9.Проблема существования

Время: 21-02-2013, 13:52 Просмотров: 802 Автор: antonin
    
9.Проблема существования
У вопроса о смысле существования долгая история. Истоки ее — греческие, дохристианские. Итак, страданием пользовались как средством для доказательства несправедливости существования, но в то же время и как средством, позволяющим найти для суще-ствования высшее и божественное оправдание. (Существование, поскольку оно страдает, виновно; однако страданием оно загла-живает свою вину и, тем самым, оказывается искупленным.) Су-ществование как чрезмерность, существование как hybris и как преступление — вот как оно интерпретировалось и оценивалось уже греками. Титанический образ (“необходимость преступле¬ния, выпадающего на долю титанического индивида”) есть ис¬торически первый смысл, которым наделяют существование. Интерпретация столь соблазнительная, что в “Происхождении трагедии” Ницше еще не сумел ей воспротивиться и потому сви¬детельствовал ею в пользу Диониса . Но стоило ему раскрыть сущ¬ность подлинного Диониса, как он увидел скрытую ловушку этой интерпретации, или цель, которой упомянутая интерпретация служит она превращает существование в моральный и религиоз¬ный феномен! Характеризуя существование как преступление и чрезмерность, ему как будто приписывают слишком уж многое; его наделяют двойной природой, то есть выставляют в качестве чрезмерной несправедливости и оправдывающего искупления; его титанизируют посредством преступления, его обожествляют че¬рез искупление преступления . Что в итоге скрывается за всем этим, если не утонченный способ обесценивать существование, представлять его как нечто, подлежащее суду — суду морали и, в особенности, суду Божьему? Согласно Ницше, философ, давший совершенную формулировку такой концепции существования — это Анаксимандр. Он говорил: “Сущие выплачивают друг другу пеню и возмещение за взаимную несправедливость сообразно по-рядку времени”. Это означает: 1. Что становление есть несправед-ливость (адикия), а множество вещей, вступающих в существова-ние, есть сумма несправедливостей; 2. Что вещи борются между собой и взаимно искупают собственную несправедливость посред-ством фторы ; 3. Что все они отклоняются от изначального бытия (“Апейрон”), которое впадает в становление, в плюральность, в порождение виновных вещей, чью виновность этот Апейрон веч¬но искупает, уничтожая их (“теодицея”)1.
Шопенгауэр — своего рода Анаксимандр современности. Что же так нравится Ницше в этих двух философах и чем объясняет¬ся то, что в “Происхождении трагедии” Ницше еще в целом ве¬рен их интерпретациям? Без сомнений — их отличие от христи¬анства. Они выставляют существование чем-то преступным, а, следовательно, виновным, но пока еще не греховным (fautif) и не ответственным. Даже титанам еще неведомо невероятное се¬митское и христианское измышление — нечистая совесть, грех (faute) и ответственность. Начиная с “Происхождения траге¬дии”, Ницше противопоставляет титаническое и прометеевское преступление первородному греху. Однако делает он это в смут¬ных и символических выражениях, поскольку данная противо¬положность есть его негативная тайна, подобно тому как мисте¬рия Ариадны — его позитивная тайна. Ницше пишет: “В перво¬родном грехе любопытство, лицемерие, пылкость, похоть — сло¬вом, ряд женских недостатков — рассматриваются как источ¬ник зла... Тем самым для арийцев (греков) преступление мужс¬кого рода; для семитов вина (faute) женского рода” . Ницшевс- кого женоненавистничества не существует: Ариадна — первая тайна Ницше, первая женская власть (или первая степень жен¬ского), Анима, невеста, неотделимая от дионисического утвер¬ждения . Однако совсем непохожа на нее инфернальная, отри¬цательная и морализирующая женская власть, грозная мать, мать добра и зла, мать, которая обесценивает и отрицает жизнь. “Боль¬ше уже нет другого средства вернуть философии порядочность, кроме как для начала взяться за моралистов. Пока они будут раз¬глагольствовать о счастье и добродетели, они увлекут филосо¬фией разве что одних старух. Вглядитесь только в лица всех этих прославленных мудрецов, живших на протяжении тысячелетий: все старухи да женщины в возрасте, матери, говоря словами Фау¬ста. Матери да матери — ужасающее слово!” Матери и сестры — именно эта вторая женская власть (или вторая степень женско¬го) предназначена для того, чтобы осуждать нас, возлагать на нас ответственность. Это твоя вина, говорит мать, ты виноват, что у меня нет лучшего сына, более уважительно относящегося к соб¬ственной матери и в большей мере осознающего свое преступ¬ление. Это твоя вина, говорит сестра, ты виноват, что я не стала красивее, богаче и желаннее, чем я есть. Вменение ущерба (torts) и ответственности, раздраженный упрек, непрерывные обвине¬ния, злопамятность— таково благочестивое истолкование суще¬ствования. Это твоя вина, это твоя вина — вплоть до того, что обвиняемый уже сам повторяет — “это моя вина”, и опустошен¬ный мир оглашается всеми этими сетованиями и их отзвуками. “Повсюду, где выискивали ответственность, поиск вел именно инстинкт мести. За столетия этот инстинкт мести настолько ов¬ладел человечеством, что вся метафизика, психология, история и, в особенности, мораль несут на себе его печать. С тех пор, как человек стал мыслить, он внедрил в вещи бациллу мести” . В зло¬памятности (это твоя вина), в нечистой совести (это моя вина) и во взращенном ими плоде (ответственности) Ницше видит не простые психологические явления, но фундаментальные кате¬гории семитской и христианской мысли, сам наш способ мыс¬лить и интерпретировать существование. Новый идеал, новая ин¬терпретация, иной способ мысли — эти задачи возлагает на себя Ницше . “ Придать безответственности ее позитивный смысл “я хотел проникнуться чувством полной безответственности, сде¬латься независимым от похвалы и порицания, от настоящего и прошлого” . Безответственность — благороднейшая и прекрас-нейшая тайна Ницше.
В сравнении с христианством греки кажутся детьми. Их спо¬соб обесценивать существование, их “нигилизм”, пока не дос¬тиг христианской степени совершенства. Они считают существо¬вание виновным, но пока не измыслили изощренность, позво¬ляющую считать его греховным и ответственным. Когда греки говорят о существовании как о преступном и “заключающем в себе hybris (гордыню)”, они полагают, что боги лишили людей рассудка: существование виновно, однако ответственность за вину (faute) берут на себя боги. Таково громадное различие между греческим истолкованием преступления и христианским истол¬кованием греха. Таково основание, в силу коего Ницше периода “Происхождения трагедии” еще верит в преступный характер су¬ществования, поскольку преступность эта по крайней мере не имеет в виду ответственности преступника. “Безумие, безрассуд¬
ство, легкая поврежденность мозгов — вот что допускали греки времен наибольшего могущества и отваги, чтобы объяснить ис¬точник множества скверных и пагубных вещей. Безумие, не грех! Уразумели?.. «Его, наверное, сделал слепым какой-нибудь бог» — говорил себе грек, покачивая головой... Вот как служили тогда боги, чтобы до известной степени оправдывать людей; они служили для объяснения причин зла даже в дурных поступках людей — в ту пору они брали на себя не наказание, а — что гораз-до благороднее — вину”1. Но Ницше догадался, что это громад¬ное различие уменьшается по мере его осмысления. Когда суще-ствование полагают виновным, остается лишь шаг до того, что¬бы сделать его ответственным — достаточно лишь изменения пола (Ева вместо титанов), всего-навсего замены богов (единый Бог, актер и заступник, вместо богов-зрителей и “олимпийских судей”). Когда некий бог берет на себя ответственность за им же вызванное безумие или когда люди становятся ответственными за безумие Бога, взошедшего на крест, мы видим пока не слиш- ком-то различающиеся между собой решения, хотя первое не¬сравненно прекраснее второго. Наделе ведь вопрос не в том, от¬ветственно или нет виновное существование. А в том, виновно су-ществование... или невиновно?Тогда Дионис и обретает свою мно-жественную истину: невинность, невинность плюральности, не-винность становления и всего, что есть2.
1. GM, 11,23.
2. Если же мы выделим группу тезисов “Происхождения трагедии”, ко¬торые Ницше впоследствии отбросил или изменил, то мы увидим, что всего их пять: а) Дионис, интерпретируемый в перспективе про¬тиворечия и его разрешения, заменен Дионисом утверждающим и мно¬жественным; б) противоположность Дионис—Аполлон сгладилась, уступив место взаимодополнительности Дионис—Ариадна; в) проти-воположность Дионис—Сократ становилась все менее удовлетвори-
10. Существование и невинность
Что означает “невинность”? Изобличая нашу жалкую манию, побуждающую обвинять и искать ответственных вне нас или же в нас, Ницше основывает свою критику на пяти постулатах, пер¬вый из которых — “ничто не существует вне целого”1. Последний же, более глубокий, звучит так — “«целого» не существует”: “не-обходимо раздробить мироздание, утратить почтение к «цело-му»”2. Невинность есть истина множественного. Она вытекает непосредственно из принципов философии силы и воли. Всякая вещь соотносится с силой, способной к ее интерпретации. Вся¬кая сила соотносится с неотделимой от нее сферой ее возможно¬стей. Именно этот способ соотносить себя с чем-либо, утверж¬дать и самоутверждаться, в особенности невинен. Вещь, не по¬зволяющая, чтобы ее интерпретировала та или иная сила и оце¬нивала та или иная воля, требует какой-то другой воли, способ¬ной на такую оценку, и какой-то другой силы, способной на та¬кую интерпретацию. Но мы предпочитаем сохранять интерпре¬тацию, соответствующую нашим силам, и отрицать вещь, кото¬рая не соответствует нашей интерпретации. О силе и воле мы создаем себе гротескное представление: мы отделяем силу оттого,
тельной и тем самым подготовила почву для более глубокой проти¬воположности Дионис—Распятый; г) драматическая концепция тра¬гедии заменена героической; д) существование утратило свой пока еще преступный характер, чтобы стать радикально невинным.
1. VP, III, 458: “Невозможно ни судить о целом, ни измерять, ни срав¬нивать, ни, в особенности, отрицать его”.
2. VP, III, 489.
что она может, считая ее “достойной”, коль скоро она воздержи-вается оттого, на что она не способна, и “виновной”, коль скоро она явно обнаруживает свою мощь. Мы удваиваем волю, мы вы-думываем нейтральный субъект (sujet), наделенный свободой воли, и приписываем ему способность поступать и воздерживать¬ся от поступка . Такова наша позиция по отношению к существо¬ванию; мы даже не распознали ни волю, способную оценивать землю (“взвешивать” ее), ни силу, способную интерпретировать существование. Тем самым мы отрицаем само существование, замещаем интерпретацию обесцениванием, изобретаем обесце-нивание в качестве способа интерпретации и оценки. “Одна из многих интерпретаций потерпела неудачу, но поскольку она стре-милась выставить себя в качестве единственно возможной, то кажется, что существование отныне лишено смысла, что все тщетно” . Увы, мы — плохие игроки. Невинность есть взаимодей-ствие существования, силы и воли. Утвержденное и наделенное ценностью существование, сила, неотделимая оттого, на что она способна, не раздвоенная воля — такова невинность в первом приближении .
Гераклит — трагический мыслитель. Его труды пронизаны идеей справедливости. Для Гераклита жизнь радикально невин¬на и справедлива. Он понимает существование, исходя из ин¬стинкта игры, он превращает существование в эстетический — а не в моральный или религиозный — феномен. Поэтому Ниц¬ше последовательно противопоставляет Гераклита Анаксиман¬дру, подобно тому как сам себя он противопоставляет Шопен¬
гауэру .— Гераклит отрицал дуализм миров, “он отрицал само бытие”. Более того, становление он превратил в утверждение. Впрочем, для понимания того, что значит превратить становле¬ние в утверждение, необходимы длительные размышления. Не-сомненно, в первую очередь это значит заявить: “существует лишь становление”. Несомненно, это значит утверждать становление. Но при этом утверждают также и бытие становления, говорят, что становление утверждает бытие или что бытие утверждается в становлении. У Гераклита есть две как бы зашифрованные мыс¬ли: согласно первой, бытия нет, все пребывает в становлении; согласно второй, бытие есть бытие становления как такового. Мысль деятельная (ouvri6re) утверждает становление, мысль со-зерцательная утверждает бытие становления. Обе эти мысли не-отделимы друг от друга, составляя мысль об одном и том же на-чале; в таком же отношении находятся Огонь и Дике , Фюсис и Логос. Ибо нет бытия вне становления, нет единого вне множе-ственного. Множественное и становление не являются видимо-стями или иллюзиями. Но не существует также множественных и вечных реальностей, которые были бы, в свою очередь, сущно-стями, находящимися по ту сторону видимости. Множественное есть неотделимое проявление, сущностная метаморфоза, посто-янный симптом единичного. Множественное является утверж-дением единого, становление — утверждением бытия. Утверж-дение становления само есть бытие, утверждение множествен¬ного само есть единое, множественное утверждение есть способ, каким утверждается единое. “Единое есть множественное”. Да и
в самом деле, как множественное могло бы проистекать из еди-ного, причем — даже по прошествии бесконечного времени, если бы единое доподлинно не утверждалось в множественном? “Если Гераклит замечает лишь единственный элемент, то в смысле, ди-аметрально противоположном смыслу Парменида (или Анакси-мандра)... Единичное должно утвердиться в порождении и раз-рушении.” Гераклит прозревает вглубь: он не усматривает ника-кого наказания множественным, никакой необходимости иску¬пать становление, никакой виновности существования. В ста¬новлении он не видел ничего негативного, он узрел в нем полную противоположность негативного: двойное утверждение становле-ния и бытия становления, словом — оправдание бытия. Гераклит темен (l'obscur), потому что он подводит нас к вратам тьмы (аих portes de l'obscur): каково бытие становления? Каково бытие, не-отделимое от всего, что находится в становлении? Возвращение есть бытие становящегося. Возвращение есть бытие самого становле¬ния, бытие, которое утверждается в становлении. Вечное возвра¬щение как закон становления, как справедливость и как бытие .
Отсюда следует, что в существовании нет ничего ответствен-ного и даже виновного. “Гераклит дошел до того, что восклик¬нул: борьба бесчисленных сущих есть высшая справедливость! К тому же единое есть множественное.” Корреляция множествен¬ного и единого, становления и бытия создает некую игру (или взаимодействие). Утверждение становления и утверждение бы¬тия становления выступают как два этапа одной игры, согласо¬ванные с третьим фактором (terme) — игроком, художником или ребенком. Игрок-художник-дитя, Зевс-дитя: Дионис, являемый нам в мифе в окружении его божественных игрушек. Игрок то отдается жизни, то пристально вглядывается в нее, художник то замыкается в своем произведении, то поднимается над ним; дитя играет, прекращает игру и вновь возвращается к ней. Итак, имен¬но бытие становления играет с самим собой в эту игру становле¬ния: Эон, говорит Гераклит, это играющее дитя, дитя, которое иг¬рает в пессейю (au palet). Бытие становления, вечное возвращение представляют собой второй этап игры, но также и третий фактор, тождественный обоим этапам и значимый для целого. Ибо вечное возвращение — это возвращение, отличное от ухода, созерцание, отличное от действия, но также — возвращение самого ухода и возвращение акции, то есть сразу и момент, и цикл времени. Нам предстоит понять тайну гераклитовской интерпретации: hybris противопоставлен у него инстинкту игры. “Не какая-то виновная гордыня непрестанно вызывает к жизни новые миры, но непрес-танно пробуждающийся игровой инстинкт”. Не теодицея, но кос- модицея; не сумма несправедливостей, подлежащих искуплению, но справедливость как закон мира сего; не hybris, но игра, не-винность. “Это опасное слово, hybris, служит пробным камнем для всякого гераклитианца. Именно здесь он может доказать, понял ли он своего учителя или же недопонял.”
11. Бросок игральных костей
Игра содержит два этапа, два момента одного броска игральных костей: этап броска и этап выпадения результата. Ницше порой представлял, что игра в кости как бы происходит на двух разных столах — на земле и на небе. Кости бросают на землю, выпадают они на небе: “Если некогда восседал я с богами за игральным сто-лом земли и играл с ними в кости так, что земля содрогалась и растрескивалась, изрыгая потоки огня: ибо земля — это стол бо-гов, трясущийся от новых творящих слов и шума божественных игральных костей...” — “О чистое и высокое небо надо мной! В том для меня отныне чистота твоя, что вечного паука-разума и паутины его больше нет; что ты — помост, где танцуют божествен-ные случайности. Что ты — стол богов, куда божественные игро¬ки бросают игральные кости...” Но два этих стола — не два мира. Это — две поры существования одного и того же мира, полночь и полдень, час броска костей и час выпадения результата. Ниц¬ше настойчиво говорит о двух игровых столах жизни, а это также два периода в жизни игрока или художника: “мы на время отда¬емся жизни, чтобы затем на время пристально вглядеться в нее”. Бросок костей утверждает становление и утверждает бытие ста¬новления.
Речь идет не о нескольких бросках, когда из-за количества уда-ется воспроизводить одно и то же сочетание выпавших граней. Совсем наоборот, речь идет об одном и том же броске, который,
на основании выпавшего числа, может воспроизводить сам себя. Не многочисленность бросков обеспечивает повторение одного и того же сочетания граней, но, напротив, число, образованное вы¬павшим сочетанием граней, обеспечивает повторение броска. Кости, бросаемые один раз, суть утверждение случайности, соче¬тание граней, получающееся при выпадении, является утвержде¬нием необходимости. Необходимость утверждается в случайности точно в таком же смысле, в каком бытие утверждается в становле¬нии, а единое — в множественном. Напрасны разговоры о том, что при броске наудачу кости не дают всегда победного сочета¬ния, двенадцати, обеспечивающего право на нозый бросок. Это верно, но лишь в той мере, в какой игрок не способен изначально утвердить случайность. Ибо подобно тому как единое не устраня¬ет или не отрицает множественного, необходимость не устраняет и не отменяет случайности. Ницше отождествляет случайность с множественным, с осколками (fragments), с разрозненными час¬тями целого (membres), с хаосом: хаос сталкиваемых и бросаемых костей. Ницше превращает случайность в утверждение. Само небо названо у него “небом случайности”, “невинным небом” ; царство Заратустры названо “великой случайностью” . “ Случайность—это самая древняя знать мира, я сделал все вещи благородными, я осво¬бодил их от рабского подчинения цели... Вот какую блаженную уве¬ренность находил я во всех вещах: они предпочитают танцевать на ногах случайности ”. “Так гласит слово мое: допустите до меня случайность, невинна она, словно малое дитя” . Стало быть, то,
что Ницше называет необходимостью (судьбой), никогда не выс¬тупает как упразднение случайности, но — как случайное соче-тание граней игральных костей. Необходимость утверждается в случайности, если только утверждена сама случайность. Ибо есть только одно сочетание граней, соответствующее случайности как таковой, один-единственный способ сочетания всех составляю¬щих (membres) случайности, подобный единству множественно¬го, это число или необходимость. Есть много чисел, соответству¬ющих возрастающим или убывающим вероятностям, но лишь одно число, соответствующее случайности как таковой, одно-единственное фатальное число, воссоединяющее все разрознен¬ные осколки случайности, подобно тому как полдень собирает воедино все разъединенные части полуночи. Поэтому стоит иг¬року однажды утвердить случайность, как он получит число, ко¬торое обеспечивает новый бросок игральных костей .
Уметь утверждать случайность значит уметь играть: “Часто видел я, как робкие, стыдливые, неловкие, словно тигр, которо¬му не удался прыжок, прокрадывались вы стороной, о высшие люди. Ибо неудачно вы бросили игральные кости. Но разве это смутит вас, игроков! Вы еще не научились должным образом иг¬
рать и смеяться над риском” . Плохой игрок рассчитывает на не¬сколько бросков игральных костей, на многочисленность брос-ков: таким образом, он пользуется причинностью и вероятнос¬тью, чтобы достигнуть сочетания граней, объявленного им бла-гоприятным; само это сочетание он наметил в качестве цели, сокрытой под причинностью. Именно это хочет сказать Ницше, когда говорит о вечном пауке, о паутине разума. “Некая разно-видность паука императива и целесообразности, притаившегося за великой паутиной, великой сетью причинности — мы могли бы сказать, подобно Карлу Смелому, боровшемуся с Людовиком XI: «Я поражаю всемирного паука»” . Упразднять случайность, зажимать ее в клещи причинности и целенаправленности, не ут-верждать случайность, а рассчитывать на повторение бросков, не утверждать необходимость, а надеяться на достижение цели — таков образ действий плохого игрока. Корень этого образа дей-ствий — в разуме, но каков корень разума? Дух мести, ничего, кроме духа мести, паука! Злопамятность при повторении брос-ков, нечистая совесть, присутствующая в вере в цель. Но так до-стигаются лишь относительные, более или менее вероятные чис¬ла. Хороший игрок уверен в том, что вселенная лишена цели, что нет целей для упования, как нет и причин для познавания . Бро¬сок игральных костей не удается, потому что за один раз случай¬ность утверждается недостаточно. Ее утвердили недостаточно для того, чтобы выпало фатальное число, которое необходимым об¬разом объединит все осколки случайности и с необходимостью
обеспечит новый бросок. Следовательно, мы должны отнестись как к в высшей степени важному к следующему выводу: пару причинность—целенаправленность, вероятность—целенаправ-ленность, противоположность и синтез этих терминов, паутину этих терминов Ницше заменяет дионисической корреляцией случайность—необходимость, дионисической парой случай¬ность-судьба. Не вероятность, распределенная на несколько по¬пыток, но — всякая случайность однократного броска; не конеч¬ное сочетание выпавших костей,— желанное, требуемое, жела¬тельное — но роковое и любимое сочетание, amorfati; не возвра¬щение некоторого сочетания с помощью определенного числа бросков, но — повторение броска игральных костей в силу при¬роды фатально выпавшего числа .
12. Последствия для вечного возвращения
Если брошенные игральные кости однократно утверждают слу¬чай, то выпавшие кости с необходимостью утверждают число, или судьбу, которые обеспечивают повторение броска. Именно в этом смысле второй этап игры является также и единством обоих эта-пов, или соразмерным ему игроком. Вечное возвращение есть второй этап, результат броска игральных костей, утверждение необходимости, число, объединяющее все части случайности; но это и возвращение первого этапа, повторение броска, воспроиз-ведение и переутверждение самой случайности. Судьба в вечном возвращении, стало быть, является своеобразным “добро пожа-ловать”, адресованным случайности: “Все случайное варю я в своем котелке. И только когда оно сварится, я говорю ему: «доб¬ро пожаловать!», чтобы употребить его в пищу. И поистине, не¬редко случайность повелительно приближалась ко мне: но еще более повелительно обращалась к ней воля моя — и тотчас эта случайность падала на колени, умоляя, чтобы оказал я ей сер-дечный прием и дал прибежище, и льстиво уговаривала: «Посмот-ри, Заратустра, так только друг приближается к другу»” . Это зна-чит: существует много осколков случайности, которые притяза¬ют на самоценность; они отстаивают свою вероятность, каждая требует от игрока нескольких бросков игральных костей; распре-деленные среди нескольких бросков, ставшие простыми вероят-ностями, эти осколки случайности — рабы, которые хотят гово-рить по-господски . Однако Заратустре известно, что так нельзя ни играть , ни позволять этого партнерам; нужно, на-против, утверждать всякую случайность в единственной попыт¬ке (следовательно, варить и доваривать ее, уподобляясь игроку, который согревает кости в руке), чтобы объединить в ней все осколки и чтобы утвердить число, характеризующееся не веро-ятностью, но — фатальностью и необходимостью; только тогда случайность — друг, навещающий друга, который заставляет ее возвращаться, друг судьбы, чья собственная судьба обеспечи¬вает вечное возвращение как таковое.
В одном еще более неясном тексте Ницше, осложненном ис-торическим смыслом, говорится: “Вселенский хаос, исключаю¬щий всякую целенаправленную активность, не противоречит идее цикла; ибо идея эта является всего лишь иррациональной необходимостью” . Это значит: хаос и цикл, становление и веч¬ное возвращение часто соотносили, но так, как будто речь шла о двух противопоставленных понятиях. Так, для Платона станов¬ление само по себе является беспредельным, безумным, испол¬ненным гордыни и виновным, а для перехода к круговращатель¬ному движению оно нуждается в воздействии демиурга, подчи¬няющего его силой, полагающего ему предел, или образец — идею: и вот становление или хаос отброшены в область темной механической причинности, а цикл соотнесен со своего рода целенаправленностью, навязываемой извне; хаос не существует в цикле, в цикле выражается насильственное подчинение ста-новления закону, а тот не является его собственным. Гераклит,
единственный, быть может, даже среди досократиков, знал, что становление не “осуждено”, что оно не может быть и не станет таким, что оно не получает своего закона от чего-то другого, что оно “справедливо” и имеет в себе собственный закон . Один лишь Гераклит предчувствовал, что хаос и цикл ни в чем не противосто-ят друг другу. И вправду, достаточно утвердить хаос (случайность, а не причинность), чтобы тем самым утвердить и число, или необ-ходимость, возвращающую этот хаос к существованию (иррацио-нальную необходимость, а не целенаправленность). “Неверно, что вначале был хаос, затем мало-помалу возникло регулярное и кру-говое движение всех форм: все это, напротив, вечно, избавлено от становления; если когда-либо и был хаос сил, то это означает, что хаос был вечным и проявлялся вновь в каждом цикле. Круговое движение не есть нечто ставшее, это — изначальный закон, точно так же, как масса силы — это изначальный и всеохватывающий за-кон, который невозможно нарушить. Всякое становление проис-ходит внутри цикла и массы силы” . Понятно, почему Ницше никак не желал признавать идею вечного возвращения у своих ан-тичных предшественников. В вечном возвращении они не видели бытия становления как такового, единого множественности, то есть характеризующегося необходимостью числа, которое необ-ходимым образом происходит от всякой случайности. Они даже видели здесь противоположное: подчинение становления, призна-ние его несправедливой природы и искупление этой несправед-ливости. За исключением, быть может, Гераклита, они не видели “присутствия закона в становлении и игры в необходимости” .

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: