АБСТРАКТНОЕ-ФОРМАЛЬНОЕ

Время: 22-02-2013, 13:53 Просмотров: 1015 Автор: antonin
    
АБСТРАКТНОЕ-ФОРМАЛЬНОЕ
Конкретное-эмпирическое по своим основным свойствам не может быть предметом познания вообще и предметом фило-софского познания в особенности. Ему предстоит глубокое, все отвергающее и обновляющее перерождение. Его хаотичность дол-жна встретиться с началом строгой меры и косного порядка; его неудержимая процессуальность должна или отпасть, или угаснуть с водворением новой формы; его непосредственность увидит рас-кол и осложнение; чувственности его предстоит отмереть; еди-ничности — претвориться во всеобщность. Однако самой филосо-фии невозможно взяться за это дело: философия есть система совершенного знания, замкнутый круг полноценных идей; она не имеет дела с несовершенным материалом и не подготовляет его; она не знает полуистин и не включает в себя незрелое.
Поэтому между философией и чувственным созерцанием эмпирических вещей оказывается некоторая промежуточная сфе¬ра, очищающая и подготовляющая сознание и его предмет; эта сфера составляется из эмпирических наук, эмпирической фи¬лософии и обычной, так называемой „формальной" логики, объединенных одинаковым методологическим приемом постро¬ения и понимания своего предмета. Прием этот, или способ обращения с познаваемым содержанием, и есть „формальная абстракция".
Вся эта группа низших наук, или полунаук, отнюдь це знает или не признает своего промежуточного или опосредствующего положения. Эмпирические исследователи, и формально-логи-ческие мыслители считают свою задачу единственно научной, свои методологические приемы — окончательно верными, свой предел — достигнутою вершиною. Но это совсем не значит, ду¬мает Гегель, что таково объективное значение их построений и их приемов. Наоборот: их самооценка есть не более как пося-гательство; их притязание есть претензия; их дело измеряется масштабом пригодности, но не истинности. Философское знание начинается именно там, где они кончают; свет загорается имен¬но там, где они слепнут; истина открывается именно там, куда они загородили себе доступ своими предрассудками.
Значение этих низших наук, сущность их познавательного подхода к предмету и философскую неприемлемость всего умо- направления Гегель формулирует с удивительною зрелостью и глубиною. Все это объединяется и сосредоточивается вокруг учения об абстрактном-рассудочном или формальном.
Самым глубоким, коренным пороком конкретного-эмпириче- ского была его неспособность стать предметом мысли, мыслимым объектом, и, следовательно, предметом философского познания. Что же, в самом деле, остается делать мысли и знанию с тем, что не мыслится и не знается? Таково это, с виду гносеологиче¬ское, затруднение. Отсюда первая задача абстрактной среды — внести мыслимость в низшую сферу эмпирии.
Абстрактное-формальное есть прежде всего мысль:1 субъ-ективно — процесс мышления; предметно — мыслимое «нечто». Можно было бы сказать, что здесь меняется самый брган духа, служащий для обхождения с предметом; и подобно тому, как слух живет звуком и не слышит цвета, так мысль не созерцает чувственно данность внешнего мира, но делает свое особое специфическое дело.
Мысль есть вообще нечто абстрактное.2 Нужно, чтобы у того, кто начинает мыслить, „померкли сначала зрение и слух“; чтобы он был „отвлечен от конкретного представления и вовлечен во внутренний мрак душевной ночи"; и чтобы он „в этой среде научился видеть, удерживать определения и различать". Аб-страктное мышление есть уже внутренний процесс, движение души в самой себе и притом именно интеллектуальный процесс, направленный на нечто интеллектуальное, мыслимое,2 если угод-но, на нечто «идеальное».3
В этом состоянии душа отказывается от непосредственного слияния с непрерывным потоком эмпирических явлений, от со-зерцательного растворения в сложности и слитности конкретно- го-эмпирического. Обнаруживается своеобразное тяготение со-знания к своему центру; оно отъединяется, собирает свои силы и противопоставляет себя чувственному непосредственному бы-тию.4 Теперь оно уже не „в нем", а „вне его"; оно не живет „им", а вопрошает „о нем". Оно хочет отчета и определенности; оно ищет простоты и устойчивости. Сознание видит „себя", свое „я", и противостоящий, данный ему предмет. Эта „данность" есть не что иное, как конкретное-эмпирическое.5 Оно есть первое, начальная основа, историческое начало всего дальнейшего зна-ния.6 Но в этой данности все сплошно и перепутано. Охватить ее целиком нет возможности — ни в глубину, ни в ширину; она сама до крайности изменчива и непостоянна. И вот, сознание вступает на путь отрыва и задерживающей фиксации. Таково рождение абстрактной мысли.
В этом и состоит основной смысл „абстрактного" („abstraho" — „отвлекаю"): сознание разрывает живое, непосредственное целое на части, куски, стороны, элементы или определения, и оперирует как с объектом с этими, уже вполне новыми, предметными обра¬зованиями. Установив в материале какое-нибудь различие,7 со¬знание останавливается на нем, и это есть первый акт его — анализ.8 В результате анализа получается (классический случай) некоторая двоица,9 два отдельных и взаимно различных элемента, роль и участь которых также различна.
Для того чтобы получить нечто, поддающееся мышлению, сознание должно силою (gewaltsam) удержать 10 одну из разли-чных сторон, сосредоточивая на ней свое внимание: только при этом условии получится необходимая определенность в мыш-лении. Другая же часть подвергается своеобразному „забве¬нию"; душа делает усилие, чтобы „затемнить и удалить" 12 то, от чего отвлекается мыслимое; сознание не смотрит на него,1 вычеркивает,2 опускает,3 отрицает,4 негирует,5 „отмысливает“,6 ибо считает, что может обойтись без него.7 Все это, конечно, с тем, чтобы при первой же надобности „возобновить" вычеркнутое и найти в нем материал для новых абстракций.8 Но в момент отвлечения сознание смотрит только на одну сторону 9 и именно ее-то как отвлеченную, абстрагированную, абстрактную и удерживает.10
В противоположность опускаемой стороне, удерживаемая часть извлекается,11 изолируется от связи с другими элемен¬тами 12 и полагается 13в качестве содержания абстракции.14 В результате этого абстрактное оказывается всегда оторванным, отделенным, изолированным и противопоставленным.15 Сознание ценою неполноты, лишения 16 и ограничения покупает опреде¬ленность и мыслимость. Однако нет сомнения, что именно в этом обмене оно вместе с полнотою предмета теряет и самую конкретную-эмпирическую данность. Такого изолированного от всех связей и взаимодействий содержания, которое препарировано абстрактною мыслью, нигде в пространстве и во времени не существует.17 „Абстракция44 отдельной „стороны44 как таковая не имеет существования";18 она „реальна44, „действительна44 толь¬ко в общей связи своей с тем множеством эмпирических обсто¬ятельств и свойств,19 от которых она была отвлечена напряжением сознания. Уже в самом первом приступе к мысли и знанию конкретное-эмпирическое разлагается на абстрактные элементы и гибнет; наука его не познаёт и познать не может.20
Поэтому „абстрагирующее мышление не следует рассма¬тривать как простое отодвигание в сторону чувственного ма¬териала, который от этого" (будто бы) „не терпит ущерба в своей реальности44.21 Нет. „Под воздействием вторгающейся мысли беднеет богатство бесконечно многообразной природы; замирает ее весна, угасают ее цветные игры. Все, что шумело в ней жизнью, немеет и смолкает в тишине мысли; напоенная теплотою полнота природы, слагающаяся в тысячу разнообразно притягательных чудес, превращается в сухие формы и безббраз- ные всеобщности, подобные тусклому северному туману". Мысль деформирует и дереализирует конкретное-эмпирическое; она ликвидирует не только поэтическую слитную сложность его, но и его видимое безразличие к существенному и несущественному. Мысль ищет сущность и видит ее в том, что устойчиво. К этой-то устойчивой сущности она и стремится свести (Reduktion) многообразную эмпирическую данность 2 путем опущения одной ее части и сведения в единство другой.3 Сходное, отвлеченное от несходного, при сравнении совпадает и мыслится как единство.4 Получается множество абстрактных понятий, имеющих, по за¬кону формальной логики, содержание и объем и стоящих друг к другу в отношении рода, вида, подчинения и соподчинения. Содержание этих абстрактных понятий рассудочное мышление принимает за искомую аристократическую сущность эмпири¬ческих явлений,5 а самим явлениям предоставляет толпиться в нижнем этаже объема.
Основное свойство этих „понятий" в том, что они всеобщи. „Мыслить эмпирический мир, значит... существенно изменять его эмпирическую форму и превращать его в нечто всеобщее";6 всеобщность же эта, далекая от того, чтб Гегель называет истинной, спекулятивной всеобщностью, состоит лишь в том, что выделенное мыслью свойство присуще (или „обще") многим (или всем) вещам эмпирического мира и может быть поэтому придано им в качестве предиката.7 Однако этот родовой при¬знак, присутствуя во многих (или во всех) элементах объема, в то же время мыслится отдельно от подчиненной сферы; он свободен от нее;8 он сам по себе;9 он образует самостоятельное 10 мыслимое нечто, абстрактное единство,1 нечто абсолютное12 (от absolvo, т. е. отвязанное, отрешенное). Абстрактное-фор- мальное отнюдь не сливается с множественным-единичным и не тождественно ему.13 Оно привносится к нему извне, как „инобытие" к „инобытию".14 Оно применяется к нему, относится к нему, налагается на него,15 субсуммирует его под себя 1 и, в лучшем случае, погружается, нисходит в него,2 чтобы убедиться в том, что оно ему несоизмеримо;3 оно не может ни исчерпать его, ни выразить.
Оторванное таким образом от конкретного, единичного и предоставленное себе и своей специфической природе, абстракт-ное рассудочное мышление развертывает свой особый строй, свой порядок и свои особенности. Оно стремится к тому, чтобы ут-вердить независимость своих понятий от объема, от единичного, от случайного эмпирического материала. Мало того, что оно „вычеркивает несходные, выдающиеся кусочки данности",4 оно влечется всегда кверху: сбросить еще что-нибудь из балласта своего содержания, отвлечься еще от какого-либо определения, подняться еще на одну ступень абстракции. Сущность рассудоч-ной абстракции в том, что она тяготеет всегда к возможно большему объему и возможно меньшему содержанию; ибо, если эмпирически данный материал решает вопрос об устойчивости, а устойчивость (дурная всеобщность)5 определяется как индук-тивная всюду-найденность, всем-подтвержденность; и если имен-но такая всеобщность и устойчивость есть критерий сущности и существенности (как в этом убеждена рассудочная наука), то понятно, что основную сущность всех вещей рассудочная мысль будет искать в том, что всего абстрактнее, — в самом абстрактном, самом бессодержательном,6 но зато и самом „ус-тойчивом" и „существенном". Это и есть то „нечто", „Etwas", на которое указывает Кант,7 говоря о высшей абстракции, и которому молится индийский йога, взывая к Браме. Это есть «формальная индифференция».9
Имея в виду такое тяготение рассудочной мысли, Гегель и характеризует создаваемую ею абстракцию как нечто оторванное от содержания, и потому неопределенное10 и формальное.11 Добытое разложением, анализом, это есть своеобразное аналитическое единство,12 знающее степени большей и меньшей абстрактности,13 но не знающее предела в отвлечении своем от
Ср., напр.: Log. III. 73. Enc. III. 412. Abe. 404. 2 Phan. 6. 3 Ср.:
Glaub. 151. Skept. 76. W. Beh. 337. 375. 377. Phan. 240. 4 Nlet. 345—
346. 5 Ср.: Phan. 190. Log. III. 96—98. 149—150. 292—293. 330. 6 Ср.:
Glaub. 11. W. Beh. 340. Log. I. 165. Enc. III. 251. 7 Kant. Logik. Ausg.
Klrchmann. 1869. S. 103. 8 Ср.: Bha. 392. 412. 413—426. *W. Beh.
377; см. также другие ранние статьи Гегеля. 10 „unbestimmt“, „bestimmungslos**, „inhaltslos“; ср.: Gtaub. 34. 120. W. Beh. 350. 351. Phan. 217. 295—296. 563. Log I. 270. Log. II. 4. Log. III. 60—61. 92. 120. 140. 200. 282.
Enc. I. XXX. 73. 330. Enc. III. 208. 306. 460. Recht. 177. 178. 193. 207. Bha.
418. 419 и др. 11 Ср.: Glaub. 157. W. Beh. 409. 416. 422. Niet. 346. Log. III.
25. 32. 140. 143. Enc. I. 20. 157. 386. Enc. III. 251. Recht. 75. 150. lT Ср.: Glaub. 92. Phan. 329. Log. I. 339. Log. II. 31. Log. III. 281. 281. 13 Ср.: Dlss.
19. Krit. 44. Skept. 73. 109. 115. Glaub. 8. 11. 17. 38. W. Beh. 343. 360. Phan.
73. 451. Enc. III. 406.
содержания,1 в бегстве от него, как от стесняющего и ограничива-ющего.2 Разве только одна смерть была бы высшим, последним отвлечением и отрешением.3 В то же время, как бы ни было отвлеченно понятие, какое-нибудь содержание оно все же имеет.4 И в этом-то, хотя бы и убогом, содержании своем оно по основному закону формальной логики тождественно само себе, „равно само себе"; оно есть абстрактное и формальное тожде¬ство,6 само себе внутренне не противоречащее;7 неизменное и потому ad libitum повторяемое.8 Это мыслимое тождество не имеет в себе различий и многообразия;9 оно отвлечено от мно¬гообразия и просто}0 И как таковое оно нереально, не имеет действительности и существования,11 но, как уже сказано, приобщается реальности только через единичные эмпирические вещи;12 абстрактное-формальное есть „пиг uberhaupt seiend“.13
Вот из этих-то абстрактных, формальных понятий, нереаль-ных, тождественных, мыслимых единиц и слагается корпус эмпирической науки, интересующейся ими в их содержании, и формальной логики, исследующей их форму. Построить понятия, отвлеченные от эмпирической данности, в классифицирующую систему по схеме genus proximum et differentia specifica 14 так, чтобы содержание их охватило и исчерпало эту данность, — такова регулятивная (хотя „бесконечная" и потому неосущест-вимая) идея эмпирической науки. Установить всеобщие и неизменные, а потому „абсолютные" законы, владеющие эле-ментами этой абстрактной системы — понятиями, их сущностью и взаимными отношениями — такова задача формальной логики, осознанная и (по традиционному воззрению) чуть ли не раз навсегда разрешенная еще Аристотелем. Если учесть еще „все-общие" и „необходимые" „законы природы", о которых Гегель не любит говорить с почтением и признанием, то не стойт ли здесь мысль, в самом деле, предпоследними, доступными чело¬веку, вершинами знания? При надлежаще широком понимании „эмпирической данности" может возникнуть вопрос: в чем же еще может заключаться идеал научного знания? Не все ли этим сказано?
По убеждению Гегеля, лежащему в самом основании всех остальных его убеждений и всей его философской доктрины, истинная наука и истинная философия здесь еще не начинались. Ни о предмете их, ни о задаче, ни о методе, ни об идеале познания здесь не сказано еще ни слова. Мало того, тот, кто отказывается представить себе иной предмет и иной метод на-учного познания, тот вообще к истинной научной философии не причастен; он чужд ей настолько, насколько слепец чужд зрительным восприятиям, или, выражаясь в терминах Критики Чистого Разума, насколько дискурсивный рассудок чужд способ-ностям интуитивного рассудка. Между чувственным созерцанием, абстрактно-эмпирической обработкой его данности и абстракт¬но-формальным трактованием добытых понятий, с одной стороны, и спекулятивной философией Гегеля — с другой, лежит глубокое, существенное, качественное различие: это разные способы по-знавательной жизни, различные душевно-духовные устремления, в корне отличающиеся друг от друга подходы к вещам и к знанию. Наука и философия Гегеля говорят не о том и не так, о чем и как говорит эмпирическая и формальная наука, а также выращенная ими философия.
Все это не значит, однако, чтобы Гегель отрицал за обычной наукой и логикой всякое значение; это должно быть уже понятно из предшествующего. Но значение их в высшей степени ограниче-но, а дефекты их научного метода настолько серьезны, что создают в философствовании великие уклонения и опасности.
Конкретное-эмпирическое противостоит философии как среда тупого безмыслия, как чуждый мысленной культуры хаос слу-чайных обстоятельств. Абстрактное-формальное вносит в эту сферу первую и элементарную культуру мысли. Эмпирические науки, врабатывая в чувственный материал „всеобщие опреде-ления, родовые понятия и законы", приготовляют его для философии. Они очищают его постепенно от данности и непо-средственности,2 поднимают его к абстрактной всеобщности 3 и этим освобождают от грубого и варварского состояния.4 В этом разложении на элементы и в выращивании мыслительной все-общности лежит „абсолютная ценность" образования.5 Такое приобщение чувственного материала абстрактному, с одной сто-роны, ведет к его упрощению, к претворению его во что-то удобопонятное, понимаемое,6 мыслимое, с другой стороны, оно является подготовительным приближением содержания к спеку-лятивному, к Духу, своеобразным одухотворением его,7 огненным крещением.8 Сосредоточенная энергия понятия 9 выковывает в этом деле основное философское орудие: абстрактное мышление, т. е. искусство удерживать чистые мысли и, двигаясь в них, измерять всю глубину их различия.2 Упражняясь в этом деле, душа человека отрывается от чувственной конкретности и нау-чается жить в понятии и познавать через понятие;3 она отучается от „бессмысленного представления" 4 и привыкает к созерцанию „чистых пространств прозрачной мысли".5 На протяжении этого педагогического и пропедевтического искуса в ней действует и ею владеет „изумительнейшая и величайшая, или даже абсо¬лютная сила" — рассудок или негативная энергия мысли.6 Ра¬зорвать слитную сопринадлежность материала, негативно от¬бросить бблыпую часть его, убить его жизнь, создать нежи¬вое, но уже мертвое абстрактное „нечто", удержать это мертвое и превратить его во что-то самостоятельное, независимоет и тождественно-устойчивое, — для этого нужна поистине ко¬лоссальная творческая сила; и дела ее говорят за себя сами.
Выполнить этот катарсис, окрестить и очистить душу огнем абстрактной мысли было задачей древнего мира:8 Греции — в сфере философии и Рима — в области права. Но уже величайший из греческих философов Аристотель видел более высокую задачу и знал лучшее, истинное, спекулятивное философствование.9 Идея нового времени и состоит в том, чтобы покончить с рас-судочной и прочной абстрактной мыслью, оживить эту долину смерти и покоя, привести ее в подвижность и течение,10 и раскрыть сущность истинной спекулятивной абстрактности и истинной спекулятивной конкретности. В этом — высшая задача новой философии^ и разрешение ее берет на себя сам Гегель. Для этого он и разоблачает прежде всего основные пороки формальной абстракции.
Истинная философия конкретна и по предмету своему, и по методу. Это означает, что элементы ее предмета не остаются разрозненным множеством, но вступают в некоторую особли¬вую живую синтетическую связь, объединяющую их в новое, своеобразное живое единство. Эта конкретная связь не есть только познавательный синтез, мысленно-идеальный, челове-ческим субъективным мышлением построяемый, но подлинный, живой синтез самих элементов самого предмета. Конечно, эмпирически мыслящему уму неясно еще, что это за синтез и как он возможен; однако уже очевидно, что к такому синтезу формально-абстрактные понятия могут оказаться и неприспособ-ленными.
По Гегелю, они неспособны к нему совершенно.
Каждое абстрактное понятие само по себе тождественно и неизменно.1 Оно или „А“, или „не-А“. Оно одноформно,2 одно-тонно,3 одноцветно.4 Содержание его не может измениться, ибо иное содержание есть содержание иного понятия. Поэтому аб-страктное-формальное прочно,5 фиксировано,6 неподвижно7 и недвижимо.8 Оно как бы засохло9 и закостенело10 в своем внутреннем естестве. Лишенное всякой гибкости, холодное12 и бесцветное,13 оно безжизненно 14 и мертво 15 вечной и безнадеж-ной мертвостью никогда не жившего существа. Это есть своего рода caput mortuum абстракции.16 Между этими понятиями есть даже известная связь — связь родового и видового характера; но эта связь так же прочна,17 мертва и неподвижна, как и внут¬ренняя природа самих понятий. Она оставляет все связуемые элементы в неизменном виде и в разрозненном состоянии подчиненности, но не сочиненности; она есть связь чисто не¬гативная, ибо родовое понятие добывается простой „негацией“ видового признака:18 она, может быть, даже совсем не связь, а только „присутствие" родовых элементов во всех видовых образованиях...
Во всяком случае, в этом мертвом строе классификации все абстрактные образования остаются отъединенными и замкну-тыми.19 Раз обязанные своим происхождение^ разрыву и раз-лучению, предпринятому сознанием над материалом, рассудоч-ные понятия всегда сохраняют на себе печать оторванности и распадения.20 Каждое каждому есть sui generis „инобытие", нечто „другое", внешнее, стоящее к нему, следовательно, во внешнем отношении. Абстрактное неизменно обременено этим отдельным от него,2 не сливающимся с ним и не растворяющимся в нем „другим абстрактным", — будь то оторванное от него всеобщее- мыслимое или противостоящее ему единичное-чувственное.3 Именно поэтому оно, согласно глубокомысленному определению абсолютного, данному Спинозой, отнюдь не есть нечто безус¬ловное или абсолютное;5 напротив, оно обусловлено этим отры¬вом,6 оно есть нечто относительное,7 ограниченное,8 недостаточ¬ное.9 Оно составляет только одну сторону, вырванную из действительной полноты предмета, и потому оно односторонне.10 Напрасно рассудочное знание хвалится тем, 4fo оно доходит до познания бесконечного; „бесконечность" его есть бесконечность уходящего вдаль регресса, неосуществимого задания, недостижи¬мой полноты; это то бесконечное, которым Фихте закончил свое первое „Наукоучение" — дурная, мнимая, вечно блуждающая бесконечность бескрылого рассудка. Абстрактное формальное са¬мо по себе конечно, и не ему посягать на подлинное достояние спекулятивной философии.
Теперь должно быть понятно, в каком смысле Гегель на-стаивает на единичности формальной абстракции: выделяя и вознося изо всей сложной данности только одну, единичную сторону предмета, понятие остается прикованным к ней, и эта прикованность определяет навсегда его содержание; оно бессильно исправить в этом что-либо; выдавая выделенную единичность за что-то всеобщее, оторванное от других содержаний и других понятий, оно является само лишь единичным понятием, при¬лепившимся к единичному содержанию. Поэтому через единичное рассудочное понятие может быть познано только единичное свой¬ство чувственного мира, рассудочно обобщенное, но не приобрев- шее истинной спекулятивной всеобщности.12
Таким образом, оторванные одна от другой, равнодушно 13 сопоставленные, формальные абстракции отчужденно 14 и чопор-но противостоят одна другой нисколько не лучше, чем конк- ретные-эмпирические вещи. „Абстрактное44 означает всегда то же самое, что „противоположное44.2 Элементы, оторванные друг от друга, взаимноабстрактные,3 относятся друг к другу не¬гативно,4 исключают друг друга, стоят взаимно в отношении „идеальной44 и „безусловной44 противоположности.5 Несоединяе- мый разрыв,6 обнаружившийся между ними, превращает их неминуемо в непримиримые полярные крайности. Вся великая армия абстрактных понятий оказывается раздробленным, раз¬бросанным дискретным9 множеством логических атомов.10 Все преимущество их перед атомами эмпирии — в их мыслительно¬всеобщей форме, и только.
Естественно, что такое множество атомизированных абст-ракций, с мертвым содержанием и в мертвом порядке, оказы-вается неспособным к тому высшему спекулятивно-живому синте-зу, которого искал Гегель. Формальное -понятие неподходяще для спекулятивного строя отношений, который покоится, во-пер¬вых, на содержательности, а во-вторых, на конкретности своих элементов. Между тем формальная абстракция, во-первых, бес-содержательна, во-вторых, дискретна. Это рассудочное понятие. только абстрактное, не более чем абстрактное есть чистая 1 и пустая 13 бессодержательная мыслимость. Заимствуя все со-держание свое из материала конкретной эмпирии,14 не будучи в силах обогатить его чем-нибудь творчески, от себя, формальная абстракция и не заботится об этом, но, как обнаружилось, стремится в бездну бессодержательности,15 в ту злосчастную пустоту,16 в которой ничего уже не может быть познано,17 кроме формального18 и поверхностного.19 Рассудочное субъективное мышление,1 произвольно 2 и насильственно 3 составляя свои аб-стракции и взбираясь по ним все выше, становится тем хуже, чем более в них чистоты и пустоты.4 И, наконец, когда понятия оказываются способными к любому содержанию и безразличными ко всякому;5 когда не остается в сущности никакого содержания, ибо исчезает всякая различимость;6 когда начинает грозить пол¬ное бессмыслие 7 и аморфность 8 — тогда только рассудок заме¬чает, что он был похищен своими созданиями, абстракциями, и закружен до потери сознания в их вертящемся хороводе;9 и может быть, слишком поздно он вспоминает, что лучше уж мечтания и грезы, чем отвлеченная пустота.10
Может ли спекулятивная философия удовлетвориться таким понятием? Примириться с тем, что величайшая и абсолютная сила мысли впадает в такое бессилие 11 и отдается беспредельной скуке пустого бытия? 12 Признать, что это рассудочное мышление, разлагающее и разоряющее всякий спекулятивный синтез,13 ско-ванное абстрактной формой,14 беспредметно уходящее в неопре-деленность, есть вершина знания и орудие истины? Вся фило-софия Гегеля есть великое творческое „нет", сказанное им из глубины предмета в ответ на эти вопросы.
Необходимо положить предел тому развалу,15 к которому привело господство абстракции, с ее неосновательностью,16 с отсутствием у нее всякого безусловного средоточия и суб-станциальной 17 сущности.18 Необходимо признать, что абстрак- тное-формальное понятие несовершенно,19 незакончено 20 и не-развито,21 что ему недостает внутренней органической целесо-образности;22 и что именно поэтому оно подлежит отвержению. Все чисто рассудочное мышление чуждо понятию,23 не знает спекулятивной мысли,24 оторвано от философской идеи,25 и, вследствие этого, неразумно26 и недуховно. На этом пути истина не постигается, ибо самый основной элемент его — фор¬мальная абстракция — не истинен.28 Все, чего бы ни коснулось это неверное „орудие" познания, оказывается раздробленным, деградированным, умерщвленным: разум,1 дух,2 бесконечность,3 действительность,4 жизнь,5 организм, понятие, истина, нрав-ственность, Бог, — все искажается, все познается ложно, все разлагается на пустые и мертвые отвлеченности. Вот почему с абстрактным-формальным философия совсем не имеет дела, пользуясь только его работой, подготовляющей до известной степени низменную материю чувственности.
Мало того, если подойти ко всему этому рассудочному гнезду с высшей, спекулятивной точки зрения, то нужно будет признать, что „понятия" его не только не имеют эмпирического сущест-вования, но — чтб несравненно важнее — лишены и всякой ме-тафизической реальности. Эти „банальнейшие абстракции", дереализованные противоположением, суть лишь выдуманные величины, стоящие под категорией возможности, пустые химе-ры, бледные тени, колдовской дым. Они суть ничто 19 перед лицом истинной философии, и это метафизическое ничтожество 20 их делает их предметом уже не знания, а только мнения 21 и суеверия.22 Абсолютная абстракция и непримиримое противопо-ложение суть начала антиспекулятивные, противные философии и подлинной метафизической реальности, а следовательно, враж-дебные истине, духу и Богу: абстрактное обособление есть начало зла.23
Поэтому приверженность к этой формальной мысли; неспо-собность и нежелание расстаться с ней и убедиться, что она ничему не соответствует и все искажает; величайшее упрямство рассудка,24 побуждающее его настаивать на своей правоте и выдавать свое заблуждение за истину — все это заводит ищущую душу в бездну бессмыслия, философской беспомощности и ме-тафизической лжи. Рассудочная философия есть в глазах Гегеля проявление ограниченного упорства и познавательного бессилия. Нужно, конечно, самоотверженное мужество и научное беско-рыстие для того, чтобы, сросшись с известным воззрением, вра-ботавшись в известную точку зрения, отказаться от них как от неверных; предпринять коренную ломку привычных устоев;
обновить не только теоретические допущения и воззрения, но и основной философский уклад души. Может быть, для этого нужен особый философски-художественный дар... Но такой переход, по убеждению Гегеля, есть sine qua non истинного философского познания.
В чем же должно состоять это обновление и к чему поведет и приведет отказ от рассудочного мышления во имя спеку-лятивного?

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: