Проблема страдания

Время: 21-02-2013, 14:26 Просмотров: 982 Автор: antonin
    
9. Проблема страдания
Таково по крайней мере определение первого аспекта нечистой совести: топологического аспекта, грубого или материального со-стояния. Интериорность есть сложное понятие. Сначала инте- риоризируется активная сила; но интериоризованная сила ста-новится изготовительницей страдания; а когда страдания про-изведено с большим избытком, интериорность, эта все более не-насытная пропасть, распространяется “в глубину, вширь и ввысь”. Во-вторых, это говорит о том, что страдание, в свою оче¬редь, является интериоризированным, сенсуализированным, спи- ритуализированным. Что означают эти выражения? Для страда¬ния придумывают новый смысл, смысл внутренний, сокровенный: страдание превращается в следствие греха, проступка. Ты сам изготовил свое страдание, поскольку ты согрешил; изготовляя страдание, ты спасешься. Страдание, понятое как следствие глу-бинной вины и как внутренний механизм спасения, страдание, интериоризированное по мере его изготовления, “страдание, преобразованное в чувство вины, страха и наказания”1: таков вто-рой аспект нечистой совести, ее типологический момент, нечис¬тая совесть как чувство виновности.
Чтобы понять природу этого изобретения, нужно определить значимость более общей проблемы: каков смысл страдания? От этого полностью зависит смысл существования; существование имеет смысл, только если имеет смысл страдание, с ним сопря-женное . Однако страдание есть реакция. Может показаться, что его единственный смысл состоит в способности превращать эту реакцию в деятельную или по крайней мере локализовать, изоли-ровать ее след с тем, чтобы избежать любого его распространения до возможности ре-агировать вновь. Активный смысл страдания, следовательно, проявляется как внешний смысл. Чтобы судить о страдании с активной точки зрения, нужно его рассматривать в экстериорной ему стихии. Для этого требуется прямо-таки искус-ство, искусство господ. У господ есть секрет. Они знают, что стра-дание обладает лишь одним смыслом: доставлять наслаждение кому-то, кто его причиняет или созерцает. Если активный чело¬век способен не принимать свое страдание всерьез, то это потому, что он всегда воображает кого-то, кому оно доставляет наслажде¬ние. Подобное представление нельзя сбрасывать со счетов в вере в активных богов, населяющих греческий мир: “Любое зло оправ-дано с того момента, как некий бог наслаждается его видом... Ка-ков был в конечном счете смысл Троянской войны и прочих тра-гических ужасов? Это, несомненно, были игрища, предназначен-ные для того, чтобы радовать взоры богов” . Сегодня укоренилась склонность ссылаться на страдание как на аргумент против суще¬ствования; эта аргументация свидетельствует о дорогом для нас образе мыслей — реактивном. Мы становимся наточку зрения не только страдающего, но и злопамятного человека, который боль¬ше не осуществляет деятельных реакций. Так уясним же, что ак¬тивный смысл страдания проявляется в других перспективах: стра¬дание — не аргумент против жизни, но, напротив, возбудитель стремления к жизни, “приманка, влекущая к жизни”, довод в ее пользу. Смотреть на страдание или даже причинять страдание — это некая структура жизни, выступающей в качестве активной, активное проявление жизни. Страдание имеет смысл, являющий¬ся прямым доводом в пользу жизни: “Наша деликатность или, скорее, наше лицемерие... противится тому, чтобы во всю мощь представить себе, до какой степени жестокость составляла пре¬имущественное веселье древнего человечества и входила, как составная часть, почти во всякое его удовольствие... Без жесто¬кости нет веселья — вот чему учит нас древнейшая и продолжи¬тельнейшая история человека. И наказание тоже содержит чер¬ты праздника” . Таков вклад Ницше в следующую сугубо спири¬туалистическую проблему: каков смысл страдания и мучения?
Тем большее восхищение вызывает удивительное изобретение нечистой совести — новый смысл мучения, внутренний смысл. Речь уже не идет ни о том, чтобы превращать свое страдание в деятель¬ное, ни о том, чтобы судить о нем с активной точки зрения. На¬против, налицо попытка заглушить в себе страдание посредством страсти. “Одна из наиболее диких страстей”: страдание делают следствием вины и средством спасения; от страдания исцеляют¬ся, изготовляя еще больше страдания, еще более его интериори- зируя; цепенеют, то есть — исцеляются от страдания, заражая рану1. Уже в “Происхождении трагедии” Ницше выдвигает существен¬ный тезис: трагедия умирает в то самое время, когда драма стано¬вится внутренним конфликтом, а мучение интериоризируется. Но кто придумывает внутренний смысл страдания и кому он нужен?
10. Развитие нечистой совести: христианский священник
Интериоризация силы, а затем — интериоризация самого стра-дания: переход от первого ко второму моменту нечистой совести не более автоматичен, чем сцепленность двух аспектов злопамят-ности. Здесь необходимо еще и вмешательство священника. Это второе воплощение священника — христианское: “Лишь под руками священника, этого под линного художника по части чув-ства вины, указанное чувство начало оформляться” . Именно христианский священник выводит нечистую совесть из грубого состояния, именно он руководит интериоризацией страдания. Это он, священник-врач, исцеляет страдание, заражая рану. Это он, священник-художник, доводит нечистую совесть до ее выс¬шей формы: до страдания как следствия греха.— Но каков же его образ действий? “Если бы мы пожелали выразить ценность су-ществования священника в краткой формуле, то нам следовало бы сказать: священник — это тот, кто меняет направленность зло-памятности ” . Вспоминается, что злопамятный человек, по сути своей страдающий, доискивается причин своих мучений. Он об¬виняет все, что есть в жизни активного. Уже здесь в своей пер-вичной форме возникает священник: он руководит обвинением, организует его. Погляди на этих людей, называющих себя доб-рыми; а я говорю тебе: это — злые. Власть злопамятности, следо-вательно, целиком направлена на другого, против других. Но зло-памятность — взрывоопасное вещество; оно способствует тому, что активные силы становятся реактивными. И вот, злопамят¬ности необходимо приспособиться к этим новым условиям, из¬менить направленность. Теперь реактивный человек должен на¬ходить причину своего мучения в самом себе. Причина эта, нечи¬стая совесть, внушает ему, что он должен ее искать “в самом себе, в какой-то провинности, совершенной в прошлом, что он дол¬жен истолковывать ее как наказание” . И здесь во второй раз по-является священник, чтобы руководить этим изменением на-правленности: “Воистину, овца моя, кто-то должен быть причи¬ной того, что ты страдаешь; но ты сама — причина всего этого, ты — причина самой себя” . Священник измышляет понятие греха: “Доныне грех оставался величайшим событием в исто¬рии больной души; он являет нам наиболее пагубный трюк ре¬лигиозной интерпретации” . Слово вина отсылает теперь к со¬вершенному мною проступку, к моей собственной вине, к моей виновности. Вот каким образом страдание оказалось интерио- ризированным; следствие греха, оно не имеет иного смысла, кроме сокровенного.
Отношения между христианством и иудаизмом следует оце-нивать с двух точек зрения. С одной стороны, христианство до-водит иудаизм до крайности. Оно продолжает и завершает нача¬тое иудаизмом. Всякая власть злопамятности направлена на то, чтобы привести убогих, больных и грешников к Богу. На знаме¬нитых страницах своей книги Ницше подчеркивает злобность
апостола Павла, низость Нового Завета . Даже смерть Христа — это уловка, возвращающая нас к иудейским ценностям: этой смертью учреждается псевдопротивоположность между любовью и ненавистью, а этой любви придается все более соблазнитель¬ный вид, словно она не зависит от этой ненависти, противопо¬ложна этой ненависти, является жертвой этой ненависти . Здесь утаивают ту истину, которую сумел обнаружить Понтий Пилат: христианство есть следствие иудаизма, в нем мы находим все предпосылки последнего, оно — лишь следствие этих предпо-сылок.— Но верно и то, что, с другой точки зрения, христиан¬ство приносит с собой новый нюанс. Не довольствуясь задачей простого завершения злопамятности, оно изменяет направлен-ность последней. Оно навязывает нечистую совесть, свое новое измышление. Однако и здесь не стоит верить, будто новое на-правление злопамятности в рамках нечистой совести противо-поставляется первоначальному. Речь здесь идет исключительно о дополнительных соблазнении и обольщении. Злопамятность говорила: “ты виноват”, нечистая совесть говорит: “виноват я”. Но ведь злопамятность не успокаивается до тех пор, пока не рас-пространится ее зараза. Ее цель в том, чтобы всякая жизнь стала реактивной, чтобы здоровые стали больными. Ей недостаточно обвинять — нужно, чтобы обвиняемый сам почувствовал себя виновным. Стало быть, именно в нечистой совести злопамят¬ность, изменяя направленность, показывает образец этого стрем¬ления и достигает вершины своей заражающей потенции. Это моя вина, я виноват, — и вот уже целый мир подхватывает этот
скорбный рефрен, а все активное в жизни развивает у себя то же чувство виновности. Других условий для власти священника нет: по своей природе священник — господин страждущих1.
Во всем этом мы обнаруживаем намерение Ницше: выявить подлежащие раскрытию тончайшие различия, подлежащие оцен¬ке глубочайшие координации и корреляции там, где диалектики видят антитезы или противоположности — не гегелевское несча-стное сознание, служащее лишь симптомом, но нечистая совесть! Определением первого аспекта нечистой совести было умноже¬ние страдания посредством интериоризации силы. Определением второго аспекта является интериоризация страдания путем изме¬нения направления злопамятности. Ранее мы выделяли способ, каким нечистая совесть принимает эстафету от злопамятности. Нужно подчеркнуть также и параллелизм между нечистой сове¬стью и злопамятностью. Дело не только в том, что каждое из этих образований имеет два момента, топологический и типологи¬ческий, но и в том, что переход от одного момента к другому позволяет вмешаться в события такому персонажу, как священ¬ник, а также в том, что священник всегда действует посредством фикции. Мы проанализировали фикцию, на которой в злопа¬мятности основывается переворачивание ценностей. Но нам остается решить еще одну проблему: на какой фикции покоят-ся интериоризация страдания и изменение направления зло-памятности в нечистой совести? Эта проблема тем более слож¬на, что, согласно Ницше, она затрагивает в целом феномен, называемый культурой.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: