Дионис и Заратустра

Время: 21-02-2013, 14:37 Просмотров: 824 Автор: antonin
    
13. Дионис и Заратустра
Урок вечного возвращения состоит в том, что негативное не воз-вращается. Вечное возвращение означает, что бытие есть отбор. Возвращается только то, что утверждает или уже утверждено. Вечное возвращение есть воспроизведение становления, но вос-произведение становления есть также и производство некоего активного становления: сверхчеловек, дитя Диониса и Ариадны. В вечном возвращении бытие предстает как становление, но бы-тие становления предстает лишь как становление-активностью. Умозрительное наставление Ницше таково: становление, мно-жественное, случайность не содержат никакого отрицания; раз-личие есть чистое утверждение; возвращение есть бытие разли-чия, исключающее все негативное. И возможно, это наставле¬ние осталось бы смутным без практической ясности, в какую оно погружено. Ницше изобличает всяческие мистификации, обе-зображивающие философию: аппарат нечистой совести; ложное очарование негативного, превращающее множественное, станов-ление, случайность и само различие то в несчастное сознание и несчастья от сознания, то в моменты формирования, отражения или развития. Различие счастливо; множественное, становление, случайность сами по себе достаточные объекты радости; только радость возвращается: таково практическое наставление Ницше. Множественное, становление, случайность суть сугубо философ-ская радость, в которой единичное, равно как и бытие и необхо-димость, радуется самому себе. Дело критики, характеризующее суть философии, никогда, начиная с Лукреция (сделаем исклю-чение для Спинозы), не продвигалось столь далеко. Лукреций изобличал душевное смятение и тех, кто нуждается в этом смя-тении, чтобы установить свою власть.— Спиноза разоблачал уны¬ние, все его причины, всех, кто основывает свою власть в средо¬точии этого уныния. — Ницше изобличал злопамятность, нечи¬стую совесть, потенцию негативного, которая служит принци¬пом двух предыдущих образований: “неактуальность” филосо¬фии, ставящей себе целью освобождение. Нет несчастного со¬знания, каковое не было бы в то же время и порабощением чело¬века, ловушкой для воли, причиной всех низостей, присущих мысли. Царство негативного есть царство могущественных зве¬рей — Церквей и государств, — приковывающих нас к их соб¬ственным целям. Убийца Бога совершил унылое преступление, поскольку он его уныло мотивировал: он хотел занять место Бога, он убил, чтобы “украсть”, он, взвалив на себя божественное, ос¬тался в средоточии негативного. Чтобы смерть Бога обрела на¬конец, свою сущность и стала радостным событием, нужно вре¬мя. Оно необходимо для устранения негативного, изгнания ре¬активного, это время становления-активностью. Именно оно и составляет цикл вечного возвращения.
Негативное угасает у врат бытия. Прекращается работа про-тивоположности, начинаются игры различия. Но где есть то бы-тие, которое не является миром иным, и как производится отбор? Ницше называет трансмутацией точку, где негативное претерпе¬вает обращение. Оно утрачивает свои потенции и свое качество. Отрицание перестает быть автономной властью, то есть — каче¬ством воли к власти. Трансмутация соотносит негативное с ут¬верждением в воле к власти, она превращает негативное попрос¬ту в способ бытия утверждающих потенций. Не работа противо¬положности, не страдание негативного, но отныне — воинствен¬ная игра различия, утверждение и радость разрушения. “Нет”, лишенное силы, перешедшее в противоположное качество, само ставшее утвердительным и творческим: такова трансмутация. И эта трансмутация ценностей есть то, что сущностно определя¬ет Заратустру. Если Заратустра проходит через испытание нега¬тивным, свидетельством чему служат его отвращение и искуше¬ния, то не для того, чтобы пользоваться им как двигателем, и не для того, чтобы взвалить на себя его ношу или продукт, но чтобы достичь точки, где двигатель меняется, продукт преодолевается, все негативное побеждается или трансмутирует.
Суть истории Заратустры заключена в его отношениях с ни-гилизмом, то есть с демоном. Демон есть дух негативного, по-тенция негативного, он исполняет различные, по видимости про-тивоположные, роли. То он заставляет человека нести себя, вну-шая ему, что навьюченная на него ноша есть сама позитивность. То, напротив, он перепрыгивает через человека, отобрав у него все силы и всю волю . Здесь лишь видимое противоречие: в первом случае человек есть реактивное существо, которое хочет овладеть властью, заменить собственные силы господствовавшей над ним властью. Но поистине демон обретает здесь повод заставить не¬сти себя, заставить взвалить себя на спину, повод продолжить свою работу, маскирующуюся ложной позитивностью. Во вто¬ром случае человек есть последний человек: пока еще реактив¬ное существо, он больше не располагает силой, позволяющей завладеть волей; этот демон истощает все силы человека, остав¬ляя его без сил и воли. В обоих случаях демон предстает как дух негативного, который, в череде воплощений человека, сохраня¬ет свою потенцию и оберегает свое качество. Он означает волю к небытию, пользующуюся человеком как реактивным существом, заставляющую его нести себя, но также и не смешивающуюся с ним и “перепрыгивающую через него”. Со всех этих точек зре-ния, трансмутация так отличается от воли к небытию, как Зара-тустра — от своего демона. С приходом Заратустры отрицание утрачивает свою потенцию и свое качество: по ту сторону реак-тивного человека — разрушитель познанных ценностей; по ту сто-рону последнего человека — человек, который хочет погибнуть и быть преодоленным. Заратустра означает утверждение, дух утвер-ждения как потенцию, превращающую негативное в модус, а че-ловека — в активное существо, которое хочет быть превзойден-ным (а не “перепрыгнутым”). Знак Заратустры есть знак льва: образом льва открывается первая и заканчивается последняя кни¬га Заратустры. Но лев — это как раз “священное «нет»”, ставшее творцом и утвердителем, “нет”, которое может быть сказанным в утверждении, где все негативное обращено, трансмутировано в качество и потенцию. Трансмутация приводит к тому, что воля к власти перестает быть прикованной к негативному как к осно¬ванию, заставляющему нас ее познавать; она обнаруживает свое неведомое лицо, основание быть неведомой, превращающее не¬гативное в простой способ бытия.
Сложные отношения существуют также между Заратустрой и Дионисом, трансмутацией и вечным возвращением. Заратустра, некоторым образом, есть причина вечного возвращения и отец сверхчеловека. Человек, который хочет погибнуть, хочет быть превзойденным, есть предок и отец сверхчеловека. Разрушитель всех познанных ценностей, лев священного “нет”, готовит свою последнюю метаморфозу: он становится ребенком. И, погрузив руки в львиную гриву, Заратустра чувствует, что дети его близки, или что грядет сверхчеловек. Но в каком смысле Заратустра отец сверхчеловека и причина вечного возвращения? В смысле усло¬вия. Некоторым иным образом, вечное возвращение обладает безусловным принципом, коему подчинен сам Заратустра. С точ¬ки зрения обусловливающего его принципа, вечное возвраще¬ние зависит от трансмутации; однако трансмутация более глубо¬ко зависит от вечного возвращения — с точки зрения его безус¬ловного принципа. Заратустра подчинен Дионису: “Кто я? Я ожидаю здесь более достойного, нежели я; я недостоин даже разбиться об него” . В троице Антихриста — Дионис, Ариадна и Заратустра — Заратустра есть условный жених Ариадны, но Ари¬адна — безусловная невеста Диониса. Поэтому Заратустра всегда занимает нижестоящую позицию в отношении вечного возвра¬щения и сверхчеловека. Он есть причина вечного возвращения, но причина, запаздывающая произвести свое следствие. Проро¬ка, не решающегося возвестить свое послание, знаком с голо¬вокружительным искушением негативного, должны воодушевить его животные. Отец сверхчеловека, такой отец, чьи плоды зреют прежде, чем он сам созреет для них, лев, которому недостает еще последней метаморфозы . Поистине, вечное возвращение и сверхчеловек находятся на перекрестье двух генеалогий, двух не¬равных генетических линий.
С одной стороны, они отсылают к Заратустре как к условному принципу, “постулирующему” их исключительно гипотетичес-ким образом. С другой — к Дионису как к безусловному принци¬пу, обосновывающему их аподиктический и абсолютный харак¬тер. Тем самым, в изложении Заратустры, сплетение причин, или сцепленность мгновений, синтетическая связь одних мгновений с другими всегда прибегает к гипотезе возвращения одного и того же мгновения. Однако, с точки зрения Диониса, — напротив, синтетическое отношение мгновения к самому себе, как к на¬стоящему, прошлому и грядущему, непреложно определяет его отношения со всеми остальными мгновениями. Возвращение — это не страдание мгновения, подталкиваемого другими, но дея¬тельность мгновения, определяющего другие мгновения через определение самого себя, исходя из предмета своего утвержде¬ния. Созвездие Заратустры есть созвездие Льва, но созвездие Диониса есть созвездие Бытия: “да” играющего ребенка, более глубокое, чем священное “нет” льва. Заратустра всецело утвер¬дителен, даже когда он говорит “нет”, он, могущий сказать “нет”. Но Заратустра не является ни утверждением в целом, ни глубо¬чайшим в утверждении.
В воле к власти Заратустра соотносит негативное с утвержде-нием. Но еще нужно, чтобы воля к власти соотносилась с утвер-ждением как с основанием своего бытия, а утверждение — с во-лей к власти как с началом, производящим, отражающим и раз-вивающим собственное основание: такова задача Диониса. Все, что является утверждением, находит свое условие в Заратустре, в Дионисе же оно находит свой безусловный принцип. Заратустра детерминирует вечное возвращение; более того, он детермини-рует вечное возвращение к тому, чтобы оно производило свое следствие, сверхчеловека. Но эта детерминация осуществляется лишь через ряд условий, находящий свой крайний предел во льве, в человеке, который хочет быть преодолен, в разрушителе всех познанных ценностей. Детерминация Диониса обладает иной
природой, тождественной абсолютному принципу, без коего сами условия оставались бы бессильными. Высшее притворство Дио¬ниса как раз и состоит в том, чтобы подчинить свои продукты тем условиям, которые, в свою очередь, подчинены ему, притом что его продукты превосходят эти условия. Лев становится ре¬бенком, разрушение познанных ценностей делает возможным создание новых ценностей; но сотворение ценностей, “да” иг¬рающего ребенка не осуществились бы при этих условиях, если бы одновременно они не обладали способностью получать оп¬равдание от более глубокой генеалогии. Не стоит, следователь-но, удивляться тому, что всякое ницшевское понятие находится на перекрестье двух неравных генетических линий. Не только вечное возвращение и сверхчеловек, но также и смех, игра, та-нец. Соотнесенные с Заратустрой, смех, игра и танец суть утвер-дительные потенции трансмутации: танец осуществляет транс-мутацию тяжелого в легкое, смех — трансмутацию мучения в ра¬дость, игра в кости — трансмутацию низкого в высокое. Но, со¬отнесенные с Дионисом, танец, смех и игра суть утвердительные потенции отражения (рефлексии) и развития. Танец утверждает становление и бытие становления; смех, его раскаты, утвержда¬ют множественное и единое множественного; игра утверждает случайность и необходимость случайности.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: