КОНКРЕТНОЕ-ЭМПИРИЧЕСКОЕ

Время: 22-02-2013, 13:53 Просмотров: 1084 Автор: antonin
    
КОНКРЕТНОЕ-ЭМПИРИЧЕСКОЕ
Первое и основное, что надлежит совершить каждому, стре-мящемуся адекватно понять и созерцательно усвоить философское учение Гегеля, это — уяснить себе его отношение к конкретному эмпирическому миру. Учение о конкретном-эмпирическом опре-деляет сразу всю силу его спекулятивной мысли, все гениальное своеобразие его философского вйдения, всю непомерность его основ¬ного задания. Эта проблема стоит в преддверии его положительных воззрений; сама по себе она служит лишь отрицательным введением к ним. Но если современное философствование должно восстановить непосредственное чувствование Гегелевой мысли, если оно стре¬мится феноменологически жить вместе с творцом Феноменологии Духа, если оно ищет той объективной, предметной логической интуиции, которую он осуществил субъективно и научно, если, наконец, оно хочет установить свое преемство и найти поучение в прошлом, то оно должно постигнуть прежде всего негативный пафос спекулятивной философии. В учении Гегеля этот пафос отрицания определяется, прежде всего и главнее всего, через его отношение к конкретному-эмпирическому.
Идея о конкретном-эмпирическом мире есть, может быть, самое малоосознанное, самое привычное и потому самое устой-чивое изо всего научного и обыденного содержания, наследуемого философией. Представление об этом реальном мире единичных, конечных вещей, окружающих людей и включающих их, до известной степени, в свой состав, столь незаметно укореняется в них, до такой степени присуще им, настолько практически нужно и полезно им, что расстаться с этим представлением им кажется невозможным. С этим представлением они просыпаются и засыпают, в верности его они ежеминутно убеждаются, с ним они приступают к построению эмпирической науки, при его помощи они успешно живут и пытаются вообразить себе свою смерть. Трудно изменить его в чем-нибудь существенном; несо¬стоятельность его не представляется им сколько-нибудь вероят¬ной; коренная ломка его может быть для большинства совсем не осуществима. То, что люди знают, они знают, по-видимому, именно об этом мире нашего эмпирического представления; их наука есть наука о нем; их „ум11 есть ум этого мира. Уйти от этого способа представления, сойти с этого ума означало бы, кажется, сойти с ума вообще. Эмпирический мир имеет, по- видимому, свои объективные особенности, и в приспособлении к этим особенностям слагается человеческое представление о нем, человеческий способ переживать его, познавать его, видеть вещи и подходить к ним.
От этого-то способа философски видеть вещи и понимать мир Гегель, в естественном и незаметном развитии души своей, ушел навсегда, перестроив его радикально и органически. По-следствием этого явилось то, что вместе со способом понимания изменился и сам понимаемый предмет; с виду и для постороннего взгляда все осталось тем же, но философское умозрение отодвину-ло эту постороннюю делу видимость на подобающее ей место, утвердившись само, и притом не во исправление его, а в полную философскую отмену, его как неверного, неподходящего, иска-жающего и вводящего в заблуждение. Конкретное-эмпирическое было, так сказать „отменено11 Гегелем не только как своеобразный способ сознания, познания и объяснения вещей, но и как своего рода объективная реальность, соответствующая этому способу сознания. Это дело является отрицательным, но чрезвычайно существенным этапом его философского пути.
Вступая на этот первый этап спекулятивного пути, необ-ходимо иметь в виду, что словесный термин стоит у Гегеля всегда в органической связи с тем смысловым содержанием, ко¬торое этим термином закрепляется и передается. Гегель не толь¬ко имеет в виду нечто, адекватно соответствующее термину; он как бы мысленно созерцает некоторое реальное бытие, со¬бытие или отношение, которое обозначено этим словом; он точ¬но выговаривает то самое, что видит в предмете его зрячая мысль.
Термин „конкретный11 происходит от латинского слова „concrescere11. „Crescere11 означает „расти11, „concrescere11 — сра-статься, возникать через сращение. Согласно этому „конкретный11 означает у Гегеля прежде всего „сращенный". Конкретное неизменно предносится ему, как нечто по самому существу своему не простое, не единообразное, не однотонное, не примитивное, не состоящее целиком из некоторого единого первоначального элемента, словом — не элементарно-первичное; но как нечто, обра¬зовавшееся из некоторого множества элементов или во всяком случае из некоторой двойственности. Для того чтобы состоялось „сращение", необходима наличность по крайней мере двух сра¬стающихся начал. Поэтому конкретное всегда мыслится Гегелем как нечто сложно-сращенное, составное, возникшее из сочетания нескольких величин, начал или элементов. Конкретное потому и „конкретно", что в нем соединилось, сочеталось, смешалось, срослось множество составных частей. Поэтому конкретное имеет в себе всегда много сторон; оно многосторонне, многообразно, многоразлично; в себе самом, в своих пределах, внутри себя оно сложно; сочетающиеся в нем множественные элементы вступают друг с другом в различные отношения, относятся друг к другу, сочетаются друг с другом. Конкретность есть, следовательно, на-чало синтеза, начало синтетическое; конкретное содержит в себе многое, синтетически сочетавшееся. Поэтому оно не бессодержа-тельно, но содержательно; конкретное есть нечто, наполненное определенным содержанием, ипритом, может быть, своим, особым содержанием, специально, специфически определенным; именно это последнее свойство его и дает основание говорить в обычной логике о бблыпей конкретности видового понятия по сравнению с родовым и, далее, сближать конкретное с индивидуальным, говоря о низшей ступени в классификации понятий.
Понятно, наконец, что конкретное как составное, сложное, синтетически содержательное есть нечто, могущее быть разло-женным на свои составные элементы; нечто, поддающееся анализу и расчленению, хотя бы уже в процессе познания. Синтезу противо¬стоит анализ, сочетанию — разложение, сращению — разъедине¬ние. Наряду с термином „concret" Гегель пользуется выражениями „die Concretion44,1 „concresciren44, „ein Convolut44 3 (convolvere— сваливать, скатывать, смешивать) и, соответственно, противопо¬ставляет им по смыслу то, что „дискретно44.
Итак, конкретно то, что представляет из себя единство, сложившееся, сросшееся из множества.
Понятно, что эти основные признаки конкретности должны обнаружиться и в конкретном-эмпирическом. Однако в таком зна-чении и с такими чертами, которые делают его философски неприемлемой средою.
Конкретное-эмпирическое есть нечто в своем роде сущее (Sein), некая реальность (Realitat), действительность (Wirklich- keit), нечто существующее (Existenz), некоторое бывание (Dasein). В своем целом эта реальность образует некий мир, целый мир вещей (Dinge, Sachen), существований (Existenzen), реальностей — „объективный44 мир, царство „объективности44. Этот реальный, объективный мир есть даже конкретный мир, но только эмпирически-конкретный.
В качестве конкретного этот мир представляет из себя не-которое множество, многочисленность (Menge, Vielheit ), сво-его рода совокупность, или массу. И сама по себе, и в своих элементах эта совокупность многообразна (mannigfaltig), мно-госложна (vielfach) и многораздельна; каждая часть ее имеет много свойств, много особливых сторон, особенных определений; каждый элемелт ее стоит в многообразных связях с другими элементами, окружен многообразными фактическими обстоя-тельствами, создающими для него множество последствий и воз-можностей. Все эти стороны, части и обстоятельства, сложно переплетенные и взаимодействующие, .образуют (бесконечно раз-деляющуюся и раздробляющуюся массу событий, какое-то не-определенное, не имеющее конца и границ, безмерное, непо¬мерно огромное множество существований и бываний. Это есть с виду безграничное, хотя и хаотическое, изобилие реальности и, соответственно, необъятное, непредставимое богатство позна-вательного материала.2
Таково конкретное-эмпирическое с виду. Но только с виду. На самом же деле конкретность этого мира есть мнимая, а эмпирический характер ее оказывается для нее роковым. На-прасно было бы увлекаться этой реальностью и ее богатством: анализ показывает с убедительной ясностью, чтб это за конк-ретность, какова ее судьба и в чем ее конец.
Если конкретное по существу есть „единство во множестве", то конкретное-эмпирическое есть множество, лишенное единства. Это множество вещей, их сторон и свойств есть не более, как простое собрание, скопление, бессвязно накопившийся избыток, „das Auch der Materien44.3 Здесь нет ничего кроме простого многообразия („nur eine Mannigfaltigkeit44),4 лишенного всякой объединенности (,,einheitslos“); это настоящее царство разъ-единения и бессвязности, элементы которого стоят в отношении равнодушной совместности, в отношении внешнего, безразлично¬го, чисто количественного соприсутствия.6 Здесь все расщеплено, рассыпано, рассеяно, („zerstreut44, „zersplittert44);7 все друг другу чуждо, внешне; все застыло в неподвижной мертвости и холодной чопорности.8 Эту разъединенность эмпирически-конкретных ве¬щей Гегель и характеризует как „дискретность" и „абстракт¬ность44.9 Каждая из них утверждает свое бытие самостоятельно, про себя, в отрыве от других.10 Мир этот подобен миру атомов; их бесконечное множество образует как бы песчаное море, отдан¬ное на волю играющего ветра: здесь жизнь мертва, а движение, хотя бы и неустанное, слепо и хаотично.
Поэтому сфера конкретного-эмпирического есть мир сам себе внутренне противоположный; его вещи не только отличны друг от друга, но и „бесконечно44 различны;12 они вполне неодинаковы, они расходятся, противостоят и противоречат одна другой.13 Каждая из этих вещей, имея наряду с собой и в противопостав¬лении себе бесконечное множество других, оказывается чем-то во всех отношениях „ограниченным", обусловленным и конеч¬ным. Конкретное-эмпирическое есть царство конечного суще¬ствования, „собрание конечных действительностей" ; это худшая из разновидностей конечного, эмпирически-конечное бытие, „die endliche Endlichkeit".
Вся эта сфера состоит из эмпирических единичностей, „только" единичных, „абсолютно единичных" вещей; они чуж¬ды всеобщему и тяготеют к абстрактному состоянию, к край¬нему пределу отъединения, к „сингулярности". И все эти „вполне" индивидуальные вещи отличаются бесконечным сво¬еобразием и неповторяемой особливостью. свойств.
Это море конечно-единичных вещей, их свойств и составных частей есть не что иное, как внешний пространственно-времен¬ный мир, целесообразное и умелое ориентирование в котором многие принимают за самую сущность жизни. Вещи, входящие в состав этого мира внешней реальности, внешней действитель¬ности, внешнего бытия, стоят равнодушно друг вне друга, одна возле другой, в пространстве, составляющем форму их суще¬ствования и предопределяющем их философскую судьбу; ибо то, что внешне друг другу, есть тем самым нечто только эмпирическое,16 не более, чем внешняя конкретность,17 т. е. бесконечное множество дискретных единичностей. Однако кон- кретно-эмпирический мир существует не только в пространстве, но и во времени; и временность его, может быть, еще пагубнее влияет на его судьбу, чем пространственность. Если вещи как пространственные стоят в сосуществовании (nebeneinander), друг возле друга, то в качестве временных они стоят в порядке последовательности (nacheinander, aufeinander folgend),18 следу¬ют одна за другой. Временное подвержено эмпирическому про¬цессу; это есть преходящая вещь,19 не более, чем временная и конечная материя.20 Пространство и время, эти необходимые формы конкретного-эмпирического, суть нечто совершенно ди¬скретное и совершенно непрерывное. Но непрерывность эта отнюдь не спасает их от количественной делимости, дробимости, раздробленности. Наоборот: и отсюда их истинная природа не в конкретности, а в дискретности. Как пространственный этот мир бесконечно дробится; как временный он непрестанно ме¬няется и, исчезая, гибнет. Это есть сфера изменчивого,2 не¬устойчивого,3 преходящего и смертного;4 здесь всякая вещь над¬ломлена;5 она несет в себе зерно своей гибели, и час ее рож¬дения есть час ее смерти.6 Эфемерность есть закон этого мира и, если есть в этих пределах что-нибудь неизменное и вечное, то это обреченность его элементов на гибель и конец.7
Такова онтологическая сущность конкретного-эмпирическо- го. В теснейшей связи с его реальным определением стоит, далее, и его гносеологический характер.
Проще всего было бы обозначить сферу этой низшей конк-ретности как эмпирически воспринимаемую и изучаемую „природу". Гегель знает, между прочим, и это определение. Единичные,8 преходящие,9 многообразные факты внешней при-роды;10 естественное, природное существование; преднаходи- мая, преднайденная (vorgefunden) природа 12 — так характеризует он иногда этот мир эмпирического бытия и эмпирического знания,14 а тем самым и подход человеческого сознания к этому миру.
Конкретное-эмпирическое дается 15 человеческому сознанию a posteriori и непосредственно. Мы как бы „находим" этот мир вещей в готовом виде, уже состоявшимся, „преднаходим" его;16 наивному „естественному" познанию он дается, как первое,17 как начальная основа,18 как „абсолютная апостериорность";19 он вступает непосредственно в нашу душу наподобие того, как это происходит с душою ребенка.20
Непосредственность, созерцаемость и чувственность суть три основные черты, характеризующие отношение человеческого сознания к миру конкретной эмпирии.
Отношение является непосредственным тогда, когда отно-сящиеся стороны состоят в единстве,21 не суть взаимно друг для друга нечто „иное44, „чуждое14, отдельное, некое отличающееся инобытие.1 В „непосредственном отношении44, собственно говоря, нет даже вовсе отношения, ибо нет двух сторон, а есть единое, хотя, может быть, и сложное образование. Такое единство предмета и сознания обнаруживается по Гегелю и на низшей ступени жизни духа, и на высшей; в первом случае это есть эмпирическая не¬посредственность, во втором случае — спекулятивная. Эмпириче¬ская непосредственность есть наивное состояние души, не сознав¬шей еще, что предмет есть инобытие, не обнаружившей еще, что между предметом и сознанием лежит зияющий провал, условно выражаемый счислением „раз-два“. При такой непосредственности „я44 еще не нашло себя и живет в „не-я44 так, как если бы ничего и не могло быть кроме этого „не-я44. Сознание утрачено в предмете и еще не нашло себя — ни в себе, ни в предмете: строго говоря, оно даже еще не имеет „не-я44, ибо не имеет и себя, не имеет „я44. В противоположность спекулятивной непосредственности, выраста¬ющей уже после раскола и в результате его исцеления, проходящей через опосредствование и включающей его в себя,2 — эмпирическая непосредственность сознания живет всецело „до44 опосредствования и без него; поэтому она и образует сферу первоначальной простоты, „бессознательного покоя природы44 5 и наивности.
В таком непосредственном отношении эмпирическое сознание стоит к воспринимаемым душою многообразным, единичным ве¬щам пространственно-временной природы, так, как если бы вся реальность принадлежала им и кроме них ничего не было. Эмпирическое сознание живет в них и ими как высшей и несом¬ненной достоверностью, и вследствие этого приковывает свою судьбу к их судьбе и выпивает вместе с ними до дна чашу ничто¬жества и небытия. Вся сфера непосредственного существования
w 10
и непосредственных представлении оказывается по существу своему лишь примитивной несущественностью,11 задача которой состоит в том, чтобы уступить свое место высшей реальности и высшей форме сознания.
Это непосредственное отношение сознания к эмпирическим вещам есть созерцание;12 однако созерцание не в лучшем и высшем, спекулятивном смысле, а в низшем, банальном (gemein)13 значении, которое имел в виду Кант, говоря о том, что предмет дается через эмпирическое созерцание. Гегель, по-видимому, наследует от Канта идею о том, что „опыт" имеет двойной состав: непосредственно-созерцательный и интеллекту-ально-мыслительный. Эта-то опытная созерцательность, чуждая мысли, непосредственно-бессознательная, слепо-доверчивая, бессмысленно погруженная в „распадающуюся на многообразные стороны единичность объекта", и характеризует „познание" конкретного-эмпирического. Многообразное бытие воспринима-ется „бесконечным множеством бесконечно разнообразно офор-мленных созерцаний" , по характеру своему всегда и неизменно чувственных.
Эмпирическое бытие в отличие от духовно-спекулятивного познается именно чувственным путем. Это настолько существенно и характерно, что весь познаваемый объект — пространственно-временный мир — оказывается чувственной реальностью, „чувст-венным миром". „Существующий мир как чувственный... (су-ществует) для созерцания". Чувственному предмету соответствует и чувственное состояние души, чувственное сознание, исполненное чувственных представлений. Мир единичных вещей вне нас воспринимается пятью чувствами; он ощущается (Empfindung) , осязается (handgreiflich, mit der Hand begriffen) , зрится внешним, отнюдь не внутренним оком; вещи этого мира могут быть указаны, показаны (monstriren): „вот здесь", „вот это", „вот теперь".16 Эмпирические восприятия и созерцания, направленные на эти бесконечные „здесь" и „теперь", слагаются в лучшем случае лишь в субъективные,17 чувственно-представляемые явления,19 повер¬хностные и мимолетные.20 Беда, если дух, соблазнившись иллюзией этого, якобы строго определенного, „показывания", призн&ет в чувственном восприятии корень познавательной достоверности: „здесь" и „это" можносказатьпровсе, чтб в пространстве; „теперь", произнесенное, уже унеслось в потоке времени и на его месте утвердилась на миг обманчивая личина нового, тоже неуловимого, „теперь**. Конкретное-эмпирическое как предмет познания не¬престанно распыляется и в объекте, и в субъекте (и онтологически, и гносеологически) на многое множество ускользающих единично-стей; каждая из этих чувственных единичностей 2 при первом же прикосновении сознания дробится на новую серию индивидуальных мелочей, и процесс этот не имеет конца.3 Напрасно было бы пытаться описать этот вихрь, непрестанно перемешивающий все атомы конечного бытия и чувственного сознания: вещь, начатая описанием, истлеет (vermodert) прежде, чем описание будет за¬кончено;4 процесс описания будет неминуемо растягиваться в бес¬конечность: как бы далеко он ни продвинулся, достигнутое будет не тем, что нужно. Конкретное-эмпирическое как предмет познания обнаруживает в себе некое бесконечное рассеяние (Zerstreuung) ,s делающее его неисчерпаемым и необозримым.6 Все элементы его непрозрачны;7 здесь все глухо, смутно и перепутано.8 Конкрет¬ное-эмпирическое иррационально: оно не поддается рациона¬лизации; оно, по самой сущности своей, чуждо мысли — и в этом корень его философской гибели.
Конкретное-эмпирическое гибнет перед лицом философии именно потому, что оно всем своим существом инородно, ге-терогенно мысли. Ибо философия, думает Гегель, есть прежде всего мысль, и притом знающая мысль, и то, что непознаваемо и немыслимо, и само не есть ни знание, ни мысль, то без¬различно, индифферентно для философии. Безразлично, конеч¬но, лишь до тех пор, пока это инородное не становится на пути философской мысли, не посягает, не узурпирует ее звание и ее дело, не провозглашает себя вершиной знания и достовер¬ности. Тогда философия раскрывает с очевидностью познава¬тельное убожество пришлеца и видит в этом отрицательном со¬вершении дело высокой и серьезной важности: дело подготов¬ляющего катарсиса.
Но мысль требует прежде всего законченной ясности и все-общности. И в этом она неукоснительна и не знает компромиссов. Она не допускает хаотической и случайной изменчивости, не терпит ссылок на бесконечный регресс, не имеет дела с неис- следимым и неисчерпаемым. В своем предмете она видит нечто определенное и в своем устремлении она движется завершающе и оформляюще. В этом ее сущность.
Но сущность конкретного-эмпирического состоит именно в обратном. Бесконечно рассеянное, необозримое, неисчерпаемое и даже неописуемое и, при всем том, непрестанно меняющееся и хаотически перепутанное, оно не поддается законченно ясному формированию и потому не поддается мысли. Оно и не мыслится, а только чувственно-созерцается. Его нельзя ни дедуцировать, ни конструировать, ни вообще понять, т. е. объять духом.2 Мысль мыслит лишь зачерпнутое, „поятое“;3 а в состав конк¬ретного-эмпирического входит не только то, чтб осталось неза- черпнутым, но и вообще незачерпаемое и неисчерпаемое. Мысль не знает бездонной шахты, из коей нет возврата; указание на бесконечную сложность может смутить и затруднить мыслителя, но не изменить природу мысли. Однако мысль требует, кроме того, всеобщности; а в мире дискретной эмпирии все единично. И это делает его, так сказать, качественно недоступным мысли. Если мысль и ухватит что-либо из чувственно-данного, то она ухватит это в своей форме, которая ей присуща и имманентна: в форме всеобщности. И это будет уже не то, что имелось налицо в эмпирической данности. Помыслить „здесь" и „теперь" значит помыслить „здесь вообще" и „теперь вообще", а чувственное созерцание воспринимало „здесь в частности" и „теперь в час-тности".4 (Напр., „сегодня, сейчас, восемь часов вечера").
Поэтому понятие и чувственная единичность гетерогенны; конкретное-эмпирическое не может быть выражено в функции мысли и понятия, и эта невозможность является в его судьбе решающей. Можно без конца определять его гранями мысли,5 без конца воспринимать его в понятие,6 непрестанно (perenni- rend) приближаясь7 и не приходя ни к чему: эмпирическое „все" (Allheit) — недостижимо;8 прочная абстрактная определен¬ность мысли затеривается в чувственной единичности;9 и в до¬вершение всего помысленное не имеет эмпирической реаль¬ности, а эмпирически-реальное остается непомысленным, ибо бесконечно сложный материал i° данной реальности „редуци¬руется" рассудком к некой существенной, но уже нереальной простоте.
Вследствие этого чувственное знание — ощущение, созер-цание, чувствование 12 — есть совершенно ненаучное знание.13
Предмет его есть мир эмпирической случайности и произвола; та внешняя, эмпирическая, банальная необходимость, которая, по-видимому, в этом мире обнаруживается, не имеет никакой научной устойчивости и значения: чувственный мир „противо-стоит всякой закономерности*.3 Чувственная субъективная до-стоверность лишена всякой философской ценности; она ведет только к ошибкам, иллюзии и отчаянию.4 Здесь нет истины,5 ибо чувственный элемент только омрачает и заслоняет истину,6 выдавая за нее свои бесцветные, выдыхающиеся (schal) утвер-ждения.7 Поэтому конкретное-эмпирическое может быть пред-метом не знания, а только мнения: это есть нечто мнимое, мнимое знание, мнимое бытие.8 Однако это мнение и это мнимое настолько далеки от всякого разумного подобия, что не могут быть даже выражены и формулированы в словах. Гегель твердо убежден, что язык есть орудие и продукт рассудка, мышления, мысли и что слово, при закономерном (не произвольном, как в названиях единичных предметов) использовании, „выговарива¬ет только всеобщее".9 Но так как конкретное-эмпирическое, и онтологически, и „в познании", есть только единичное и не может стать всеобщим,10 то оно неизреченно (unaussprechlich, unsagbar). Неизреченное же пребывает в состоянии смутного брожения, ибо ясность дается лишь словом.12 Таков предельный пункт гносеологической несостоятельности конкретного-эмпири- ческого.
Теперь, может быть, будет понятна та резкость, с которой Гегель произносит свой окончательный приговор надо всею сферою эмпирического бытия и чувственного познания: этот приговор устанавливает метафизическое ничтожество конкрет- ного-эмпирического.
Вся эта сфера, весь этот своеобразный, чувственный, прост-ранственно-временный мир единичных, случайных вещей есть с виду грандиозная, но по существу и по результатам жалкая и несостоятельная попытка отпасть от единственно подлинного божественного средоточия всех элементов: начала чистой духов-ной спекулятивной мысли; отпасть и предпринять самоутверж-дение в отрыве 13 — „выступить на периферию" (Баадер); „ото-рваться от света или вселенской воли" (Шеллинг); „объявить своеволие44 (Достоевский). Но этот отрыв и отпадение лишают отпавшее разумности, духа и смысла. По выражению Баадера: „о превращается в 0“. В противопоставлении разуму возможна только безразумность; в отрыве от спекулятивной мысли воз-можно только слепое противоразумие. Поэтому конкретное- эмпирическое лишено Разума и Духа: оно не соразмерно Духу, покинуто им и вследствие этого чуждо всего того, что харак-теризует спекулятивную реальность (свободы, органичности, спе-кулятивного движения и т. д.). Этот мир, остающийся по сю сторону (Diesseits), низменно-банальный, дурной, лишенный всего прекрасного. Мало того, лишенный единой, реальнейшей сущности, оторванный от субстанции и потому несущественный (wesenlos, unwesentlich).
С виду объективный и самостоятельный, он на самом деле не объективен и не самостоятелен. С виду — единственный источник бытия, от которого только и может получить реальность отвлеченная мысль, этот мир на самом деле в корне своем оторван от всякого истинного бытия. Конкретное-эмпирическое не есть ни истинная, ни последняя, ни абсолютная реальность. Это есть неценное (werthlos),14 „неистинное бытие44,15 лишенное подлинного существования. Конкретное-эмпирическое есть в вы-сшем смысле слова небытие}6
Что же может быть незначительнее и ничтожнее 17 этого небытия? Все мнимое богатство его не впрок ему: это тот „панцирь тяжелый44, который его „утопил44. И чем непомернее претензии чувственного „мира44, тем очевиднее становится его бедность,18 бессодержательность 19 и его суетная тщета (eitel).20 И каждый раз, как мысль пытается удержать и познать любой из элементов его, она видит перед собой призрак, иллюзию (Schein)21 и убеждается, что сущность этой красочной видимости22 есть ничто.23
Вот почему первая задача философии состоит в том, чтобы вскрыть и преодолеть сущность этой низменной точки зрения;24 освободиться от нее значит выйти из „царства мрака44,25 сложить
цепи конечности и обреченности, вступить на путь очищения огнем мысли.
Можно принять без сомнения, что если бы немецкий язык имел в своем составе термин, соответствующий русскому слову „пошлость44, то Гегель обозначил бы этот путь как путь „ка-тарсиса духа от пошлости44. В этом восхождении от эмпирического бессмыслия к спекулятивной мысли, от мнения — к знанию, от единичного — ко всеобщему, от дискретного — к конкретности, от души — к Духу, от животного состояния 2 — к божественному конкретное-эмпирическое свершает свою судьбу: оно преодоле¬вается во имя высшего и исчезает совершенно,3 возвращаясь, по слову Анаксимандра и Гегеля, в свою основу и сущность, единую и непреходящую.
Однако путь этот не легок и не прост. Сознанию предстоят горы сосредоточенного, страдальческого, терпеливого труда над понятием и в понятии;4 ему предстоит воспринять последние сомнения, усомниться во всем своем содержании, пережить истинную вакханалию сомнения.5 И только из такого философ-ского землетрясения может произойти возрождение и обновление сознания... И первое, что предстоит ему, — это пройти через формально-логическое чистилище.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: