Познание, мораль и религия

Время: 21-02-2013, 14:17 Просмотров: 848 Автор: antonin
    
12. Познание, мораль и религия
Все-таки существует, наверное, основание, в силу которого так любят различать и даже противопоставлять познание, мораль и религию. Мы восходим от истины к аскетическому идеалу, чтобы раскрыть исток понятия истины. Отнесись мы к эволюции чуть бо¬лее уважительно, чем к генеалогии, мы бы снова спустились вниз — от аскетического или религиозного идеала к воле к истине. Тогда нельзя бы было не признать, что мораль, в качестве догмы, заняла место религии, а наука все больше тяготеет к тому, чтобы занять место морали. “Христианство как догма было разрушено его соб¬ственной моралью”; “тем, что победило христианского Бога, ока¬зывается сама христианская мораль”; или же “в конечном счете, инстинкт истины возбранил себе ложь в вере в Бога” . Сегодня
есть вещи, о которых верующий или даже священник больше не могут ни говорить, ни думать — за исключением некоторых епископов или пап: божественное провидение и божественная благость, божественный разум, божественная целенаправлен¬ность — “таковы способы мышления, отошедшие сегодня в про¬шлое, против них свидетельствует голос нашей совести”, они — имморальный Часто, чтобы выжить и принять подходящую фор-му, религия нуждается в вольнодумцах. Мораль есть продолже-ние религии другими средствами; познание есть продолжение мо-рали и религии другими средствами. Повсюду всё тот же аскети-ческий идеал, но средства его выражения меняются; речь боль¬ше не идет об одних и тех же реактивных силах. Поэтому крити¬ку столь охотно смешивают со сведением счетов между различ¬ными реактивными силами.
“Христианство как догма было разрушено его собственной моралью...” Но Ницше добавляет: “Следовательно, и в качестве морали христианство обречено приближаться к своей гибели”. Хочет ли он сказать, что воля к истине должна быть гибелью мо-рали так же, как мораль стала гибелью религии? Это предполо-жение мало что дает, так как воля к истине — по-прежнему часть аскетического идеала, ее суть неизменно христианская. Ницше ставит вопрос о другом: об изменении идеала, ином идеале, “ином способе чувствовать”. Но как возможно это изменение в совре-менном мире? Пока мы спрашиваем о том, что такое аскетичес¬кий или религиозный идеал, пока мы ставим вопрос о самом этом идеале, мораль, или добродетель, продвигается, чтобы ответить нам со своей позиции. Добродетель говорит: “То, на что вы на-падаете, это я сама, ибо я соответствую аскетическому идеалу; в религии есть плохое, но есть также и хорошее; я собираю воеди¬но все хорошее, я хочу этого хорошего”. А когда мы спрашиваем: “Но что же такое сама эта добродетель, чего она хочет?”, повто-ряется та же история. Продвигается сама истина, она говорит: “Это я хочу добродетели, я соответствую добродетели. Она — моя мать и моя цель. Я — ничто, если не веду к добродетели. Кто, од¬нако, станет утверждать, будто я не представляю собой нечто?” — От нас, под предлогом эволюции, требуют вновь спуститься — галопом и вниз головой — по бегло рассмотренным нами генеа-логическим стадиям: от истины до морали, от морали до рели¬гии. Добродетель отвечает за религию, истина — за добродетель. Тогда будет достаточно продолжить движение. Но когда нас зас¬тавят вновь спуститься по эволюционным ступеням, мы не смо¬жем миновать наш отправной пункт, служащий также нашим трамплином: сама истина не является свободной от критики, она — не установление божественного права, критика должна быть критикой самой истины. “Христианский инстинкт исти¬ны — от вывода к выводу, от приговора к приговору — прихо¬дит наконец к наиболее опасному выводу, к своему приговору в отношении самого себя; но произойдет это тогда, когда этот ин¬стинкт задастся вопросом: что означает воля к истине? И вот, я возвращаюсь к моей проблеме, мои неведомые друзья (ибо я не знаю пока еще ни одного друга): чем был бы д ля нас смысл всей жиз¬ни, если бы эта воля к истине осознавала себя как проблему толь¬ко в нас? Стоит воле к истине осознать саму себя, как это будет, без сомнения, смертью морали: это — грандиозный спектакль в ста актах, зарезервированный для ближайших двух столетий ев¬ропейской истории, самый ужасный из всех, но, быть может, наиболее изобилующий великими надеждами спектакль” . В этом, отличающемся высшей степенью строгости, тексте взвешено каж-дое слово. Сочетания “от вывода к выводу”, “от приговора к при-говору” означают нисходящие ступени: от аскетического идеала — к его моральной форме, от морального сознания — к его спекуля-тивной форме. Но “наиболее опасный вывод” и “приговор в от-ношении самого себя” свидетельствуют о следующем: у аскети-ческого идеала больше нет тайного прибежища по ту сторону воли к истине, у него больше нет никого, кто бы соответствовал его ме-сту. Достаточно продолжить цепь выводов, спуститься еще глуб-же, туда, куда нас не хотят допускать. Тогда аскетический идеал оказывается изгнанным из своего прибежища, разоблаченным, не располагающим более никакой — ни моральной, ни ученой—ли-чиной, чтобы продолжать играть свою роль. Мы вернулись к на-шей проблеме, но также и к моменту, предшествовавшему восхож¬дению: моменту иного чувствования, изменения идеала. Ницше, следовательно, не имеет в виду, что идеал истины должен заме¬нить аскетический или даже моральный идеалы; он говорит, на¬против, что если волю к истине (ее интерпретацию и оценку) по-ставить под сомнение, то это непременно помешает аскетическо¬му идеалу поставить на свое место другие идеалы, продолжающие его в других формах. Когда мы изобличаем в воле к истине неко-лебимость аскетического идеала, мы лишаем этот идеал условия его непрерывности, или его последней маски. В этом смысле нас также можно назвать “правдивыми” или “искателями познания” .
Но мы не заменяем аскетический идеал чем-то другим, ибо мы не оставляем самого места для его существования, мы желаем предать огню это место, мы желаем другого идеала для другого места, другого способа познания, другого понятия истины, то есть истины, не предполагаемой в воле к истине, но предполагающей совершенно иную волю.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: