Смысл утверждения

Время: 21-02-2013, 14:37 Просмотров: 953 Автор: antonin
    
11. Смысл утверждения
Утверждение, согласно Ницше, содержит два отрицания, но — как раз противоположным образом, нежели в диалектике. При этом остается проблема: зачем чистому утверждению нужно со-держать эти два отрицания? Почему утверждение осла есть лож-ное утверждение именно в той мере, в какой оно не умеет гово-рить “нет”? — Вспомним молитву ослу, как она звучит в устах самого безобразного человека1. В ней различаются два элемента: с одной стороны, предчувствие утверждения как того, чего недо-стает высшим людям (“Какая сокровенная мудрость в этих длин¬ных ушах и в том, что он всегда говорит «да» и никогда «нет»?..
Царство твое по ту сторону добра и зла”.)* Но, с другой стороны, бессмыслица, к какой высшие люди могут свести природу утвер¬ждения: “Он несет наше бремя, он принял образ раба, он кроток сердцем и никогда не говорит «нет»”.
Тем самым, осел является также и верблюдом; именно под ви¬дом верблюда Заратустра, в начале Первой книги, представил “мужественный дух”, притязающий на самое тяжелое бремя . Пе¬речень сил осла и перечень сил верблюда схожи между собой: кро¬тость, принятие страдания и болезни, терпение по отношению к наказывающему и даже склонность к истинному, если истина по¬зволяет есть желуди и чертополох, даже любовь к действитель¬ному, если это действительное — пустыня. Символизм Ницше здесь еще следует подвергнуть интерпретации, дополнить дру¬гими текстами . Осел и верблюд не только имеют силы, чтобы нести самое тяжелое бремя, но и могут оценить своей спиной вес этого бремени. Им кажется, будто оно обладает весом действи¬тельного. Действительное, как оно есть, — вот как осел ощущает свою ношу. Поэтому Ницше представляет осла и верблюда не¬чувствительными к любым формам соблазнения и искушения: они чувствительны лишь к тому, что у них на спине, к тому, что они называют действительным. Следовательно, мы разгадываем то, что означает утверждение осла, “да”, которое не умеет гово¬рить “нет”: утверждать — не что иное как нести, брать на себя. Принимать действительность такой, как она есть, брать на себя действительность, как она есть.
Действительное, как оно есть,— это идея осла. Осел ощущает тяжесть бремени, которым его нагрузили, которое он на себя воз¬ложил, как положительность действительного. Происходит вот что: дух тяжести есть дух негативного, объединенный дух ниги¬лизма и реактивных сил: во всех христианских добродетелях осла, во всех силах, благодаря которым он может нести бремя, натре¬нированный глаз без труда раскрывает реактивное; все несомое им бремя рассудительному глазу видится как продукт нигилиз¬ма. Но осел всегда схватывает лишь следствия, отделенные от их посылок, продукты, отделенные от принципа их производства, силы, отделенные от одушевляющего их духа. И вот, ему кажет¬ся, будто бремя обладает позитивностью действительного, а силы, которыми он наделен, имеют позитивные качества, соответству¬ющие оцепенению действительного и жизни. “С колыбели ода¬ривают нас тяжелыми словами и тяжелыми ценностями; «доб¬ро» и «зло» — так называется это достояние... Мы же доверчиво влачим то, что на нас взвалили,— на сильных плечах по засуш¬ливым горам! И когда мы обливаемся потом, нам говорят: «Да, нести жизнь тяжело»”1. Первоначально осел есть Христос: это Христос взвалил на себя тяжелейшее бремя, это он несет плоды негативного, словно они содержат некую позитивную тайну по преимуществу. Затем, когда человек занимает место Бога, осел становится вольнодумцем, Он присваивает себе все, что взгро-моздили ему на спину. Больше нет нужды нагружать его, он на-гружает себя сам. Он восстанавливает государство, религию и т. д. в качестве собственных потенций. Он стал Богом: все старые ценности иного мира теперь представляются ему силами, руко-водящими этим миром, то есть его собственными силами. Тя-жесть бремени смешивается с тяжестью его собственных устав-ших мышц. Взваливая на себя действительное, он взваливает на себя самого себя; взваливая на себя самого себя, он взваливает на себя действительное. Поразительная охочесть до ответствен-ности — вся мораль снова пускается галопом. Но, при этом ис-ходе, действительное и его оцепенение остаются тем, что они суть, — ложной позитивностью и ложным утверждением. В лицо “людям нашего времени” Заратустра говорит: “Все, что есть тре-вожного в будущем, и все, что некогда пугало улетевших птиц, поистине ближе и внушает большее доверие, чем ваша действи-тельность. Ибо так говорите вы: «Мы всецело привязаны к дей-ствительному и лишены веры и суеверия». Так выпячиваете вы грудь, хотя вам нечего выпячивать! Да и как можете вы уверо-вать, вы, размалеванные, вы, живописные изображения того, что когда-то было предметом веры... «Эфемерными существами» — так называю я вас, людей действительности... Вы бесплодны... Вы — приоткрытые ворота, за которыми ждут могильщики. Вот в чем ваша действительность...” . Люди этого времени еще жи-вут под властью старой идеи: действительно и позитивно все, что имеет вес, действительно и утвердительно все, что несет на себе бремя. Но эта действительность, объединяющая верблюда и его бремя — до полного их смешивания в одном и том же мираже, — это только пустыня, действительность пустыни, нигилизм. Уже о верблюде Заратустра сказал: “Стоит его навьючить, как он пом¬чится в пустыню”. И о духе мужественном, “мощном и терпели¬вом”: “до того, что жизнь кажется ему пустыней” . Действитель¬ное, понятое как объект, цель и предел утверждения; утверждение, понятое как сцепление с действительным или успокоение в нем, как оцепенение действительного, — таков смысл ослиного крика. Но это утверждение есть утверждение следствия, выведенного из вечно негативных посылок, утверждение “да” в ответе духу тяже¬сти и всем тем побуждениям, какие он может внушить. Осел не умеет сказать “нет”; но прежде всего он не умеет сказать “нет” са¬мому нигилизму. Он собирает все его продукты, несет их в пусты¬ню и окрещивает там именем действительного, как оно есть. По¬тому-то Ницше способен изобличить ослиное “да”: осел вовсе не противопоставлен обезьяне Заратустры, он не развивает иной по-тенции, кроме власти негативного, он преданно соответствует этой власти. Он не умеет говорить “нет”, он всегда отвечает “да”, но делает это каждый раз, когда в разговор вступает нигилизм.
В этой критике утверждения как оцепенения Ницше ни не-посредственно, ни отдаленно не имеет в виду стоических поня-тий. Враг ближе. Ницше осуществляет критику всякой концеп-ции утверждения, превращающей утверждение в простую функ-цию, функцию бытия или того, что есть. Каким бы образом это бытие ни понималось: как истинное или как действительное, как ноумен или как феномен. И каким бы образом ни понималась эта функция: как развитие, выявление, разоблачение, открове¬ние, осуществление, осознание или познание. С Гегеля филосо¬фия предстает как причудливая смесь онтологии и антропологии, метафизики и гуманизма, теологии и атеизма, теологии нечистой совести и атеизма злопамятности. Ибо пока утверждение пред¬ставлено как функция бытия, сам человек выступает как функ¬ционер утверждения, бытие утверждается в человеке одновремен¬но с тем, как человек утверждает бытие. Если утверждение оп¬ределяется через оцепенение, то есть через взваливание на себя, оно устанавливает между человеком и бытием так называемое фун¬даментальное отношение, отношение атлетическое и диалектичес¬кое. Здесь и на самом деле нетрудно в последний раз распознать того врага, с которым сражается Ницше: это диалектика, смеши¬вающая утверждение с правдоподобием истинного или позитив¬ностью действительного. С самого начала диалектика фабрикует вместе с продуктами негативного и это правдоподобие, и эту по¬зитивность. Бытие в гегелевской логике есть лишь мыслимое, чи¬стое и пустое бытие, и утверждается оно в переходе в свою проти¬воположность. Но это бытие никогда не отличалось от этой про¬тивоположности, ему никогда не нужно было переходить в то, чем в действительности оно уже было. Гегелевское бытие есть не бы-тие, а просто-напросто становление, создаваемое этим бытием совместно с небытием, то есть с самим собой, совершенно ниги-листично; а утверждение осуществляется здесь с помощью отри-цания, поскольку само есть утверждение лишь негативного и его продуктов. Фейербах весьма далеко продвинул опровержение ге-гелевской концепции бытия. Истину лишь мыслимую он заменя-ет истиной ощутимого. Абстрактное бытие он заменяет бытием ощутимым, определенным, действительным, “действительным в его действительности”, “действительным как таковым”. Он хотел, чтобы действительное бытие было объектом для действительного бытия: тотальная действительность бытия как объекта действи¬тельного и тотального бытия человека. Он стремился к утверди¬тельной мысли и понимал утверждение как позицию того, что есть .
Но это действительное как таковое сохраняет у Фейербаха все атрибуты нигилизма как предикат божественного; действитель-ное бытие человека сохраняет все реактивные свойства, такие, как сила и склонность взваливать на себя это божественное. В “людях нашего времени”, в “людях действительности” Ницше изобличает диалектику и диалектиков: это живописное изобра-жение того, во что когда-то верили.
Ницше имеет в виду три вещи: 1. Бытие истинное, действи-тельное суть аватары нигилизма. Способы калечить жизнь, от-рицать ее, делать ее реактивной, подвергая ее работе негативно-го, возлагая на нее тяжелейшее бремя. Ницше больше не верит ни в самодостаточность действительного, ни в самодостаточность истинного: он мыслит их как проявления некоей воли, воли к обесцениванию жизни, воли к тому, чтобы противопоставлять жизнь жизни. 2. Утверждение, понимаемое как оцепенение, как утверждение того, что есть, как правдоподобие истинного или позитивность действительного, есть ложное утверждение. Это — “да” осла. Осел не умеет говорить “нет” — но оттого, что он го¬ворит “да” всему, что есть “нет”. Осел или верблюд суть проти¬воположности льва. У льва отрицание стало потенцией утверж¬дения, у них же утверждение осталось слугой негативного, по¬просту потенцией отрицания. 3. Эта ложная концепция утверж¬дения все еще является способом сохранения человека. Когда бытие в тягость, реактивный человек тут как тут, чтобы нести свое бремя. Где же еще это бытие утвердится лучше, чем в пустыне? И где лучше всего сохраниться человеку? “Последний человек живет дольше всех”. Под солнцем бытия он утрачивает даже охоту умереть; он углубляется в пустыню, чтобы долго грезить о пас¬сивном угасании . — Вся философия Ницше противостоит по¬стулатам бытия, человека и оцепенения. “Бытие мы можем пред¬ставлять себе лишь как факт жизни. Каким образом могло бы быть то, что мертво?” Мир не является ни истинным, ни дей-ствительным, но — живым. А живой мир есть воля к власти, воля к ложному, осуществляющаяся в различных видах власти. Пре¬творять в жизнь волю к ложному в какой угодно потенции, а волю к власти — в каком угодно качестве всегда означает оценивать. Жить означает оценивать. Не существует ни истины мыслимого мира, ни действительности мира ощутимого, все есть оценка, даже (и в особенности) ощутимое и действительное. “Воля ка¬заться, создавать иллюзию, вводить в заблуждение, воля к ста¬новлению и изменению (или ее объективированная иллюзия) рассмотрена в этой книге как более глубокая и метафизическая по сравнению с волей к лицезрению истины, действительности, бытия, — ведь эта последняя — все еще не более чем форма стрем¬ления к иллюзии”. Бытие истинное, действительное сами по себе чего-либо стоят лишь как оценки, то есть как разновидности лжи . Но, на этом основании, будучи средствами осуществления воли в какой-либо из ее потенций, они до сего дня служили вла¬сти или качеству негативного. Бытие, истинное, само действи¬тельное выступают в качестве божественного, в котором жизнь противостоит жизни. Царящим в этом случае оказывается отри¬цание как качество воли к власти, которое, противопоставляя жизнь жизни, отрицает ее в целом и приводит ее — в особеннос¬ти реактивную — к триумфу. Напротив, степень, будучи возве¬денной в которую, воля оказывается адекватной жизни в целом; ложное в более высокой степени; качество, в котором жизнь вы¬ступает как целиком утвержденная, а ее специфические свойства становятся активными, составляют другое качество воли к влас¬ти. Утверждать — это все еще означает оценивать, но оценивать с точки зрения воли, наслаждающейся в жизни собственным раз-личием, вместо того чтобы мучиться противоположностью, ка-ковую она сама же этой жизни внушила. Утверждать означает не навьючивать на себя, взваливать на себя существующее, но — освобождать, избавлять от тяжести живущее. Утверждать зна¬чит облегчать: не навьючивать на жизнь тяжесть высших ценно¬стей, но создавать новые ценности, ценности жизни, делающие ее легкой и активной. Собственно говоря, созидание имеет мес¬то лишь в той мере, в какой, и не помышляя об отделении жизни от ее возможностей, мы используем ее избыток для изобретения новых форм жизни. “И то, что называли вы миром, должно сперва быть создано вами: ваш разум, ваше воображение, ваша воля, ваша любовь должны стать этим миром”1. Но эта задача не мо¬жет быть решена человеком. Самое большее, чего может достичь человек,— это возвести отрицание в степень утверждения. Ноут- верждать всеми своими потенциями, утверждать само утверж¬дение — ведь это превосходит силы человека. “Создавать новые ценности—даже лев еще не способен на это: но сделаться свобод-ным для новых ценностей — на это способно могущество льва” . Смысл утверждения может выявиться только при учете следую¬щих трех, фундаментальных для философии Ницше, пунктов: не истинное, не действительное, но — оценка; утверждение не как оцепенение, но — как созидание; не человек, но — сверхчеловек как новая форма жизни. Если Ницше придает такую важность ис¬кусству, то именно потому, что искусство осуществляет всю эту программу: ложное, возведенное в наивысшую степень, диониси¬ческое утверждение или гений сверхчеловеческого .
Тезис Ницше можно резюмировать так: “да”, которое не уме-ет сказать “нет” (“да” осла), есть карикатура на утверждение. Именно потому, что осел говорит “да” всему, что есть “нет”, по-тому, что он выносит (supporte) нигилизм, он и остается слугой негативной потенции, как демон, все бремя которого он несет. Дионисическое “да”, напротив, является тем “да”, которое уме¬ет сказать “нет”: оно есть чистое утверждение, оно победило ни-гилизм и лишило отрицание всех автономных способностей, но произошло это потому, что негативное ставится им на службу утверждающим потенциям. Утверждать означает творить, а не нести, выносить, взваливать на себя. Нелеп облик мысли, воз-никающий в голове осла: “Мыслить и принимать нечто всерьез, взваливать на себя его тяжесть — это для них одно и то же, здесь у них нет иного опыта” .
12. Двойное утверждение: Ариадна
Что есть утверждение во всей его мощи? Ницше не устраняет ста¬рое понятие бытия. Он предлагает новое. Утверждение есть бы¬тие. Быгие не является объектом утверждения, тем более — на¬чалом, предлагающим себя, дающимся как прибавка к утверж-дению. Утверждение не есть власть бытия. Напротив, само ут-верждение есть бытие, бытие есть только утверждение во всей его мощи. Поэтому не стоит удивляться, если мы не видим у Ницше ни анализа бытия как такового, ни анализа небытия как такового; не следует думать, будто Ницше не оставил на этот счет своей последней мысли. Бытие и небытие суть только абстрак¬тное выражение утверждения и отрицания как качеств (qualia) воли к властиОднако весь вопрос-то заключается в следующем: в каком смысле само утверждение есть бытие?
У утверждения нет иного объекта, нежели оно само. Но имен-но постольку, поскольку оно есть собственный объект для само-го себя, оно есть бытие. Утверждение как объект утверждения — таково бытие. В самом себе и как первичное утверждение оно есть становление. Но оно есть бытие, поскольку является объек-том другого утверждения, возвышающего становление до бытия или извлекающего бытие из становления. Поэтому утверждение во всей своей мощи оказывается двойным: утверждение утверж-дают. Первое утверждение (становление) является бытием, но оно таково лишь в качестве объекта второго утверждения. Оба утвер¬ждения образуют потенцию утверждения в целом. Необходи¬мость двойного характера этой потенции разъяснена Ницше в текстах с обширным символическим диапазоном: 1. Двое живот¬ных Заратустры, орел и змея. Будучи интерпретированным с точ¬ки зрения вечного возвращения, орел предстает как великий год, космический период, а змея — как индивидуальная судьба, вклю¬ченная в этот великий период. Однако точность этой интерпре¬тации не делает последнюю менее недостаточной, поскольку та предполагает вечное возвращение и не говорит ничего о префор- мирующих началах, из которых оно происходит. Орел парит ши¬рокими кругами, змея обвилась вокруг его шеи “не как добыча, а как подруга” : здесь заметна необходимость, присущая и самому гордому утверждению, — необходимость быть сопровождаемым, удваиваемым неким вторым утверждением, относящимся к нему как к объекту. 2. Божественная пара Дионис—Ариадна. “Кто еще, кроме меня, знает, кто такая Ариадна!” . И несомненно, у тайны Ариадны множество смыслов. Ариадна любила Тезея. Тезей — некая репрезентация высшего человека: это возвышенный и ге-роический человек, тот, кто взваливает на себя бремя и побежда-ет чудовищ. Но ему не хватает как раз добродетели запряженно-го быка, то есть чувства земли, и способности скинуть упряжь, сбросить поклажу . Поскольку женщина любит мужчину, по-скольку она есть мать, сестра, супруга мужчины (даже если речь идет о высшем человеке), является всего лишь женским образом мужчины: женская мощь в ней остается скованной . Ужасные матери, ужасные сестры и жены — здесь женственность пред-ставляет собой дух мести и злопамятность, одушевляющие са-мого мужчину. Но Ариадна, покинутая Тезеем, вскоре ощущает некую трансмутацию, ее собственную: женская мощь высвобож-дается, становится благодетельной и утвердительной, Анимой. “Пусть отблеск звезды воссияет в вашей любви! Да скажет ваша надежда так: «О, если бы мне дать миру сверхчеловека!»” Более того, в отношении Диониса Ариадна-Анима выступает как вто¬рое утверждение. Дионисическое утверждение требует другого утверждения, воспринимающего его как объект. Дионисическое становление есть бытие, вечность, но постольку, поскольку со¬ответствующее утверждение само утверждено: “ Вечное утверж¬дение бытия, вовеки я твое утверждение ” . Вечное возвращение “приближает к максимуму” становление и бытие, оно утвержда¬ет первое от второго ; однако, чтобы осуществить это приближе¬ние, нужно еще и второе утверждение. Поэтому само вечное воз¬вращение есть обручальное кольцо . Поэтому дионисическая все¬ленная, вечный цикл, есть обручальное кольцо, брачное зерка¬ло, ожидающее душу (anima), способную в него смотреться, но при этом также и отражать его . Поэтому Дионису нужна невес¬та: “Меня, меня ты хочешь? Меня целиком?..” (Здесь еще сле¬дует отметить, что, в зависимости от занимаемой нами точки зре¬ния, брачующиеся меняют смысл или партнеров. Ибо, с точки зрения уже конституированного вечного возвращения, сам За¬ратустра выступает как жених, а вечность — как влюбленная жен¬щина. Но, с точки зрения того, что конститутивно для вечного возвращения, Дионис есть первое утверждение, становление и бытие, но как раз такое становление, каковое является бытием лишь в качестве объекта некоего второго утверждения; это вто-рое утверждение есть Ариадна — невеста, любящая женская власть (или: женская потенция любви).)
3. Лабиринт, или уши. Образ лабиринта часто встречается у Ниц¬ше. Прежде всего он означает бессознательное, Оно; только Ани- ма способна примирить нас с бессознательным, дать нам путевод¬ную нить для его исследования. Во-вторых, лабиринт означает само вечное возвращение: будучи круглым, он указывает не на потерю дороги, но на дорогу, приводящую нас к одной и той же точке, к одному и тому же мгновению, которое есть, было и будет. Но, с более глубинной точки зрения того, что конститутивно для вечного возвращения, лабиринт есть становление, утверждение становления. Следовательно, бытие исходит из становления, оно утверждается от самого становления, если только утверждение ста¬новления является объектом другого утверждения (нить Ариадны). Пока Ариадна посещала Тезея, лабиринт был вывернут наизнан¬ку, он раскрывался перед высшими ценностями, нить была нитью негативного и злопамятности, моральной нитью . Но Дионис по¬ведал Ариадне свою тайну: подлинный лабиринт есть сам Дио-нис, подлинная нить есть нить утверждения. “Я твой лабиринт”1. Дионис — это лабиринт и бык, становление и бытие, но это ста-новление является бытием лишь тогда, когда его утверждение само утверждено. От Ариадны Дионис требует не только слышать, но и — утверждать утверждение: “У тебя маленькие уши, у тебя мои уши: впусти же в них рассудительное слово!” Ухо лабирин¬тообразно, ухо есть лабиринт становления или лабиринт утвер¬ждения. Лабиринт есть то, что приводит нас к бытию, нет бытия, кроме происходящего от становления, нет бытия, кроме бытия лабиринта. Но у Ариадны — уши Диониса: утверждение само следует утвердить, чтобы сделать именно утверждением бытия. Ариадна впускает рассудительное слово в уши Диониса. То есть: сама слышит дионисическое утверждение и превращает его в объект второго утверждения, которое слышит Дионис.
Если мы рассмотрим утверждение и отрицание как качества воли к власти, мы увидим, что между ними нет взаимообратного (univoque) отношения. Отрицание противополагается утвержде-нию, но утверждение отличается от отрицания. Мы не можем мыслить утверждение как то, что, со своей стороны, “противо-полагает себя” отрицанию: это означало бы внести в утвержде¬ние негативное. Противоположность не есть только отношение
рассказывают столь ужасные вещи; что для нас ваш восходящий путь, ваша нить, ведущая наружу, к счастью и к добродетели, к вам; я бо¬юсь... как бы вам не удалось спасти нас с помощью этой нити. Мы же вас настоятельно просим — повесьтесь на ней!”.
1. DD, “Жалоба Ариадны”: “Опомнись, Ариадна! У тебя маленькие уши, у тебя мои уши: впусти же в них рассудительное слово! Если необхо¬димо себя полюбить, то не нужно ли сначала себя возненавидеть?.. Я твой лабиринт”.
отрицания с утверждением, оно — сущность негативного как та-кового. Различие же — сущность утвердительного как такового. Утверждение есть наслаждение и игра собственным различием, подобно тому как отрицание есть страдание и работа присущей ему противоположности. Но какова эта игра различия в утверж-дении? Утверждение в первый раз было постулировано как мно-жественное, становление и случайность. Ибо множественное есть различие одного от другого, становление есть различие с собой, случайность есть различие “между всеми”, или дистрибутивное различие. Затем утверждение удваивается, а различие отражает¬ся в утверждении утверждения: момент отражения (рефлексии), когда второе утверждение принимает в качестве объекта первое. Тем самым утверждение удваивается: как объект второго утвер-ждения, оно есть теперь утвержденное утверждение, удвоенное утверждение, различие, возведенное в наивысшую степень. Ста-новление есть бытие, множественное есть единичное, случай-ность есть необходимость. Утверждение становления есть утвер-ждение бытия и т. д., но только тогда, когда оно представляет со-бой объект второго утверждения, возводящего его в эту новую степень. Бытие называется становлением, единичное — множе-ственным, необходимость — случайностью, но лишь тогда, ког-да становление, множественное и случайность отражаются во втором утверждении, принимающем их в качестве объекта. Та-ким образом, утверждению свойственно возвращаться или, ины-ми словами, различию свойственно воспроизводиться. Возвра-щение есть бытие становления, единичное множественного, не-обходимость случайности: бытие различия как такового, или веч¬ное возвращение. Если мы рассмотрим утверждение в его целос¬тности, то не следует смешивать (разве лишь для удобства выра¬жения) существование двух степеней утверждения с существо¬ванием двух отличных друг от друга утверждений. Становление и бытие суть одно и то же утверждение, лишь переходящее от одной степени к другой, поскольку оно есть объект второго ут¬верждения. Первое утверждение есть Дионис, становление. Вто¬рое утверждение есть Ариадна, зеркало, невеста, отражение. Но вторая степень первого утверждения есть вечное возвращение, или бытие становления. Именно воля к власти, в качестве раз¬личающего элемента, производит и развивает различие в утвер¬ждении, отражает различие в утверждении утверждения, возвра¬щает различие в утверждении, которое само утверждено. Развер¬нутый в своем содержании, отраженный, возвышенный к выс¬шей власти (или: возведенный в наивысшую степень) Дионис: таковы аспекты дионисической воли, служащей принципом для вечного возвращения.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: