8.Сущность трагического

Время: 21-02-2013, 13:51 Просмотров: 846 Автор: antonin
    
8.Сущность трагического
Дионис утверждает все, что проявляется, “даже мучительнейшее страдание (souffrance)”, и сам проявляется во всем утвержден¬ном. Сущность трагедии — множественное или плюралистичес¬кое утверждение. Это станет понятнее, если подумать о трудно¬стях, возникающих при превращении всего в объекты утвержде¬ния. Здесь необходимы напор и дух (g6nie) плюрализма, способ¬ность к метаморфозам, дионисическое растерзание. Тревога и отвращение у Ницше всегда возникают в связи со следующим вопросом: всё ли способно стать объектом утверждения, то есть радости ? Для каждой вещи необходимо отыскать особые сред¬ства, которые позволяли бы ей утвердиться, перестать быть не¬гативной . Тем не менее трагическое не заключается ни в этой
тревоге, ни в самой этой неприязни, ни в тоске по утраченному единству. Трагическое пребывает лишь в множественности, в разнообразии утверждения как такового. Трагическое опреде-ляется радостью множественного, радостью плюрального. Эта радость — не результат сублимации, очищения, воздаяния, сми-рения, примирения — в любой теории трагического Ницше мо¬жет изобличить сущностное недопонимание, недопонимание трагедии как эстетического феномена. Трагическое означает эс¬тетическую форму радости, а не медицинскую формулировку, не моральное разрешение от боли, страха или сострадания ‘. Что тра¬гично, так это радость. Но это значит, что трагедия непосред¬ственно радостна, что страх или сострадание приписаны ей лишь тупым зрителем, патологическим и морализирующим слушате¬лем, который рассчитывает с ее помощью обеспечить беспере¬бойное функционирование своих моральных сублимаций или медицинских очищений. “Возрождение трагедии влечет за со¬бой возрождение слушателя-эстета, на месте которого в теат¬ральных залах до сих пор сидело диковинное квипрокво, с полу- моральными и полуэрудитскими претензиями,— критик” . И в самом деле, чтобы освободить трагическое от всякого страха или от сострадания дурных слушателей, наделяющих его банальным смыслом, порожденным нечистой совестью, необходимо под-линное возрождение. Логика множественного утверждения, то
есть, логика чистого утверждения и соответствующая ему этика радости — такова антидиалектическая и антирелигиозная греза, которая проходит сквозь всю философию Ницше. Основание тра-гического не в отношении между негативным и жизнью, но — в сущностном отношении радости и множественного, позитивно¬го и множественного, утверждения и множественного. “Герой ра¬достен — вот что ускользало до сего дня от авторов трагедий” . Трагедия — искреннее и динамичное веселье.
Вот почему Ницше отказывается от концепции драмы, како¬вую он отстаивал в “Происхождении трагедии”. Драма — это все еще патетика, христианская патетика противоречия. Вагнера Ницше упрекает как раз за попытку сделать музыку драматичес¬кой, отречься от утвердительного характера музыки: “Я страдаю оттого, что это музыка декаданса, а уже не свирель Диониса” . Точно так же, выступая против драматической выразительности трагедии, Ницше отстаивает права выразительности героической: веселый и легкий герой, герой-танцор, герой-игрок . Задача Ди-ониса — сделать нас легкими, научить нас плясать, наделить нас инстинктом игры. Даже настроенный враждебно или просто без-различный к ницшевской тематике историк признает радость, воздушную легкость, подвижность и вездесущность в качестве характерных свойств Диониса . Дионис возносит Ариадну на небо; звезды — это драгоценные камни из ее венца. Не здесь ли тайна Ариадны? Не брызнуло ли созвездие искрами от славно¬го броска игральных костей? Ведь кости бросает Дионис. И танцует он, и преображается он, и называет себя “Полиге- том”, богом тысячи искр, тоже он.
Диалектика — это вообще не трагическое мировидение, но, напротив, смерть трагедии, замена трагического мировидения тео-ретической концепцией (у Сократа) или, того больше,— концеп-цией христианской (у Гегеля). То, что обнаружили в юношеских рукописях Гегеля, выступает также и конечной истиной диалек-тики: современная диалектика — это чисто христианская идео-логия. Она стремится оправдать жизнь и подчиняет ее работе не-гативного. Но тем не менее у христианской идеологии и у траги-ческой мысли есть безусловно общая проблема — проблема смыс-ла существования. “Имеет ли существование смысл?” — вот, со-гласно Ницше, наиболее возвышенный, наиболее эмпирический и даже наиболее “экспериментальный” вопрос философии, по-скольку он одновременно поднимает и проблему интерпретации, и проблему оценки. Если вдуматься получше, он означает: “что такое справедливость?”, и Ницше может без преувеличения ска-зать, что все его творчество является стремлением правильно по-
ного и непрерывно перемещающегося божества, идею подвижнос-ти, в которой принимает участие и свита, представляющая собой сразу и образец, и образ общин или бродячих хоров (thiases), в какие объе¬диняются его последователи (273—274)”; “Рожденный от женщины, сопровождаемый женщинами — соперницами его мифических кор¬милиц, Дионис — бог, продолжающий знаться (frayer) со смертны¬ми, которым он внушает ощущение своего непосредственного при¬сутствия, бог, не столько нисходящий к ним, сколько возвышающий их до себя и т. д.” (399)
нять этот вопрос. Стало быть, существуют неудачные способы понимания вопроса, поскольку с древности и до нынешних вре¬мен непременной чертой поисков смысла существования было рассмотрение последнего лишь в качестве чего-то ошибочного или виновного, несправедливого и обязательно нуждающегося в оправдании. Чтобы интерпретировать существование, требует¬ся единый Бог. Чтобы искупить жизнь, требуется ее обвинить, а искупить ее необходимо, чтобы оправдать. Хотя существование и оценивалось, но всегда с точки зрения нечистой совести. Тако¬во христианское вдохновение, подрывающее без исключения всю философию. Гегель интерпретирует существование с точки зре¬ния несчастного сознания, но несчастное сознание — это всего лишь гегелевская аллегория нечистой совести. Даже Шопенгау¬эр... Шопенгауэр, поставивший вопрос о существовании или о справедливости неведомым дотоле образом, тоже видел в стра-дании средство отрицания жизни, а в отрицании жизни — един-ственное средство ее оправдания. “Шопенгауэр как философ был первым среди убежденных и непреклонных атеистов у нас в Гер-мании: именно в этом состояла скрытая причина его вражды к Гегелю. В существовании нет ничего божественного: эта истина была для него чем-то данным, осязаемым и непререкаемым... Отталкивая от себя таким образом христианскую интерпрета¬цию... мы тотчас видим грозно вырисовывающийся перед нами шопенгауэровский вопрос: есть ли у существования смысл? — вопрос, который требует столетий, чтобы всего лишь быть ис-черпывающе и во всей глубине понятым. Собственный Шопенга-уэров ответ на него был — да простят мне это — незрелым; он — зеленый плод, чистый компромисс, поспешная остановка, по- грязание в путах христианско-аскетических моральных перспек¬
тив, в которые, а равно и в Бога, как стало ясно, больше не хоте¬ли верить” . Каков же другой, действительно трагический спо¬соб понимания этого вопроса, когда существование оправдыва¬ет все, что оно утверждает, включая и страдание, а не само выс¬тупает как оправдываемое страданием, то есть как освящаемое и обожествляемое?

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: