Новый облик мысли

Время: 21-02-2013, 14:20 Просмотров: 736 Автор: antonin
    
15. Новый облик мысли
Догматический облик мысли обнаруживается в трех существен-ных тезисах: 1. Нам говорят, что мыслитель как таковой хочет истинного и любит истинное (правдивость мыслителя); что мысль как таковая обладает безусловно истинным или формально его содержит (врожденность идеи, априорность понятий); что мыш¬ление представляет собой естественное осуществление некоей способности, что, стало быть, достаточно мыслить “истинно”, чтобы мышление обладало истиной (правдивая природа мысли, общепризнанный здравый смысл). 2. Нам также говорят, что мы отвращены от истинного, но лишь из-за сил, чуждых мысли (тело, страсти, ощутимая выгода). Поскольку мы — существа не только мыслящие, мы впадаем в заблуждение, мы принимаем ложное за истинное. Заблуждение: для мысли как таковой это был бы единственно возможный результат воздействия на нее внешних, противостоящих ей сил. 3. Нам говорят, наконец: чтобы правиль-но мыслить, чтобы мыслить истинно, достаточно метода. Ме¬тод является некоей уловкой, но посредством нее мы приобща¬емся к природе мысли, срастаемся с ней и предотвращаем по¬следствия воздействия чуждых сил, портящих эту природу и от¬влекающих нас. Благодаря методу мы якобы предотвращаем заблуждение. Время и место несущественны, если мы приме¬няем метод: он позволяет нам проникать в область “того, что значимо всегда и везде”.
Самая любопытная черта этого облика мысли — понимание истины как абстрактно-всеобщего. При этом себя никогда не соотносят с реальными силами, создающими мысль, а саму мысль никогда не соотносят с реальными силами, предполагаемыми мыслью как таковой. Истинное никогда не соотносят с тем, что оно предполагает. Однако нет такой истины, которая прежде, чем стать истиной, не была бы осуществлением некоего смысла или воплощением некоей ценности. Как понятие, истина является совершенно неопределенной. Все зависит от ценности и смысла того, о чем мы мыслим. Мы всегда обладаем лишь теми истина-ми, которых заслуживаем в зависимости от смысла предмета на-шего постижения, от ценности предмета нашей веры. Ибо мыс-лимый или помысленный смысл всегда осуществляется в той мере, в какой силы, соответствующие ему в мысли, завладевают чем-то, присваивают что-то, лежащее вне мысли. Ясно, что мысль никогда не мыслит сама по себе, как ясно и то, что сама по себе достигать истины она неспособна. Истинность мысли следует интерпретировать и оценивать по силам или по власти, обуслов-ливающим ее мышление, причем —мышление скорее “вот это¬го”, чем “вон того”. Когда нам говорят о “просто” истине, об истинном как оно есть в себе, для себя или даже для нас, мы дол¬жны спросить — какие силы кроются в мысли об этой истине, а значит, каковы ее смысл и ценность? Вот факт, вызывающий смущение: мысль, постигнутая как абстрактно-всеобщее, как чистая наука, никогда никому не причинила зла. Дело в том, что устоявшийся порядок и расхожие ценности неизменно обретают в абстрактно-всеобщем лучшую опору. “ Истина возникает как со¬здание простодушное и любящее жизненные удобства, непрестан¬но уверяющее всех власть предержащих в том, что оно никогда никому не причинит ни малейшего затруднения, ибо оно прежде всего есть лишь чистая наука”'. Вот что скрывает в себе догмати-ческий облик мысли: работу устоявшихся сил, которые обуслов-ливают чисто научный характер мысли, работу власть предержа-щих, которые находят идеальное самовыражение в истине в себе. В философии все еще значимо странное заявление Лейбница: про-изводить новые истины, но главное— “без ниспровержения усто-явшихся ощущений”. И вот, от Канта до Гегеля, философ в общем и целом выглядел как весьма верноподданный и благочестивый персонаж, любивший смешивать цели культуры с благом религии, морали или государства. Наука окрестила себя критической, по-скольку она сравнивала мирские власти между собой — но лишь для того, чтобы, в соответствии со своим долгом перед ними, на-делить их санкцией на истину в себе, для себя или для нас .
Новый облик мысли прежде всего означает следующее: исти¬на — не начало мысли. Началом мысли являются смысл и цен¬ность. Категории мысли — не истинное и ложное, но — благо¬родное и подлое, высокое и низкое, в зависимости от природы сил, завладевающих самой мыслью. Мы всегда обладаем той частью истинного и ложного, какой заслуживаем: есть истины низости, истины раба. И, наоборот, высочайшие наши мысли причастны ложному; более того, они всегда готовы возвести ложное в выс-шую степень, степень утвердительную и художественную, обре-тающую в произведении искусства свое осуществление, верифи-кацию, становление-истиной1. Отсюда вытекает второе след¬ствие: негативное состояние мысли не является заблуждением. Раздувание (inflation) понятия заблуждения в философии свиде-тельствует о стойкости догматического облика мысли. В соот-ветствии с его требованиями, все, что в действительности про-тивополагает себя мысли, оказывает на мысль как таковую лишь одно воздействие: вводит ее в заблуждение. Понятие заблужде¬ния, следовательно, могло бы по праву служить выражением для того, кто способен достичь в мысли наихудшего, то есть состоя¬ния мысли, отделенной от истинного. Ницше здесь пока еще при-нимает непосредственную постановку проблемы. Однако нет со-мнений, что несерьезный характер примеров, обычно приводи¬мых философами д ля иллюстрации заблуждения (поприветство¬вать Теэтета, встретившись на самом деле с Феодором, объявить, что 3+2=6), достаточно ясно показывает — это понятие заблуж¬дения только экстраполирует ситуации, на самом деле детские, искусственные или гротескные. Кто, кроме несмышленого ре-бенка, станет утверждать, что 3+2=6? Кто приветствует Теэтета,
1. Н Н, 146: “ По сравнению с мыслителем, художник обладает более сла¬бой нравственностью в вопросах познания истины; он вовсе не хочет лишать себя блестящих интерпретаций жизни...”
когда перед ним Феодор, кроме близорукого или рассеянного? У взрослой и практической мысли иные враги — негативные со-стояния иной степени глубины. Глупость есть структура мысли как таковой. Это не вид заблуждения, а прямое выражение бес-смысленного в мысли. Глупость — не заблуждение и не цепь заблуждений. Ведь известны глупые мысли и глупые рассужде¬ния, целиком состоящие из истин; но это низкие истины, это — истины низкой, тяжелой, свинцовой души. Глупость и, если по¬смотреть глубже, то у симптомом чего она является: низкий спо¬соб мышления. Именно этим прямо выражается состояние духа, подвластного реактивным силам. Как в заблуждении, так и в истине тупая мысль обнаруживает лишь наиболее низкое, низ¬кие заблуждения и низкие истины, выражающие победу раба, царство мелких ценностей или власть устоявшегося порядка. В борьбе со своим временем Ницше непрерывно изобличает: “быть способным сказать это, быть способным помыслить это — что за низость!”
Понятие истины определяется лишь с точки зрения плюра-листической типологии. А типология начинается с топологии. Речь идет о знании того, к какой области принадлежат те или иные заблуждения и истины, каков их тип, кто их формулирует и постигает. Подвергнуть истинное испытанию низким, но так¬же и ложное подвергнуть испытанию высоким — такова действи¬тельно критическая задача и единственный способ, позволяю¬щий распознать самого себя в “истине”. Когда кто-либо спра¬шивает, чему служит философия, он должен получить агрессив¬ный ответ, поскольку вопрос звучит иронично и язвительно. Философия не служит ни государству, ни Церкви, у которых иные заботы. Она не служит никому из власть предержащих. Фил осо- фия служит тому, чтобы опечаливать. Никого не опечаливающая и никому не досаждающая философия — это не философия. Она служит тому, чтобы наносить вред глупости, она превращает глу¬пость в нечто постыдное . У нее нет иного применения, кроме единственного: изобличать низость во всех формах ее проявле¬ния. Существует ли вне философии дисциплина, ставящая себе целью критику всяческих мистификаций, какими бы ни были их источники и цели? Изобличать всякие фикции, без каких ре¬активные силы не могли бы одержать верх. Разоблачать в мисти¬фикации смесь низости и глупости, которая к тому же способ¬ствует поразительному сообщничеству жертв и палачей (auteurs). Наконец, превращать мысль в нечто агрессивное, активное и ут-верждающее. Делать людей свободными, то есть не смешиваю-щими целей культуры с пользой для государства, морали и рели-гии. Вести бой со злопамятностью и нечистой совестью, заме-няющими нам мысль. Побеждать негативное и его ложное оба-яние. Кто, как не философ, заинтересован во всем этом? Фило-софия как критика говорит нам о наипозитивнейшем в ней са¬мой — об осуществлении демистификации. И пусть не торопят¬ся заявлять о провале философии в этом деле. Сколь бы болыии- ми ни были глупость и низость, они были бы еще большими, если бы не существовало малой толики философии, в любую эпоху мешавшей им заходить так далеко, как бы им хотелось, запре-щавшей им (пусть даже всего лишь по слухам) быть соответствен-но столь глупой и столь низкой, как каждая из них желала бы со своей стороны. Для них запретны известные крайности, но кто, как не философия, эти крайности запрещает? Кто принуждает их маскироваться, принимая благородные и умные обличья, об¬личья мыслителей? Существует, разумеется, и собственно фило¬софская мистификация; тому свидетельством догматический об¬лик мысли и карикатура на критику. Но мистификация филосо¬фии начинается с того момента, когда последняя отказывается от своей роли... демистификатора и присоединяется к власть пре¬держащим: когда она отказывается наносить вред глупости, изоб¬личать низость. Это правда, говорит Ницше, сегодня философы подобны кометам'. Но мы должны наблюдать эти кометы, от Лук¬реция до философов XVIII века, по возможности следовать за ними, тем самым вновь становясь на фантастический путь. Фи¬лософы-кометы сумели сделать плюрализм искусством мысли, критическим искусством. Они сумели сказать людям о том, что скрывается за их, людей, нечистой совестью и злопамятностью. Устоявшимся ценностям и власть предержащим они сумели про-тивопоставить хотя бы образ свободного человека. Как, после Лукреция, можно еще спрашивать: к чему философия?
Спрашивать об этом можно потому, что образ философа все¬гда затемнен. Его превращают в мудреца, а ведь он всего-навсего
друг мудрости, и друг весьма двусмысленный, то есть — анти-мудрец, обязанный скрываться под маской мудрости ради вы-живания. Его называют другом истины, а ведь он подвергает ис-тину тяжелейшему испытанию, из которого истина выходит столь же расчлененной, как Дионис: испытанию ее смысла и ценнос¬ти. Образ философа затемняется всевозможными необходимы¬ми маскарадными костюмами, но также — разнообразными из-менами, которые делают его философом религии, философом го-сударства, коллекционером расхожих ценностей, чиновником истории. Аутентичный образ философа не может сохраниться для умеющего воплощать его в соответствии с требованиями време¬ни, для своей эпохи. В следующую эпоху его нужно возобновить и реанимировать, нужно, чтобы он обрел новое поле деятельно¬сти. Если критическая работа философии не будет активно во-зобновляться в каждую эпоху, то философия умрет, а вместе с ней умрет и образ философа, и образ свободного человека. Глупость и низость непрестанно создают новые сплавы. Глупость и низость всегда суть глупость и низость нашего времени, наших современ¬ников, наши глупость и низость . В отличие от вневременного понятия заблуждения, низость не отделяется от времени, то есть от упоения настоящим, от той актуальности, где она воплощает¬ся и движется. Поэтому философия сущностно связана со вре¬менем: всегда противник своего времени, критик актуального мира, философ создает не вечные и не исторические, но — не¬своевременные и неактуальные понятия. Противоположность, в которой реализуется философия, есть противоположность неак¬туального и актуального, несвоевременного и нашего времени . В несвоевременном есть истины более прочные, нежели все ис¬торические и вечные истины, вместе взятые: истины грядуще¬го. Мыслить активно означает “действовать неактуальным об¬разом, следовательно, против времени и, тем самым, опережая время, в пользу (я надеюсь) грядущего” . Вереница (chaone) философов — это не вечная вереница мудрецов, и еще меньше — сцепленность (enchaonement) исторических событий, но — разор¬ванная последовательность комет, их прерывность, их повторе¬ние, не сводящиеся ни к вечности пронзаемого ими неба, ни к историчности земли, над которой они пролетают. Нет ни вечной, ни историчной философии. Как вечность, так и историчность философии сводятся к следующему: философия всегда несвоев¬ременна, несвоевременна в каждую эпоху.
Погружая мысль в стихию смысла и ценностей, превращая активную мысль в критику глупости и низости, Ницше предла¬гает ее, мысли, новый облик. Он заключается в том, что мышле¬ние никогда не выступает как естественное применение некоей способности. Мысль никогда не мыслит в совершенном одино-честве и сама по себе; и покой ее никогда не нарушается силами, которые остаются для нее внешними. Мышление зависит от сил, завладевающих мыслью. Пока наша мысль захвачена реактив-ными силами, пока она находит в них свой смысл, следует безус-ловно признать, что мы еще не мыслим. Мышление означает активность мысли. Но у мысли есть свои способы, позволяющие
ей быть неактивной, и именно этой неактивности она может пол¬ностью посвятить себя и все свои силы. Фикции, благодаря ка-ковым реактивные силы торжествуют победу, образуют наибо¬лее низкое в мысли, способ, помогающий ей оставаться неактив¬ной и заботиться о том, чтобы не мыслить. Если Хайдеггер заяв¬ляет: “мы еще не мыслим”, то источник этой темы следует ис¬кать у Ницше. Мы ожидаем сил, способных сделать мысль чем- то активным, абсолютно активным, возвести ее в степень утвер-ждения. Мышление как деятельность есть всегда мысль во вто¬рой степени, не естественное применение некоей способности, а чрезвычайное событие в самой мысли, для самой мысли. Мыш-ление — n-ная степень мысли. Мысль еще нужно возвести в эту степень, мысли нужно стать “легкой”, “утвердительной”, “танцу-ющей”. Однако она никогда не возвысится до этой степени, если силы не совершат над ней насилия. Нужно, чтобы некое наси¬лие было совершено над ней как над мыслью, нужно, чтобы не¬кая власть принудила ее мыслить, бросила ее в становление-ак-тивностью. Подобное принуждение, подобная дрессировка есть то, что Ницше называет “Культурой”. Культура, согласно Ниц¬ше, является, по сути, дрессировкой и отбором . Она выражает насилие сил, овладевающих мыслью, чтобы превратить ее в не¬что активное, утверждающее.— Это понятие культуры можно уяс¬нить лишь тогда, когда постигнешь все способы, какими она про-тивопоставляет себя методу. Метод всегда предполагает добрую волю мыслителя, “продуманное решение”. Культура, напротив, есть насилие, творимое над мыслью, формирование мысли под влиянием сил, осуществляющих отбор, дрессировка, задейству¬
ющая все бессознательное в мыслителе. Греки говорили не о ме¬тоде, но о пайдейе ; они знали, что мысль мыслит, не исходя из доброй воли, но под воздействием сил, прилагаемых к ней, что¬бы принудить ее мыслить. Даже Платон отличал еще то, что зас-тавляет мыслить, от того, что оставляет мысль неактивной; и, в мифе о пещере, он поставил пайдейю в зависимость от насилия, претерпеваемого узником то для того, чтобы выйти из пещеры, то для того, чтобы туда вернуться . Эту-то греческую идею се-лективного насилия культуры Ницше вновь открывает в знаме-нитых текстах. “Пусть рассмотрят наше старое уголовное право и уяснят трудности, с какими сопряжено на земле выведение на¬рода мыслителей...”: для этого необходимы даже пытки. “Научить мыслить — в наших школах полностью утратили даже понятие об этом...” “Сколь бы странным это ни казалось, но все суще-ствующее и когда-либо существовавшее на земле (это относится к свободе, изяществу, отваге, танцу и безопасности, обеспечива¬емой властями), вообще не смогло бы расцвести иначе, кроме как под тиранией законов произвола” .
И, несомненно, в этих текстах есть ирония: “народ мыслите¬лей”, о котором говорит Ницше, это не греческий, а немецкий
народ. Однако где же ирония? Не в идее того, что мысли случает-ся мыслить лишь под воздействием насилующих ее сил. Не в идее культуры как насильственной дрессировки. Скорее, ирония про-является в сомнении относительно становления культуры. На-чинают как греки, заканчивают как немцы. В нескольких стран-ных текстах Ницше оценивает это разочарование Диониса или Ариадны: встретиться с немцем, когда хотелось бы с греком .— Порождающая деятельность культуры имеет конечную цель: со-здание художника, философа . На службу этой цели поставлено все насилие отбора; “в настоящий момент меня занимает одна разновидность человека, чья телеология ведет к цели, несколько возвышающейся над благом государства” . Основная культурная деятельность Церквей и государств состоит скорее в создании длинного мартиролога самой культуры. И когда государство бла¬говолит к культуре, “оно благоволит к ней лишь для того, чтобы благоприятствовать самому себе, и оно никогда не может понять цели, возвышающейся над его благом и существованием”. Од¬нако, с другой стороны, смешение культурной деятельности с благом государства опирается и на нечто реальное. Культурная работа активных сил всякий миг находится под угрозой извра¬щения своего смысла: бывает, что она ведется исключительно в пользу реактивных сил. Случается, что Церковь или государство ради осуществления собственных целей сами осуществляют на¬силие над культурой. Порою реактивные силы отвращают от нее это насилие, превращая его в реактивную силу, в средство еще большего оглупления, принижения мышления. Бывает, что они смешивают насилие культуры с их собственным насилием, с соб¬ственной силой . Эти процессы Ницше называет “вырождением культуры”. О том, в какой мере его нельзя избежать, а в какой — можно, на каких основаниях и какими средствами, мы узнаем позже. Но чем бы оно ни было в этом отношении, Ницше под¬черкивает амбивалентность культуры так: из греческой она ста¬новится немецкой...
Это равносильно еще одному утверждению о том, до какой степени новый облик мысли подразумевает чрезвычайно слож¬ные отношения силы. Теория мысли зависит от типологии сил. А типология опять же начинается с топологии. Мышление зави¬сит от неких координат. Мы обладаем истинами, которых заслу¬живаем, в зависимости от места, где влачим существование, часа, когда бодрствуем, стихии, в которой гостим. Нет более ложного представления, чем представление о том, что истина исходит из некоего колодца. Истины находимы нами лишь там, где они пре-бывают — в их время и в их стихии. Всякая истина есть истина стихии, времени и места: минотавр не выходит из лабиринта . Мы не будем мыслить, пока нас не принудят отправиться туда,
где пребывают истины, позволяющие мыслить, туда, где действу¬ют силы, превращающие мысль в нечто активное и утверждаю¬щее. Не метод, но пайдейя, формирование, культура. Вообще ме¬тод есть средство для того, чтобы избавить нас от посещения та¬кого места или оставить нам возможность выйти оттуда (нить в лабиринте). “Что до нас, то мы настоятельно вас просим — по¬весьтесь на этой нити!” Ницше говорит: чтобы определить жизнь мыслителя, достаточно трех анекдотов . Без сомнения, один из этих анекдотов — о месте, другой — о времени, третий — о сти¬хии. Анекдот в жизни — то же, что афоризм в мысли: что-то под¬лежащее интерпретации. Эмпедокл и его вулкан — вот анекдот о мыслителе. Вершина и пещера, лабиринт; полночь-полдень; воздушная, халкионическая стихия, а также разреженная сти¬хия подземного. Нам предстоит отправиться в те удаленнейшие места, погрузиться в те последние времена, где и когда живут и взмывают ввысь самые высокие и глубокие истины. Места мыс¬ли суть тропические зоны, часто посещаемые тропическим че¬ловеком. Речь не идет об умеренных зонах и не о моральном, ме¬тодическом и воздержанном человеке .

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: