Осуществление критики

Время: 21-02-2013, 14:15 Просмотров: 718 Автор: antonin
    
9. Осуществление критики
Гениальность Канта в “Критике чистого разума” состояла в том, что он замыслил имманентную критику. Критика не должна быть критикой разума со стороны чувства, опыта, вообще любой внеш-ней инстанции. И критикуемое не должно больше оставаться внешним разуму: в разуме следует искать не заблуждений, про-никающих в него извне,— из тела, чувств или страстей — но ил-люзий, порождаемых разумом как таковым. Итак, зажатый в тис-ках двух этих требований, Кант делает вывод, что критика долж¬на быть критикой разума со стороны самого разума. Не в этом ли состоит кантовское противоречие? Делать из разума сразу и суд, и обвиняемого, полагать его как судью и сторону процесса, как судящего и подсудимого . — Канту недоставало метода, позво-ляющего судить разум изнутри, не препоручая ему, тем не менее обязанности быть судьей самого себя. В действительности Кант не осуществил своего замысла имманентной критики. Трансцен-дентальная философия отмечена условиями, которые остаются все еще внешними обусловленному. Трансцендентальные прин-ципы суть принципы обусловливания, а не внутреннего генези¬са. Мы требуем показать генезис самого разума, а также генезис рассудка и его категорий: каковы силы разума и рассудка? Какова воля, которая скрывается и выражается в разуме? Кто прячется за ширмой разума, в самом разуме? Введя понятие воли к власти и вытекающий из него метод, Ницше пользуется принципом внут-реннего генезиса. Если бы мы сравнили волю к власти с транс-цендентальным принципом, нигилизм в воле к власти с априор¬ной структурой, то прежде всего мы подчеркнули бы их отличие от психологических определений. Тем не менее принципы Ниц¬ше никогда не являлись трансцендентальными, трансценденталь¬ные принципы у него последовательно заменены генеалогией. Одна лишь воля к власти как генеалогический и генетический принцип, как принцип законодательный, способна осуществить внутреннюю критику. Только она может обеспечить трансмугацию.
Философ-законодатель предстает у Ницше как философ буду-щего; законодательная деятельность есть создание ценностей. “Истинные философы суть повелители и законодатели”2. Этим ницшевским вдохновением одушевлены великолепные тексты Шестова: “Все истины для нас проистекают израгепе*, даже исти-
1. VP, 1,185.
2. BM,211.-VP, IV, 104.
3. Казаться — лат.\ прим. ред.
ны метафизики. Однако единственный источник метафизических истин содержится в jubere' и, пока люди непричастны jubere, им будет казаться, что метафизика невозможна”; “Греки ощущали, что подчинение, покорное приятие всего, что представляется, скрывают от человека подлинное бытие. Чтобы достичь подлин-ной реальности, нужно считать себя господином мира, нужно на-учиться повелевать и творить... Там, где недостает разума и где, на наш взгляд, исчезает всякая возможность мыслить, они видели начало метафизической истины” .— Речь не о том, что философ должен присовокупить к своей деятельности еще и деятельность законодателя, поскольку он подходит для нее лучше других (как будто его собственная покорность мудрости уполномочивает его открывать наилучшие из возможных законов, которым, в свою оче¬редь, должны подчиниться люди). Имеется в виду совсем иное: философ, будучи философом, не является мудрецом, философ, будучи философом, перестает покоряться, заменяет стародавнюю мудрость повелением, разбивает древние ценности и творит но¬вые, в этом законодательный характер всей его науки. “Для него познание есть процесс сотворения, его труд состоит в возвещении законов, его воля к истине есть воля к власти” . Однако если вер¬но, что это представление о философе имеет досократические кор¬ни, то его новое появление, уже в современном мире, выглядит как кантианское и критическое. Jubere вместо рагеге: не в этом ли сущность коперникианской революции и способ, каким критика противопоставляет себя стародавней мудрости, догматическому и теологическому подчинению? Идея законодательной философии как философии — именно такова идея, дополняющая идею внут¬ренней критики как критики: обе эти идеи образуют главный вклад кантианства в философию, в ее освобождение.
Однако нужно также спросить и о том, каким образом Кант по-нимает свою идею философии-законодательницы? Почему Ниц-ше, в тот самый момент, когда он, на первый взгляд, возобновляет и развивает кантовскую идею, относит Канта к числу “философс¬ких рабочих”, к числу тех, кто удовлетворяется инвентаризацией расхожих ценностей, и противопоставляет его философам буду¬щего?1 В действительности для Канта законодателем в любой об¬ласти всегда является одна из наших способностей: рассудок, ра¬зум. Сами мы становимся законодателями, если правильно ис¬пользуем эту способность, если ставим перед другими нашими способностями задачу, соответствующую требованиям этого пра¬вильного использования. Мы становимся законодателями, если покоряемся одной из наших способностей как самим себе. Но кому мы покоряемся, покоряясь этой способности, каким силам в этой способности? У рассудка, у разума длительная история: это инстанции, которым мы поневоле покоряемся даже тогда, ког¬да не хотим покоряться больше никому. Когда мы перестаем по-коряться Богу, государству, нашим родителям, внезапно появля-ется разум, убеждающий нас сохранить послушание, ибо он гово-рит нам: повелеваешь ты сам. Разум представляет наше рабство и подчинение как преимущества, делающие нас разумными суще-ствами. Под именем практического разума “Кант измыслил абсо-лютно безапелляционный разум для случаев, когда в разуме нет потребности, то есть когда говорит потребность сердца, мораль, долг” . И, наконец, что скрывается в знаменитом кантовском един¬стве законодателя и подданного? Ничего иного, кроме обновлен¬ной теологии, теологии в протестантском вкусе: на нас взвали¬вают двойную работу — работу священника и верующего, зако¬нодателя и подданного. Вот мечта Канта: не устранение разли-чия двух миров, чувственного и сверхчувственного, но утверж-дение единства личностного в обоих мирах. Одна и та же личность в качестве законодателя и подданного, субъекта и объекта, ноу¬мена и феномена, священника и верующего. Подобной эконо¬мией достигается теологический успех: “Успех Канта — лишь успех теолога” . Кто поверит в то, что, водворяя в нас священни¬ка и законодателя, мы прежде всего перестаем быть верующими и подданными? Этот законодатель и этот священник заняты соб¬ственной службой, узакониванием и представлением устоявших¬ся ценностей; они разве что интериоризируют расхожие ценно¬сти. Правильное использование способностей, по Канту, стран¬ным образом совпадает с расхожими ценностями: истинное по¬знание, истинная мораль, истинная религия..

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: