Против предшественников

Время: 21-02-2013, 14:13 Просмотров: 753 Автор: antonin
    
4. Против предшественников
Что означает “воля к власти”? Прежде всего — не ту волящую власти волю, которая желает или ищет власти как цели, и не то соображение, что власть является ее двигателем. В выраже¬нии “желать власти” не меньше бессмыслицы, чем в выраже¬нии “хотеть жизни”. “Он, разумеется, не встречался с исти¬ной — тот, кто говорил о воле к жизни; ведь этой воли не су¬ществует. Ибо то, чего нет, не способно хотеть, а зачем еще желать жизни живущему?”; “Желание властвовать, но кто за¬хотел бы назвать это желанием?” Поэтому, вопреки видимос¬ти, Ницше утверждает, что воля к власти есть понятие всецело новое, которое создал и ввел в философию он сам. С необхо¬димой скромностью он говорит: “Постичь психологию так, как это делаю я,— то есть, под видом морфологии и генетики воли
к власти — эту идею никто не затронул даже вскользь, если только позволительно на основе написанного догадываться и о том, что обойдено молчанием”1. Однако ведь нет недостатка в авторах, говоривших о воле к власти или о чем-то аналогич¬ном прежде Ницше; нет недостатка и в тех, кто после Ницше вновь говорит о том же. Но эти последние не в большей степе¬ни являются учениками Ницше, чем первые — его учителями. Они говорят о власти так, словно это последняя цель воли, а также — ее существенный мотив, то есть в смысле, формально осужденном самим Ницше. Как будто власть есть то, чего хо¬чет воля... Однако такая концепция включает как минимум три бессмысленных положения, искажающих всю философию воли в целом:
1. Власть в этом случае интерпретируют как объект представ-ления. В выражении “воля хочет власти или желает господства” отношение представления и власти является столь тесным, что вся власть оказывается представленной, а всякое представление — представлением власти. Целью воли, таким образом, делается объект представления, и наоборот. По Гоббсу, человек в естествен¬ном состоянии хочет видеть свое превосходство представленным и признанным другими; по Гегелю, сознание хочет быть признан¬ным со стороны другого и представленным как самосознание; даже у Адлера речь идет о представлении превосходства, при на¬добности компенсирующем существование некоей органической неполноценности. Во всех этих случаях власть есть всегда объект представления, признания, а последнее материально предпола¬гает сравнение сознаний. Стало быть, нужно, чтобы воле к влас¬ти соответствовал мотив, служащий также и двигателем сравне¬ния: тщеславие, гордыня, самолюбие, хвастовство или даже чув¬ство неполноценности. Ницше спрашивает: Кто мыслит волю к власти как волю добиваться признания? Кто мыслит саму власть как объект признания? Кто, по своей сущности, хочет предста¬вить себя высшим и даже свою неполноценность — превосход¬ством? Больной — вот кто хочет “представить превосходство под какой угодно формой” . “Раб, вот кто пытается убедить нас со¬здать о нем хорошее мнение; раб также и тот, кто впоследствии преклоняет колени перед этими мнениями, словно не он сам их породил. И я повторяю — тщеславие есть атавизм” . То, что нам представляют как саму власть, является только лишь представ¬лением раба о власти. То, что нам представляют в качестве гос¬подина, — созданная рабом идея господина, идея, в которой раб представляет самого себя, когда мысленно занимает место гос¬подина; это — раб как таковой в момент своего действительного триумфа. “Эта потребность в аристократичности глубоко отлич¬на от чаяний аристократической души, она — красноречивей- ший и опаснейший симптом отсутствия аристократического” .
Почему же философы приняли ложное обличье господина, по-хожего лишь на торжествующего победу раба? Потому что все было заранее подготовлено для успеха в высшей степени диалек-тического плутовства: уже поставив раба на место господина, “вдруг” замечают, что истина господина находится в рабе. Наделе же все это имеет отношение лишь к рабам, будь они победителя¬ми или побежденными. Мания представлять, быть представлен¬ным, принуждать представлять себя; иметь представляющих и представленных — вот мания, присущая всевозможным рабам, единственная связь, устанавливаемая ими между собой, связь, ко-торую они вместе с собой навязывают, их триумф. Понятие пред-ставления (репрезентации) отравляет философию; оно — прямой продукт раба и связи между рабами, оно устанавливает наихуд-шую из интерпретаций власти, наиболее заурядную и низкую .
2. В чем суть этого первого заблуждения философии воли? Когда мы делаем власть объектом представления, мы насиль-ственно делаем ее зависимой оттого, представлена ли некая вещь или нет, признана она или нет. Однако тем самым только ценно-сти, уже ставшие расхожими, только принятые, дают критерии для признания. Понятая как воля к тому, чтобы добиться при¬знания, воля к власти с необходимостью оказывается волей к тому, чтобы заставить приписать себе расхожие ценности дан¬ного общества (деньги, почести, влияние, репутацию) . Но здесь следует спросить еще и о том, кто понимает власть как приобре¬тение приписываемых ценностей? “Человек заурядный никогда не обладал иной ценностью, кроме той, что ему приписывали; совершенно не привыкший к самостоятельному установлению ценностей, он приписывал себе лишь ту, что за ним признава¬ли”, или даже ту, которую он сам заставлял себя признать . Руссо упрекал Гоббса за то, что последний создал портрет человека в естественном состоянии, уже предполагавший общество. Ана-логичный упрек, совершенно, впрочем, отличающийся по духу от руссоистского, можно найти и у Ницше: вся концепция воли к власти — от Гоббса до Гегеля — предполагает наличие устояв-шихся ценностей, а воля стремится лишь приписать их себе. Конформизм, совершенное незнание воли к власти как творе¬ния новых ценностей — вот что кажется симптоматичным в этой философии воли.
3. Мы должны задаться вопросом еще и о том, как устоявши-еся ценности оказываются приписанными? Это всегда происхо¬дит в результате битвы, борьбы, какую бы форму эта борьба ни принимала — тайную или открытую, законную или подпольную. От Гоббса до Гегеля воля к власти вовлечена в битву именно по-тому, что битва определяет тех, кому расхожие ценности прине¬сут барыш. Устоявшимся ценностям свойственно быть задейство-ванными в ходе борьбы, борьбе же свойственно всегда соотно-ситься с устоявшимися ценностями; идет ли речь о борьбе за власть, за признание или за жизнь — схема остается всегда од-
гих, необщителен, принадлежит к иному рангу”. (Производимое ве¬ликими людьми деяние = демагогическому представлению, какое о
нем составляют = приписанным им устоявшимся ценностям.)
1. ВМ, 261.
ной и той же. Однако тому, насколько понятия борьбы, войны, со¬перничества иди даже сравнения чужды Ницше и его концепции воли к власти, как правило, должного внимания не уделяется. Не то чтобы он отрицал существование борьбы; однако борьба отнюдь не кажется ему творцом ценностей. По крайней мере, единствен¬ные творимые ею ценности — это ценности торжествующего победу раба: борьба является не принципом или двигателем иерархии, но средством, с помощью которого раб ниспровергает иерархию. Борьба никогда не бывает ни активным выражением сил, ни проявлением утверждающей воли к власти; равно и в ее результате никогда не выражается триумф господина или силь¬ного. Борьба, наоборот, есть средство, при помощи какового сла¬бые одерживают верх над сильными благодаря своей многочис¬ленности. Потому-то Ницше и выступает против Дарвина: Дар¬вин смешал в единое целое борьбу и отбор, он не увидел, что результат борьбы оказывается противоположностью его ожи¬даний; что борьба производила отбор, но — лишь слабых, и обеспечивала их триумф'. Себя Ницше называет слишком вос-питанным, чтобы бороться . Волю к власти он называет также “абстракцией борьбы” .

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: