной сущности. Положительное право может быть порождением „свое- волия*4; оно может укрывать в себе начала „насилия и тирании**; оно может состоять просто из дурных законов, ве-дущих не к единству и конкретности народной жизни, но к разрывам и разложению. Тогда возникает недостойное зрелище права, противоречащего своей сущности, — неправого права. Философия не может познавательно считаться с ним и не должна включать признак качественного несовершенства в понятие „положительного права*4: она предоставит такое право изучению истории и эмпирической юриспруденции.13
Однако установленный закон, даже' если он верно фор-мулирован, даже если он точно выражает содержание „объек-тивно-всеобщей44 воли, может встретиться с великим затруд-нением. Дело в том, что закон в качестве общего правила вступает в сферу конкретной эмпирии с ее „конечным ма-териалом44 14 и дурной бесконечностью,15 с ее случайным мно-гообразием 16 и не поддающимися никакому предвидению дета-лями.17 И вот, среди людей возникает нездоровый 18 предрассудок, согласно которому положительное право должно иметь характер „совершенного законодательства44,19 т. е. исчерпывающего все детали и предусматривающего все возможные случаи кодекса предписаний. Начинается безнадежная погоня за ускользающим и все размножающимся эмпирическим материалом; рассудок изнемогает в поисках новых „принципов" и „разумных" масш¬табов, а законодательство, не совершенствуясь в содержании, чудовищно разрастается.1 Тогда оно становится недоступным для знания и усвоения; граждане перестают знать свое право, и „закон“ перестает быть их собственным законом: гибнет свобода повиновения. Создавать такие законы все равно что написать кодекс на чужом языке, или, подобно Тирану Дионисию, повесить законы так высоко, чтобы ни один гражданин не мог их прочесть; результат один и тот же: утрата свободы, „абсолютная тирания** 2 и бесправие (Unrecht).3 Граждане оказываются в своего рода крепостной зависимости (Leibeigenschaft) .4
Искание такого всеисчерпывающего кодекса нелепо и пагубно. Закон не может получить всестороннего разумного „определе¬ния** s и неизбежно остается на уровне абстрактности и всеобщ¬ности. И все же он стремится педантически предусмотреть и рег¬ламентировать каждое проявление жизни и создает нестерпимое „господство рассудка**.6 Возникает полицейское государство, в котором все подчинено закону и „надзору7 в котором закон противостоит живому субъективному духу, как чуждая, внеш¬няя, все уравнивающая 8 сила, гнетущая и преследующая чело¬века. Право оказывается в корне извращенным, ибо закон вы¬рождается в пустую мысль, лишенную „абсолютной сущности**.10
Проблема слагается как бы антиномически: с одной стороны, законы должны представлять из себя нечто доступное и понятное, некую зрелую цельность,11 иначе погибнет свобода; но, с другой стороны, непрерывно возникает потребность в новых законах и законодательных определениях. Разрешение этой проблемы Ге¬гель видит в том, что законы должны содержать только „всеобщие основоположения“, прочные и устойчивые,12 адекватно фор-мулирующие „право само по себе** в его священном содержании* эти основоположения подлежат дальнейшей „специализации“ в пределах действительной необходимости; но центр тяжести должен быть переложен с „отвлеченного правила** на живую действенность закона в душе человека, т. е. на правосознание.
Первоначально Гегель мечтал о том, что в „прекрасной общине“ 14 добрые и разумные нравы могут сделать закон не-нужным.13 Однако он скоро признал, что практически важно и духовно необходимо мыслить сущность всеобщей воли и ее разумного обычая.16 И тогда он перенес центр тяжести в зрелое
1 W. Beh. 377—378. 2 Glaub. 149. 3 Ср.: Recht. 278. 4 Recht.
293. 5 Enc. III. 398. 6 Diff. 239. 7 Ср. критику rocyдарственного
строя, начертанного у Фихте в трактате 1797 гопа: Lass. II. 486. Diff. 239—240 и др. W. Beh. 375. 9 Glaub. 149. 10 Phan. 268. 11 Recht. 279.
12 Recht. 279. 13 Ibidem. 14 „wahre Unendlichkeit einer schdnen
Gemeinschaft“: Diff. 239 15 „entbehrlich": Diff. 239. 16 Ср.: W. Beh. 400.
416. Phan. 330.
законосознание человека, живущего в праве и применяющего право.
Важно не то, чтобы люди непрерывно справлялись с отвле-ченными правилами и превращали свою жизнь в механическое подведение своих деяний под букву законов. Важно, чтобы в душах людей было живо и действенно „право само по себе“ и чтобы законы точно и верно передавали содержание „всеобщей воли“: тогда положительное право будет совпадать с естественным правом и „свободная воля" сохранит свою свободу. Люди должны не „бояться" права и не рабствовать ему; но жить правом и в праве, зная его разумную сущность и свою собственную разум¬ную природу. Закон должен быть для человека тем „объектом", который только по-видимому „приходит извне", а на самом деле раскрывает внутреннюю сущность души — разумную и свободную волю. Встреча субъективной воли с законом должна иметь не порабощающее, а освобождающее значение, ибо разум всегда освобождается через осознание своего тождества с „объек¬тивным". А для этого осознания человеку необходимо не только знать закон, но иметь также свободный доступ к своей внутренней природе, которая у всех людей одинакова. „Право само по себе" дано каждому человеку в виде его разумной и свободной воли, и судья может обрести его в себе так же, как и предстоящий суду гражданин.
Вот почему Гегель придает такое большое значение правовой интуиции в процессе применения права.
В самом деле, судья не должен применять закон, следуя его букве, ибо на этом пути педантического приспособления „истинная справедливость" 1 не может быть найдена. Между „общим правилом", данным в законе, и единичным случаем всегда остается „несоизмеримость" (Incommensurabilitat), требу-ющая, чтобы закон был „модифицирован" и, следовательно, отчасти „снят и не уважен в своей абсолютности".2 Эта модификация должна, однако, совершаться в духе истинного права, согласно указаниям всеобщей воли, или, как Гегель вы-ражается, — она должна быть определена „созерцанием целого".3 Но такое определение судья может найти только внутри себя:4 в нем должно сложиться „субъективное убеждение",s „уверен-ность",6 основанная на показании „совести",7 — своего рода „animi sententia".8 Здесь возможно, конечно, что субъективная уверенность судьи будет именно только его субъективной уве-ренностью, не более. Но правильная организация суда присяж¬ных дает известную гарантию от таких решений.
Значение этого суда Гегель видит в том, что он более всего способен примирить правовую интуицию судьи с правовой интуицией подсудимого; а это безусловно необходимо для того, чтобы гражданин сохранил действительно свою свободу. Чтобы быть свободным, мало знать закон, мало лично присутствовать на суде (in judicio stare),1 мало одной публичности процесса;2 необходимо, чтобы судящийся участвовал „духовно“ в самом решении, чтобы он присутствовал в нем своим „знанием** 3 и, если возможно, то и „сознанием** (т. е. признанием своей не-правоты или вины).4 Суд присяжных (Geschwornengericht) имеет здесь преимущество перед всякой иной организацией суда; и он сохранил бы ее даже в том случае, если бы за „чисто юридическими судами** 5 было обеспечено превосходство во всех остальных отношениях.6 Ибо только суд присяжных удовлетво¬ряет требованиям „свободного“ суда.
В самом деле, свобода требует, чтобы подсудимый питал доверие к судящему, к его беспартийности, беспристрастию и проницательности;7 чтобы судья произносил свой приговор как бы „из души самого преступника"8 отыскивая и обретая „тож-дество“ с его правосознанием; и чтобы личное признание под-судимого всегда сохраняло последнее и абсолютное значение,9 ибо нельзя отнять у человека „абсолютного права** 10 на само-определение, идущее из глубины. Сознанием подсудимого присяжные должны быть ограничены потому, что преступник остается человеком, т. е. разумною и свободною волею; что он, несмотря на преступление, по-прежнему остается в тождестве с общею волею, и по-прежнему имеет право сохранить свободу в подчинении закону. Приговор суда не должен быть для пре-ступника „внешнею судьбою**, и сознание его (Eingestandniss) должно рассматриваться как голос его не умирающей правой воли, как зазвучавший в нем голос „права самого по себе**,12 как проявление его самоопределения и свободного правосознания.
Таким образом, действительность правового „образа** пред-полагает, что право остается во всех отношениях самоопреде-лением разумной воли человека: истинное осуществление права есть осуществление свободы. Однако воле далеко не сразу откры-вается ее правовая свобода; ей предстоит еще выстрадать это знание в процессе борьбы с инобытием. Воля, достигшая духов-но-правого состояния во внутренней жизни, стала правом субъ-ективно. Ей предстоит утвердить свою свободу и свое право в реальной встрече с внешним и чуждым существованием.
„Объективное** развитие человеческой души начинается с то-го, что она обращается от своих собственных состояний, уже подчиненных и усвоенных ею, к внешней среде, к существующим объективно вещам и людям. Доселе (в пределах субъективного духа) она имела с ними дело лишь постольку, поскольку они вызывали в ней те или иные состояния, и, строго говоря, она имела дело только со своими состояниями, с собственными ду-шевными и душевно-телесными переживаниями; теперь ей над-лежит иметь дело с самими объективно сущими предметами. Если смотреть со стороны, то все остается по-старому; однако предметная обращенность души меняется радикально, и само-определение ее слагается в совершенно новых актах и терминах.
Вновь душа имеет перед собою „инобытие** и процесс ее самоосвобождения должен возобновиться. Понятно, что в сокро-венной сущности дела „инобытие** не есть субстанциально „иное**, но только иррациональный способ жизни, принятый на себя Разумом; встреча воли с вещами и другими людьми есть встреча нескольких „модусов** единой великой „субстанции**; и встреча эта должна повести к раскрытию ошибки: принадлежа к единому лону, стороны разобщились и утратили друг друга и, встретившись вновь, узнают себя не сразу. Великая мировая „комедия ошибок** близится постепенно ко все разоблачающему концу: Разум примет все в свое первоначальное лоно. Однако путь этих ошибок остается по-прежнему страдальческим.
Дело в том, что новая встреча с инобытием раскалывает волю, создавая в ней две стороны: субстанциальную, всеобщую и эмпирическую, особенную. Воля в своем субстанциальном состоянии обращена в себя; она соблюдает свою внутреннюю свободу и „бесконечность** самоопределения: она остается сво-бодною, правою волею или правом. Воля же в своем эмпириче-ском состоянии обращена к новому объекту; она ограничена и определена им и является конечною, особенною волею: она оказывается волею в несвободном, неправом состоянии и судьба ее в том, чтобы выстрадать эту неправоту до конца. Вся существенность воли сосредоточивается в первом аспекте, а вся содержательность, идущая от „инобытияво втором.
В таком состоянии человек есть „лицо** или „личность** (Person, Personlichkeit). Лицо есть свободная, бесконечная и в то же время ограниченная и конечная человеческая монада. С одной стороны, личность есть самоопределяющаяся духовная единичность, сознающая себя „бесконечным, всеобщим и сво-бодным “ началом. Личность начинается там, где самосознание овладело всеми своими внутренними определениями и где воля утвердила себя как чистое мышление своей тождественности.1 Такая воля доросла до правого состояния, т. е. до права: личность способна жить в праве, или „правоспособна“.2
Но именно „правоспособное лицо“ оказывается абстрактным состоянием воли. В самом деле, ноуменальная глубина воли „абстрактна** потому, что недостаточно содержательна: „внут- реннее** содержание уже ассимилировано ею и не отличимо от нее самой, а нового „внешнего** содержания она еще не приобре-ла; она абстрактна еще и потому, что ее феноменальная, „осо- бенная** сторона отвлечена от нее и обращена к пришлому инобытию. С другой стороны, феноменальная поверхность воли „абстрактна** потому, что отвлечена и от собственных ноуме-нальных, свободных корней и от внешнего объекта, с которым ей предстоит вступить в творческий процесс.3
Вот почему „правоспособное лицо** абстрактно. Оно пред-ставляет из себя нечто высшее 4 и абсолютное, но находящееся в несовершенном и недостаточном состоянии.5 Это есть духовная монада, живущая в виде „исключающей единичности** и имеющая перед собой „преднаходимый** внешний мир.6 Такая монада „не¬посредственна “,7 ибо она еще не взошла к свободе через по¬средство нового объекта; она неопределенна,® ибо не „определила** себя еще всем богатством нового пришлеца. Такая монада являет собою „правое**, но только „абстрактное** состояние воли. По¬этому Гегель называет такую волю „абстрактным правом**.9
Под „абстрактным правом**, составляющим первый этап объективного духа, следует разуметь отнюдь не совокупность „отвлеченных норм** или „правовых полномочий**. Нет, это есть классическое состояние человеческой воли, субъективно-свобод-ной, но ограниченной внешним инобытием, вызывающим в ней феноменальное, несвободное, „особенное** воленаправление. Абстрактное право есть живой status человеческого духа. Че¬ловек в этом состоянии именуется „правоспособным лицом“.
Понятно, что лицо как „внутренне-духовно-правое** начало есть existenz-minimum объективного духа и основа всей первой ступени его — „абстрактного права**. Все дальнейшее развитие ведет свое начало от „личности", творится ею и в ней. Человек, если он не „личность**, не способен быть „правом**, не может углубиться до морального состояния и возвыситься до нравст-венности; ему нет, следовательно, и пути к прекрасному искус-
1 Recht. 73—74. 2 Recht. 74—75. 3 Ср. об абстрактности _лица“:
Recht. 72. 72 (Z.). 73. 73 (Z.). 74. 74 (Z.). 125. 133. 146. Enc. III. 379. 4 Recht.
74 (Z.). 5 Recht. 74 (Z.). 146. 6 „ausschlle^ende Einzelnheit14,
„vorgefundene Welt“: Recht. 72. 7 Recht. 73. 8 Ср.: Recht. 72. 72 (Z.).
Ср.: Recht. 75.
ству, истинной религии и абсолютной философии. Поэтому голос всеобщей, субстанциальной воли человека, т. е. „право само по себе“ зовет человека к тому, чтобы он стал „личностью**. „Пра-вовое повеление** гласит: „будь лицом и уважай других, как лиц**. Это необходимо потому, что вне этого нет путей к духу. Это включено уже в субъективно-зрелый modus vivendi потому, что самосознание, испытав всю горечь „естественной покор- ности“, научилось уже создавать свою внутреннюю свободу через признание чужого самосознания:2 лицу, не признающему „личность** в другом, пришлось бы опять вынести борьбу на жизнь и на смерть и пройти через школу рабства. Вот откуда вытекает и основное запрещение естественного права поражать 3 личность, ее жизнь, ее деятельность и сферу ее свободы. Это запрещение Гегель считает лежащим прямо в основании всех правовых велений.4
„Свобода** лица требует, чтобы оно вышло за пределы „абс-трактной личности** и превратило ее в конкретную, содержатель-ную 5 и свободную от инобытия субъективность.6 Для этого личность должна принять встречу с внешним объектом, вступить с ним в спекулятивный симбиоз и усвоить его содержание. Опу-стевшая всеобщность ноуменальной воли должна срастись с новыми особенными содержаниями,8 проработать их и вернуться к себе с бременем новой свободы. Тогда внутренняя правота воли (всеобщая воля „право само по себе**) найдет себе „адекватное явление во внешнем существовании, а внешнее существование загорится огнем внутреннего, духовного значения; тогда „лраво само по себе** окажется тождественным с „правом положительным**, возникнет „образ** правовой действительности, т. е. целостное явление свободы, или, что то же, осуществится „идея** права.9 До тех же пор внутренняя правота воли остается по отношению к внешним объектам „лишь возможностью**,10 правовым „позво¬лением или полномочием**. Единичной воле как силе решающей12 надлежит осуществить это полномочие: принять „особенное** со-держание инобытия и увести его в глубину „всеобщего** лона. Так осуществится общий спекулятивный закон в сфере права.
Абстрактная воля развивается так же, как развивалась душа и вырастало сознание. Она приемлет объект, полагает себя в него, утверждает себя в нем, получает через него внешнее существование, потребляет и усваивает его, затем покидает его и, наконец, обремененная господством и содержанием, возвра¬щается в себя свободною. Она преодолевает в объекте его дурную самобытность, изолированность, бесцельность, случайность и не- одухотворенность; преодолению этих свойств в объекте соответ-ствует преодоление субъектом в самом себе непосредственности, абстрактности, произвольности, внешней обращенности и раско- лотости: внешний процесс освобождения есть, как всегда, его ipso процесс внутреннего самоуглубления.
Описывая в этом ряду акты правой воли, Гегель продолжает вкладывать новое, особое значение в юридические термины. Все категории юриспруденции, из которых некоторые, например ча-стно-правовые, имели и в то время зрелое содержание, получают у него чисто спекулятивное истолкование. В философии права Гегеля нельзя разуметь обычное за обычными названиями: про-стодушный исследователь, забывший это правило, не выйдет из состояния недоразумения. Ибо Гегель все время имеет в виду не „право", а „правое состояние воли"’, и не „правовой институт**, а „деяние и состояние воли, освобождающейся во внешней жизни и углубляющейся внутренне". Гегель ставит один и тот же вопрос применительно к каждому правовому состоянию: правый ли это status воли? Правота его определяется тем, осуществляет ли этот status по-новому сущность свободы и воли; если осуществляет, то он духовно необходим и, следовательно, духовно обоснован, или, что то же, он есть правый status: тогда остается выяснить как он возникает (его „место** в спекулятивном ряду) и в чем именно он подвигает вперед дело самоосвобождения воли. Вот почему Гегель настаивает на систематичности и „необходимом** характере естественно-правового ряда 1 и в то же время не устает под¬черкивать, что он исследует все категории с точки зрения их „правового значения** или „правомерности".2 Понятно, что эта правомерность проистекает из ius naturale.
Обращаясь к внешним объектам и принимая их за чуждых пришлецов, воля встречается прежде всего и непосредственно — с неодушевленною вещью 3 и вступает с нею в „процесс**. Эта вещь 4 есть фрагмент чисто внешнего 5 существования: она не-посредственна,6 не субстанциальна 7 и не самостоятельна,8 она оторвана и отлична от духа9 и противостоит ему как нечто „безвольное**, „несвободное, безличное и бесправное“,10 как не-что не имеющее своей цели.11 Эти вещи отнюдь не „вещи в себе**,12 и воля человека имеет над ними власть, ибо она есть
1 Ср.: Recht. 55. 394. 2 Ср., напр.: Recht. 27. 28. 30. 107 (Z.). 113
(Z.). 121. 141 и др. 3 В процессе „собственности" отношение к другим людям отсутствует: Recht. 89. 4 ,,Sache“, „Ding“. Ср.: Recht. 79. 80. 81. 82
и др. 5 Recht. 79. 82. 6 Recht. 78—79. 7 Recht. 79. e Recht.
82. 83 (Z.). 9 Recht. 81. 10 Recht. 79. 81; ср.: Enc. III. 379. 11 Recht
82 (Z.). 99. 12 Recht. 82. 82 (Z.).
их „идеализм" и их „истина". Вся сфера вещей имеет назна-чение — создать для человека новую „сферу свободы“,2 и это выражается в том, что человек, имеет „абсолютное право присво-ения по отношению ко всем вещам".3 Человек имеет вещное право; оно принадлежит ему как лицу, и потому оно есть его личное право; посему нелепо и неверно различать эти два вида прав.4
Свое лично-вещное право быть свободным властелином ве-щей, человек осуществляет тем, что вкладывает свою волю 5 в любую 6 вещь и сообщает ей, таким образом, свою цель, свое определение и свою душу.7 Воля его получает новый способ бытия — вещный, а вещь „снимается", преобразуется и ста-новится в ряд духовной жизни,® ибо она служит целям духа. Понятно, что для этого вещь должна быть неодухотворенной и безличной: человек не есть вещь и не имеет в другом человеке свою „истину": рабство лица исключается естественным правом.9
Внешняя власть лица над вещью дает воле владение10 (Besitz). Однако владение предполагает, что свободная воля вы¬шла за свои пределы, проникла в вещь, утвердилась в ней и усвоила ее. Владеющая воля одолела сопротивление вещи и одухотворила ее; в результате дух человека находит в вещи самого себя,12 свои цели и свои определения: он становится для себя своим собственным предметом. Именно постольку владе¬ющее состояние воли истинно и правомерно и является собст-венностью.13 Собственность образует, таким образом, новую действительность;14 она дает новое бытие воле, новое существо-вание лицу.15 Каждому лицу надлежит иметь личную, частную собственность:16 этого требует его свобода, это необходимо для его действительности. Ни собственность, ни коммунизм не могут сковать или вытеснить этого права.17 Высшее состояние воли (государство) может ограничить произвол частного собствен-ника,1® но справедливость (Gerechtigkeit) требует, чтобы соб-ственность была у каждого, ибо каждый есть лицо. Это не значит, что необходимо и разумно имущественное равенство: люди не равны ни от природы, ни по духу;2 они „равны** лишь как „правовые личности** * и постольку им всем одинаково над-лежит иметь частную собственность; размеры же ее не опреде-ляются естественным правом и остаются правовой случайностью.4
В качестве первой „собственности** человека осмысливается его телесное состояние: тело есть душа в ее внешнем сущест-вовании; душа владеет своим телом, „подъемлет1* его и утвер-ждает в нем себя:5 она живет в теле лишь постольку, поскольку хочет,6 она имеет власть отвлечь себя от него и уйти в свою сокровенную глубину.7 В этом ее свобода. Но как целостный „образ“ душа тождественна со своим телом и утверждает в нем внешнее бытие своей личности и своей свободы.8 Подобно этому воля относится и к вещи.
Собственность, по Гегелю, возникает при наличности, во- первых, „corpus**, т. е. реальной встречи проникающего и пре-
О у W 10
творяющего духа с противящейся ему материеи, и, во-вторых, „animus**, т. е. внутреннего, волевого акта, направленного к присвоению.12 Однако полнота освобождения достигается через прохождение трех этапов: завладения, пользования и отчуж¬дения.
Завладение (Besitznahme) есть выход воли из себя и переход в вещь. Оно осуществляется или телесным взятием (способ наиболее чувственно-явный, но спекулятивно не одухотворен-ный),13 или формированием (способ наиболее спекулятивный, ибо сращивающий внутреннее с внешним в тождество, в идею),14 или указанием (способ, наиболее властный, превращающий вещь в мою принадлежность силою одного знака).15
Пользование (Gebrauch) есть пребывание воли в вещи. Это пребывание осуществляет основное значение собственности: тож¬дество 16 субъекта (лица) и объекта (вещи). Для того чтобы воля и вещь стали тождественны, одна из них должна утратить свое качество; и вот, субстанциальная воля утверждает себя, а несубстанциальная 17 вещь гибнет18 Она гибнет потому, что воля изменяет, уничтожает, потребляет ее 19 и тем обнаруживает ее несамобытную 20 природу. Все назначение 21 вещи в том, чтобы целостно проникнуться 1 и одухотвориться моею волею. Ибо только целостное пользование вещью 2 охватывает ее „тоталь-ность" и осуществляет „собственность" (т. е. вещную объек-тивность моей воли)3 как идею.4 Собственник располагает не только ценностью вещи (Werth), т. е. всеобщею основою s ее специфической пригодности,6 но и всею полнотою ее внешней полезности;7 иначе он не собственник. Вот почему собственность есть непременно полная и свободная собственность,8 и принци-пиальное ограничение ее означает ее конец.9 Свобода собствен-ности должна быть поставлена рядом со свободою личности, провозглашенною христианством.
Отчуждение (Entausserung) есть возвращение воли к себе 11 Оно состоит в том, что воля оставляет внешний состав вещи (derelinquiren),12 перестает вкладывать в него свою волю 13 и возвращается к себе с сознанием своей вещной опосредствован- ности и властности. Понятно, что воля может „бросить" и сделать чуждым себе только то, что действительно внешне для нее (entaussern), что не составляет ее субстанциальной сущности.14 Поэтому неотчуждаема моя личность, свобода моей воли, моя разумность, самостоятельность моих нравственных и религиозных убеждений:15 естественное право не допускает рабства, кре¬постничества, запрета иметь собственность, стеснений совести, суеверий,16 словом всего, что искажает или порабощает всеобщую и бесконечную сущность моего разумного самосознания.17 Все отчуждения подобного рода не имеют значения, ибо по праву нельзя отчудить то, что не внешне. Поэтому раб имеет абсолютное право вернуть себе свободу;18 поэтому человек не может отчудить
fo 20
все свои силы, или все свое время, или самую жизнь свою. Это значило бы отказаться от всей „тотальности" своих прояв¬лений и акциденций, т. е. от самого духа и от самой субстанции, ибо по общему правилу тотальность „обособлений" равна самой всеобщей субстанции.2 Отсюда — естественные ограничения для авторского права (неотчуждаемость духовного своеобразия)22 и недопустимость самоубийства.23
Воля, подчинившая себе и усвоившая вещь, необходимо встре¬чается в этом процессе вещного освобождения с другою волею,
1 „ganzlich durchdrungen“: Recht. 99. 2 „ganzer Umfang des Gebrauchs**:
Recht. 99. 3 „Ich mir in der Sache, als positiver Wille objektiv**: Recht. 99.
4 Recht. 100. „Allgemeinheit**: Recht. 102. 6 „specifische Brauchbarkeit**:
Recht. 101; Enc. III. 381. 7 Recht. 102. e Recht. 99. 9 Ср. о
„proprietas semper abscendente usufruetu“ и „dominium utile1*: Recht. 100. 101. 10 Recht. 101. 11 Recht. 91. 106. Enc. III. 380. 12 Recht.
105. 13 Recht. 105. Enc. III. 380. 14 Recht. 105. 15 Recht. 105.
106. 16 Recht. 106. 17 Recht. 105. 106. 18 Ср.: Recht. 106. 107.
107 (Z.). 19 Recht. 107. 20 Recht. 112. 112 (Z.) 113 (Z.). 21 Recht.
107. 108. См. главу пятую. 22 Recht. 107—112. 23 Recht. 112. 113.
стремящеюся освободить себя в той же самой вещи; она видит в другой воле инобытие и вступает с нею в новый процесс социального самоосвобождения. Она стремится иметь собствен-ность не только через посредство вещи и себя, но и через посредство другой воли; она стремится найти и утвердить свое желание в чужой воле и достигает этого посредством договора.1
Договор устанавливает единство различных воль, сохраня-ющих свою самостоятельность и своеобразие.2 Каждый из дого-варивающихся становится, остается собственником и утрачивает собственность только по своей и по чужой воле,3 решение одного возникает лишь при наличности решения у другого,4 и оба решают одно и то же. Слагается „тождественная“ воля двух собственников, основанная на их произвольном решении.5 Но так как стороны встречаются лишь поверхностно, своими „осо-бенными" волями, и остаются поэтому субстанциально обособ-ленными: так как они сами произвольно устанавливают пределы своей относительной тождественности и не восходят еще к едино¬му, абсолютно-тождественному, всеобщему духу, то тождествен¬ная воля, созданная ими, остается лишь общей волей (gemein- samer Wille) и не совпадает с истинной, всеобщей волей разума.6 Слияние договаривающихся воль остается „объективно" и „субъ¬ективно" ограниченным: предметом договора служит только то, что может быть внешне и чуждо воле (единичная вещь),7 и стороны существуют друг для друга только в качестве собст¬венников.
Поверхностность этого волевого тождества делает договор неподходящей формой для всякого высшего нравственного сос-тояния: свести к договору конкретную глубину брака, как сделал, например, Кант, или государства, как сделал, например, Руссо, значит внести в их понимание величайшую путаницу и дегра-дацию.9
Однако договоры все же могут быть более и

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: