Мысль и жизнь

Время: 21-02-2013, 14:18 Просмотров: 699 Автор: antonin
    
13. Мысль и жизнь
Ницше зачастую упрекает познание за его притязание противо-поставлять себя жизни, измерять и судить жизнь, принимать само себя в качестве цели. В этой форме сократовское переворачива¬ние проявляется уже в “Происхождении трагедии”. Ницше и в дальнейшем не перестанет заявлять: познание, простое средство, подчиненное жизни, выдало себя за цель, за судью, за верховную инстанцию1. Туг нужно оценить важность этих текстов: проти-вопоставление познания и жизни, прием, посредством которого познание превращает себя в судью жизни, суть симптомы — и только. Познание противопоставляет себя жизни, но лишь по-стольку, поскольку в нем выражается жизнь, противоречащая жизни, реактивная жизнь, в самом познании находящая сред¬ство для сохранения и победы своего типа. (Тем самым познание дает жизни законы, отделяющие ее от ее возможностей, застав¬ляющие ее избегать действия и запрещающие ей действовать, со¬держа ее в тесных рамках реакций, доступных научному наблю¬дению: почти как животное в зоопарке. Но это измеряющее, ог¬раничивающее и моделирующее жизнь познание само целиком и полностью сделано по мерке реактивной жизни, в пределах реактивной жизни.— Стало быть, не следует удивляться тому, что иные тексты Ницше будут более сложными, не остановятся на симптомах и проникнут в область интерпретации. Тогда Ницше будет упрекать познание уже не за то, что оно выставляет само себя как цель, но за то, что оно превращает мысль в простое сред-ство на службе у жизни. Ницше порой приходилось упрекать Сократа не за то, что он ставил жизнь на службу познанию, но, наоборот, за то, что мысль он ставил на службу жизни. “У Сокра¬та мысль служит жизни, а вот у всех предшествующих филосо¬фов жизнь служила мысли”1. Мы не усмотрим противоречия меж¬ду двумя этими видами текстов, если с самого начала ощутим раз-личные оттенки слова “жизнь”: когда Сократ ставит жизнь на службу познанию, под “жизнью” нужно понимать “жизнь в це-лом”, становящуюся тем самым реактивной; но когда он ставит мысль на службу жизни, под “жизнью” следует разуметь реактив-ную ее разновидность, становящуюся образцом для всякой жизни и самой мысли. В обоих видах текстов мы усмотрим еще меньше противоречия, если почувствуем различие между “познанием” и “мыслью”. (Не присутствует ли здесь также и некая кантовская тема — глубоко преобразованная и обращенная против Канта?)
Когда познание становится законодателем, мысль начинает беспрекословно подчиняться. Познание и есть сама мысль, но мысль, подчиненная разуму и всему, что в нем выражается. Ин-стинкт познания есть, следовательно, тоже мысль, но мысль в ее отношении к реактивным силам, которые ею овладевают и заво-евывают ее. Ибо пределы, устанавливаемые рациональным по-знанием для жизни, и пределы, устанавливаемые разумной жиз-нью для мысли, — одни и те же; в одно и то же время жизнь под-чиняется познанию, а мысль — жизни. Разум всевозможными способами то разубеждает нас, то запрещает нам переходить не-которые пределы: потому что это бесполезно (познание способ-ствует здесь предвидению), потому что это было бы дурно (жизнь играет здесь роль добродетельной), потому что это невозможно (за истиной ничего не видно и невозможно помыслить) .— Но тогда не выражает ли критика, понятая как критика самого по-знания, новые силы, способныех придать мысли иной смысл? Мысль, которая доходила бы до пределов возможностей жизни, мысль, которая доводила бы жизнь до пределов возможностей последней. Вместо познания, противопоставляющего себя жиз¬ни, жизнеутверждающая мысль. Жизнь была бы активной си¬лой мысли, а мысль — утверждающей властью жизни. Обе про-двигались бы шаг за шагом в одном направлении, увлекая друг друга в невиданном творческом порыве и разрушая пределы. Мыслить означало бы здесь раскрывать, изобретать новые воз-можности жизни. “Есть жизненные судьбы невероятной слож-ности. Это — жизни мыслителей. И нужно прислушаться к тому, что нам о них рассказывают, ибо это открывает жизненные воз-можности, один рассказ о коих придает нам радость и силу и про-ливает свет на жизнь их последователей. Здесь столько же откры-тий, размышлений, смелости, отчаяния и упований, сколько их в путешествиях великих мореплавателей; и, по правде говоря, они также представляют собой исследовательские экспедиции — в са-мые отдаленные и опасные области жизни. Чем поражают эти судь¬бы, так это тем, что два враждебных инстинкта, влекущих в про¬тивоположные стороны, выглядят как бы принужденными ходить под одним ярмом: инстинкт, стремящийся к познанию, принуж¬ден к тому, чтобы непрестанно покидать почву, на которой чело¬век привык жить, и бросаться в неопределенное, а инстинкт, стре¬мящийся к жизни, оказывается принужденным без конца на ощупь искать новое место, чтобы на нем обосноваться”1. Иными слова¬ми, жизнь преодолевает пределы, установленные для нее позна¬нием, мысль же преодолевает пределы, установленные для нее жизнью. Мысль перестает быть ratio, жизнь перестает быть реак¬цией. Мыслитель, таким образом, выражает великолепное родство мысли и жизни: жизнь, превращающая мысль в нечто активное, мысль, превращающая жизнь в нечто утверждающее. Кстати, у Ницше это родство проявляется не только как досократическая тайна по преимуществу, но и как сущность искусства.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: