МАССА

Время: 15-01-2013, 17:22 Просмотров: 1023 Автор: antonin
    
МАССА
Если в обществе прекращается процесс образования типов, если ему более не удается производить тип в чистом виде — что тогда происходит? Его фунда¬мент начинает трясти, дело доходит до революции, до устранения порядка типов, до появления обще¬ства, лишенного типов, до бюргерского общества, которое захватило власть на европейском континен¬те после Французской революции. Однако там, где порождение типов прекращается, необходимо про¬исходит образование масс. Масса — это человек без типа, человек, живущий в обществе, лишенном ти¬пов. Если рассматривать великие произведения за-падноевропейской живописи, если подробно изу¬чить каждое полотно и каждый рисунок начиная с Джотто и вплоть до Тьеполо, ни на одной картине мы не найдем масс, причем даже там, где изобра¬жено большое количество людей. Само это количе¬ство оказывается типом, и ранг этих картин изме¬ряется тем, с какой силой и чистотой они отобража¬ют тип.
Однако что же замещает собой тип? Не что иное, как выравнивание перепадов, как процесс нивели-ровки. Выравнивание перепадов дает силы для про-должения жизни, а это значит, что нивелировка должна проводиться все жестче и жестче. Перепад предполагает различие: оно создает перепады. От-ныне господствующим принципом становится ра-венство — подлинно динамический принцип, дей-ствующий в процессе выравнивания перепадов.
В порядке типов были статические черты, исчезнув-шие после его разрушения; теперь приходит время динамизма, который охватывает собой все вокруг и обнаруживает происходящую в нем элементарную работу. Продуктом этого динамического движения оказывается образование масс. Там, где больше нет перепадов, возникает масса. Движение все более на-стойчиво проступает в технической сфере и прини-мает форму автоматизированной механики. Про¬гресс в механике становится для наблюдателя глу¬боким и интересным феноменом там, где его связывают с прогрессирующим образованием масс. Автоматизированная механика предполагает некий автоматизм в человеке. Однако признаком автома-тизма является не только механическая воспроиз-водимость определенных процессов, но и более ско-рое изнашивание автомата. Теперь мы вынуждены иметь дело с процессами изнашивания. Выравнива-ние перепадов использует все подходящие средства, чтобы достичь нулевого уровня. Питающая этот процесс энергия становится очевидной, если прини-мать во внимание, что в нивелировке заключены такие средства и резервы, которые при любых об-стоятельствах должны быть охвачены и использо¬ваны — они необходимы для продолжения нивели¬ровки. Чем больше перепад, тем быстрее движение, тем больше его сила. Эта свободная сила, приводя¬щая в действие мельничный механизм, должна быть использована. И чем дольше будет продол¬жаться выравнивание перепадов, тем радикальнее должны становиться методы работы, тем жестче будет проходить весь процесс. Наука подготавлива¬ет его, экономика оправдывает, а техника осуществ¬ляет. Скоро его необходимость станет предметом consensus omnium Ч Итак, становится ясно, что вож¬деленная цель (нулевой уровень) есть некое состоя¬ние минимума. Она и может быть лишь состояни¬ем минимума, потому что в процесс вкладывается больше, чем он производит. Об этом говорят поло-жения термодинамики. Кто ожидает большего, тот верит в чудо. Это должно стать для нас совершенно ясным, нам необходимо отрешиться от воодушевля-ющих иллюзий пользы, поскольку эти иллюзии либо происходят от отсутствия мыслей, либо служат маскировке и сокрытию. Процесс нивелировки — это страшный процесс эксплуатации и потребления. Он требует максимума потребления и производит невероятно мало, очень мало того, что не служило бы вновь потреблению. Оттого нападение на все, что имеется в наличии, проводится очень радикально; радикализм всех оттенков есть не более чем логика потребителей, некое «ote toi de la que je m’y mette»2. Поглощение становится тем более гигантским, чем больше движение приближается к уровню, ибо тог¬да остается все меньше перепадов, которые можно употребить на пользу. Это такая временная точка, где организация оказывается панацеей, где она при¬звана рассечь скалу, как жезл Моисея. В действи¬тельности она является верным признаком ужаса¬ющего обеднения; она выжимает последние соки из людей и вещей. Организация — это сумма мер, ко¬торые доводят процесс нивелировки до нулевого уровня.
В этом месте мы зададимся вопросом, насколько Ницше предвидел этот процесс, какими способами он пытался на него повлиять. В первую очередь, ему приходили на ум ретардирующие средства, направ-ленные на задержание и торможение. Однако при-менять их он мог только до тех пор, пока не убедил¬ся в неизбежности и неудержимости этого процес¬са. Он понял, что задержками ничего не достичь, и теперь он желал ускорить этот процесс, подбросить в топку угля, усилить мощность и довести его как можно быстрее до уровня. Его мысль сама была зах¬вачена динамизмом, который заработал с удвоенной силой. Но пока он желал общего ускорения, ему было ясно, что оно может быть лишь эфемерным и приведет к неизбежной катастрофе. Он постиг «глу¬бокую неплодотворность» девятнадцатого столетия. Распознать эту неплодотворность было нелегко: ви-димость преизбытка многим неглупым людям вскружила головы. В тот момент, когда разрушает¬ся порядок типов, высвобождается множество та¬лантов, которые до тех пор были скованы. В начале движения открывается множество шансов. Это на¬чало является временем продуктивности; у нас в распоряжении новые методы и богатые средства. Расточительность этих методов проявляется лишь позднее; наносимый ими ущерб обнаруживается только в конце. Внушительное наследство еще мож¬но проматывать, пока не вскроется убыток. Почва тоже оскудевает по мере усиления эксплуатации. И все-таки земли остается еще много. Поэтому, как показывает нам движение в его капиталистическом истоке, к разорению и грабежу относятся спокойно. И хотя запашок жестокой и шумной деловой суеты сопровождает эту активность с самого ее начала, од-нако она приносит кое-какие доходы, и потому люди закрывают на это глаза. Успех — вот крите¬рий; оттого-то в почете успешные эксплуататоры, выступающие в облике купцов, промышленников, инженеров и изобретателей.
Ницше крепко держался типа, однако видел и то, что новую иерархию и порядок ценностей нельзя было бы воплотить в современности, в его время; он видел, что сначала должно закончиться разруше¬ние. Оттого-то Заратустра и радуется тому, что борь¬ба сословий закончена; его ненависть к системе ни-велировки имеет лишь поверхностный характер. Ибо в ней он усматривает средство для достижения цели: она осуществляет необходимую работу. Воз¬вращение к порядку типов невозможно. Пришло время прежде всего для иерархии индивидов. Одна¬ко эта формулировка недостаточно точна. Ницше здесь очень нестрого различает между единичным человеком и индивидом. Единичный человек — это человек, который освобождается от типа, как и мас¬са. Более точно о нем следует сказать, что он осво-бождается не только от типа, но и от массы. Единич-ный человек и масса теперь находятся друг против друга, они не стоят в отношении субординации и не скоординированы друг с другом, а разделены. В этом разделении и заключена сила единичных лю¬дей, которые образуют сокращающееся меньшин¬ство, неподвластное общему движению. Единичный человек — не вождь масс; это руководство перенял ложный актер. А индивид не определяется истори-чески, как единичный человек или масса, у него во-обще нет никаких исторических задач. Он состоит из атомов и распадается на них, он принадлежит земле или царству животных.
Ключевые места в «Воле к власти» таковы: необ-ходимо констатировать «исключительное движение в отношении темпа и средств», смещается «центр тяжести человека». Против «эксцентриков» (ради-калов) и черни объединяются «посредственные», заурядные и положительные. Их задача состоит в том, чтобы собрать вокруг себя задерживающие силы; они настроены на торможение. Они стремят¬ся притупить острие движения, лишить его жала. Ученые, финансисты, евреи входят в эти консерва¬тивные силы, к ним относятся и все либералы, ибо «либерал» — лишь иносказание для посредственно¬сти. Ницше в этом месте не задается вопросом, как долго они могут сдерживать движение; он перехо¬дит к более важным констатациям. Он постигает потребляющий характер движения и обозначает его как «все более экономичное использование челове¬ка и человечества». Он приходит к «самопоглаща- ющей «машинерии» интересов и достижений». Це- локупный процесс приспособления и уплощения, согласно его выводам, приводит к «своеобразному уровню покоя» для человека. Так возникает гиган-тский шестереночный механизм со все более мелки¬ми и тонкими колесиками — машинерия, которая, взятая в целом, имеет огромную силу, и частные факторы которой представляют собой «минималь¬ные силы, минимальные ценности». Эта «целокуп- ная машинерия», «солидарность всех колес» дает «максимум эксплуатации человека». «Экономичес¬кий оптимизм» растет, растет вместе с «увеличени¬ем издержек». Однако происходит нечто противопо-ложное: «Все издержки суммируются в некий об¬щий убыток: человек становится меньше, так что уже совершенно непонятно, чему служит весь этот процесс». Эти замечания удивительно прозрачны, они охватывают, резюмируют технический процесс, проникают в него, причем в тот момент, когда он только начинает развертываться, в тот момент, ког¬да его сопровождает величайший оптимизм. Ниц¬ше предвидит, что весь этот процесс вовлекает че¬ловека в беду, что в нем человек хиреет. Отсюда он делает вывод о необходимости встречного движе¬ния, опорой которого оказывается сверхчеловек. Ибо автономное стремление техники — бессмысли¬ца, оно приводит к такому состоянию, в котором уже никто не знает, «зачем вообще понадобился весь этот гигантский процесс». А это означает ут¬рату когда-то приданного ему, понятного для всех смысла, он становится непонятным. Он приводит к такому состоянию, в котором рабство становится всеобщим. Лишь тогда, когда возникает встречное движение, «машинальная форма существования» снова становится полезной, обретая некий смысл.
Здесь следует остановиться. Процесс нивелиров¬ки настойчиво движется к нулевому уровню. Его напор сильнее всего там, где наиболее заметны раз¬личия. Чем ближе он подвигается к этому уровню, тем напор меньше. Равенство прежде всего оказыва¬ется основанием, служащим сведению к плоскости. Она составляет абстрактный принцип, благодаря которому осуществляется революционная работа; ее задача — устранение типа. Ему соответствует такой же абстрактный принцип единства, однообразия. Равенство реализуется все больше и больше, оно на- лично, обнаруживается в растущем однообразии че-ловека, в его монотонности. Это равенство (aequali- tas), разумеется, не есть нечто совершенное, некая identitas indiscernibilum3; оно является тем или иным политическим status4, в котором находится масса. С динамической точки зрения, оно есть прин¬цип, движущий образование масс вперед. Легко по¬нять, что процесс нивелировки должен прекратить¬ся, если достигнуто минимальное состояние, ибо ми¬
нимальное состояние есть не что иное, как промыс-ленная до конца и претворенная в действительность нивелировка. Останавливается ли на этом движе¬ние? Закончено ли оно теперь? Нивелировкой еще можно было жить, из нее можно было черпать силы, чтобы пробиться и достичь уровня, чтобы опустить¬ся вниз. Перепад давал силы. Однако этот нулевой уровень, это минимальное состояние более ничего не дает, и потому в нем невозможно найти успокоения. Скоро обнаруживается, что он не является контину¬умом, что в нем нельзя обустроиться. Нулевой уро¬вень — всего лишь точка, в которой все превраща¬ется. Если достигнуто необходимое количество ра¬венства, то нивелировка испытывает превращение. Однако во что она превращается, что происходит те¬перь? Наступает диктатура. Приходит tyrannus absque titulo5, как его называют, потому что он пра¬вит не правдой, не в силу договора, не как эсимнет, а в силу непосредственного мандата масс, защитни¬ком которых он себя представляет и которые при¬знают в нем своего патрона. Процессы, приводящие к подобному превращению, были известны уже Ари-стотелю; он предостерегал полис от излишнего ра-венства. Диктатура обнаруживается в начале дви-жения (якобинцы), чтобы создать для него про-странство. И она проявляется в конце движения, потому что необходимо организовать состояние ми-нимум. Стремление к равенству реализуется в неко¬ем централизме, который работает одновременно по горизонтали и по вертикали. Ибо равенство как го-ризонтальный принцип может пробить себе путь лишь тогда, когда оно укрепляется и по вертика¬ли, — разумеется, не в смысле некой иерархии, а ма-шинально, бюрократически, организационно. В то
время, как нивелировка делает излишними сначала сословия, потом партии, а затем и классы, пока ис¬чезают все конституционные определения демокра¬тии, на первый план все более явственно выступает единообразная, компактная масса, которой прису¬ща тенденция к концентрации, к сплочению, к ску- чиванию на небольших пространствах. Вождь масс, берущий все дела в свои руки, принадлежит к мас¬се, является primus inter pares6. Он не единичный человек, а актер. Массу может представлять и реп-резентировать только актер, если еще может идти речь о репрезентации в политическом смысле. Такой властитель, как Нерон, понял это и использовал свое положение: он отправился к актерам, совершив акт проституирования, сделавший его весьма популяр-ным. Масса реагирует только на актера: он един-ственный, кто способен вызывать у нее реакции. Он идеал массы, ее идол и ее герой. Он происходит не от консульской ветви правителей, а от трибунов. Он не является подлинным властелином, а лишь изобра-жает господство, подражая ему. Истина заключает¬ся в том, что наступило междуцарствие, которое ис-полняется в первую очередь через эксперименты. Диктатор не независим от массы, не отделен от нее посредством своей воли. Без этой массы его бы не су-ществовало. Он лишь инструмент, по необходимос¬ти исполняющий свою машинальную работу — ту, которую мы наблюдаем в машинах. Он следует мо-нотонности слепо работащего элементаризма. И со-стояние минимум, достигнутое вследствие нивели-ровки, принуждает его работать с помощью чрезвы-чайно насильственных средств. Ужасает в нем та нужда, в которую он погружен.
Тот, кто не теряет из вида общей перспективы
движения, понимает, что состояние минимум дос-тигается не повсюду, не во всех странах в одно и то же время. Так как вспомогательные источники, ре¬сурсы не везде одинаковы, то различается и нужда. Путь от процесса нивелировки до нулевого уровня не является везде одинаково коротким. Существу¬ют страны, располагающие более богатыми и нерас-крытыми месторождениями, страны, распоряжа-ющиеся нетронутыми резервуарами, откуда еще можно черпать. Европейский континент находится в менее благоприятном положении, нежели осталь¬ные. Однако его нищета определяет исторический процесс и толкает его вперед. Методы работы и мысль, которая ими управляет, повсюду одинако¬вы. Там, где достигается состояние минимума, про¬исходит превращение. Высокая степень равенства необходимым образом ведет к диктатуре, при кото¬рой масса не нуждается более ни в какой репрезен¬тации, а отождествляется со своим руководством (принцип тождества). Такие процессы сначала эпи¬зодичны. Отчего? Процесс нивелировки имеет пла¬нетарный размах; состояние минимума, ради кото¬рого ведется работа, является планетарным состоя¬нием. Его предвосхищения в ограниченных территориальных управлениях обещают быть ус¬пешными лишь в том случае, когда они уже настро¬ены на это планетарное состояние минимум. Если они содержат противоречащие ему формулы, то яв¬ляются эфемерными и терпят крах. Выясняется, что в сущности все уже израсходовано и организа¬ция (распределение) оказывается последним сред¬ством сохранения состояния минимума. Но благо¬даря ему процесс потребления приобретает небыва¬лый размах. Иначе говоря, процесс потребления
получает теперь огромную силу. Он уже не являет¬ся внутриполитическим, национальным, ему стано¬вится тесно в государственных и национальных рамках — начало этого процесса ознаменовано ми¬ровыми войнами. Когда все, что можно было эксп-роприировать внутри, экспроприировано, когда вся субстанция без остатка растрачена во внешних во-енных конфликтах, то после крушения нацио¬нальных государств приходит время неприкрытого империализма, начинается борьба за господство над землей, управляющая центральным процессом эк-сплуатации с помощью автоматизированной техни¬ки. Более слабые конкуренты отстраняются от ру-ководства движением, движение стремится к за-вершающей борьбе. Мощь процесса огромна, его центробежная сила велика, поскольку все противо-стоящие силы постоянно устраняются, потребляют¬ся, поглощаются. Для этого процесса характерно то, что средства разрушения приобретают устрашаю¬щую силу, которая находится в строгой взаимосвя¬зи с ходом образования масс.
Мысль Ницше идет иным путем. С человеком и его будущим он связывает иные надежды. Свою концепцию воли к власти Ницше разворачивает не в форме политического трактата, ибо она не соответ-ствует политическому формированию воли. Посту¬пи он иначе, ему не нужно было бы становиться от-шельником и уезжать в Сильс-Мария. Все было бы гораздо проще. Прежде всего Ницше было чуждо национальное государство: он ощущал себя евро-пейским мыслителем и стал добровольным изгнан-ником. Политика — в особенности имевшая ус¬пех — казалась ему одним из победоносных средств отупения, опасной для молодых людей, на которых возлагались большие надежды. В наблюдаемом ус-корении движения он усматривал что-то общее со слепой силой локомотива, на полном ходу несуще¬гося к скалам. Слепой элементаризм движения он характеризует таким замечанием: «Соглашения ев-ропейских государств остаются в силе, пока есть принуждение, которое вызвало их к жизни. Стало быть, речь идет о таком состоянии, в котором реша¬ет сила (в физическом смысле), приводящая к оп-ределенным последствиям. Последние же таковы: крупные государства поглощают мелкие, государ¬ство-монстр поглощает крупные государства — и государство-монстр разлетается на части, посколь¬ку ему в конце концов недостает сдерживающего рост пояса, враждебности соседей. Расщепление на атомарные государственные образования — вот ка¬кая перспектива ждет европейскую политику в бу¬дущем. Борьба общества внутри себя чревата при¬выканием к войнам». В этом замечании есть нечто презрительное, оно звучит как замечание зрителя, видящего в том, что происходит перед его взором, мало смысла. Характеристика Ницше ограничена европейскими рамками и потому уделяет движению в целом лишь частичное внимание, хотя и содержит в себе модель общего движения. Последнее стремит¬ся к общему уровню и характерному для него состо¬янию минимума. Теперь возникает вопрос, возмож¬но ли удерживать уровень, не наступает ли ниже этого уровня новое состояние минимума? И тут не¬обходимо ответить утвердительно, поскольку нельзя представить себе, что удастся удерживаться на одном уровне. Достигаемый уровень не довлеет себе, оттого не существует возможности избежать превращения. А это означает: каждый уровень представляет собой лишь фиктивно необходимую границу движения, границу, существующую до тех пор, пока ее не достигли и не коснулись. Не трудно вычислить последствия. Ибо теперь можно увидеть, что нивелировка движется к состоянию минимума, которое невозможно удержать, поскольку оно за-пускает новый процесс нивелировки — до тех пор, пока движение не прекратится из-за нехватки средств. Человек, вовлекающийся и вовлекаемый в это движение, сам заводит его и в нем же угасает. Он теряет в росте, в силе, он становится меньше, в нем все заметнее проявляется нехватка. Чем мень¬ше избытка и богатства приносит движение, тем скуднее становится исчезающий в нем человек. Он эксплуатируется на службе у интересов, не оставляя после себя ни единого следа, не завещая будущему никакого дара, который мог бы сберечь память о нем. Удаленность от движения, свобода от него ха¬рактерна для одинокого человека, продолжающего идти своим путем среди растущей суеты и беспокой¬ства. Признак великого заключается не в способно¬сти приводить массы в движение; он «состоит в ина- ко-бытии, в непосредственности, в ранговом разли¬чии» — не в действии, хотя бы оно и потрясало мир. Если движение — «феномен регресса самого боль¬шого размаха», при котором человек становится все меньше и меньше, то в повороте движения заклю¬чено спасительное лекарство и будущее «высшего человека». Этот «синтетический, суммирующий, оправдывающий» человек впервые придает смысл всей «машинализации человечества», возвышаясь над машинальными формами существования и ос¬тавляя их далеко внизу. В таком человеке вновь должен проявиться избыток, совсем уже утрачен¬ный среди гигантского процесса эксплуатации. «Со¬лидарность колес» ничего не приносит; она только расходует. Высокий человек — теперь это очевид¬но — не барабанщик исторических эпох, не движи¬тель и укротитель масс, не возбудитель самых мощ¬ных и оглушительных действий. Это скорее дело вулканов, к которым Ницше относится с отвраще¬нием. Земля в своем чреве рождает еще больший шум. Высокий человек — это человек даяния, да¬рения и приношения. А высший человек — это че¬ловек величайшего избытка.
Масса является субъектом зачинающегося исто-рического движения. Своим бытием она определя¬ет ход этого движения; она — тот аноним, который задает направление событиям. И одновременно она является объектом этого движения, поскольку пре-терпевает. Претерпевает она многое. И ее предназ-начение — стать жертвой вызванного ею движения. Масса находится в изменчивом движении, проник-нутом механической закономерностью. Историчес¬кое и механическое движения встречаются в ней и идут параллельно, так что формируется все более строгий автоматизм. Образование масс и механичес¬кий прогресс суть тождественные процессы. Техни¬ческий прогресс идет нога в ногу с образованием масс и кончается вместе с ним. Границы образова¬ния масс и технического прогресса точно совпада¬ют друг с другом. Нет смысла развивать технику там, где нет масс. Подобная возможность может за¬нимать лишь того, кто еще не понял, что техника есть не что иное, как организация процесса потреб¬ления, посредством которого масса направляется к состоянию минимума; таким образом, с завершени¬ем процесса потребления становятся излишними и служащие ему аппаратура и организация. Эта кон¬статация точна, как математическое уравнение. В тот момент, когда в какой-либо точке прекраща¬ется движение и образование масс, замирает и тех¬нический прогресс, останавливается разработка ме¬ханизмов. Вера в прогресс не напрасно является ре¬лигией массы; она чтит в нем своего кормильца, ко¬торый печется о ее потреблении.
«Основная вера массы состоит в том, что жить нужно не ради чего-то». Ибо «паразитизм является стержнем обыденного воззрения». Иными словами, масса — потребитель, она паразитирует. Она не оп-лачивает свои расходы, а требует, чтобы их оплачи-вали другие, добывая для нее пропитание и содержа ее. Средства к существованию она добывает в про-цессе нивелировки, а затем с помощью организации состояния минимума. Она всегда голодна, и этот го-лод, разумеется, возрастает с приближением к нуле-вому уровню. Основная ее вера подкрепляется и подпитывается «эвдемоническо-социальным идеа¬лом», будущность которого Ницше усматривал в том, что из него родится «идеальный раб». Однако поздний Ницше с его стремлением повсюду уско¬рять и разжигать процесс нивелировки и видеть во всем посредственном средство к цели был в то же время убежден, что объявление войны массе необхо¬димо. Его занимало различие, которое он не опреде¬лил. Посредственный человек и человек массы ни¬коим образом не являются одним и тем же. Посредственность — это всегда присутствующее, не-обходимое и квалифицированное состояние. Но применительно к массе посредственность не являет¬ся определяющим признаком; у нее нет собственной меры, а потому нет и ничего среднего. Поздний
Ницше не подвергает нападкам посредственность. И справедливо, ибо к чему привели бы такие напад¬ки? Посредственность — честное, чрезвычайно по¬четное состояние. С массой же он не желает заклю¬чать пакт, очевидно, уже потому, что она не выполняет соглашений, потому что она вероломна от природы и всегда следует лишь физической необ¬ходимости. Следует объявить ей войну. Ницше хо¬тел, чтобы масса исчезла. Он исходил из того, что масса не встраивается в новую иерархию и порядок ценностей и даже не в состоянии образовать суб¬страт такой иерархии. Но если масса исчезнет, то должны будут исчезнуть и ведущие к образованию массы факторы, их нужно будет устранить. Но что¬бы их устранить, необходимо сначала увидеть и ощутить эту необходимость. Процесс образования масс сначала должен достичь своего пика; сначала должно наступить совершенно невыносимое состо¬яние. Движение, рассматриваемое как потребляю¬щий процесс, идет прямо в этом направлении, то есть в конечном счете потребляет и саму массу. Ког¬да писалась «Воля к власти», когда Ницше делал свои последние наброски, движение только начина¬лось. Ницше наблюдал его с самого начала, с само¬го начала пытался раскрыть его развитие и заверше¬ние. Его диагнозы и прогнозы изумляют своей неподкупной проницательностью. Такие прозрения не могли бы посетить того, кто ищет в мире хоть какую-то выгоду и разумно встраивает в него свои средства и цели. Ницше выделялся тем, что рисовал иной образ человека. Человек, которого он видел, не был подчинен этому движению, он превосходил его. Тем временем образование масс продолжает идти дальше. Люди скапливаются и концентрируются в центрах эксплуатации, из которой они извлекают пользу, являясь одновременно ее объектом. Населе¬ние увеличивается; наступает состояние перенасе-ленности. Здесь берут начало попытки расчистить пространство внутри и снаружи, ведь отовсюду уг-рожает опасность исчезновения. Масса — человек без типа, человек, утративший тип, — возвращает¬ся к стихии. В массе видна механическая сторона необходимости. Ее скопление, ее бесформенное ску- чивание происходит по законам гравитации, явля¬ется следствием механизированных потребностей. Она подобна шестереночным механизмам, которые нужно рассматривать как продленный до бесконеч¬ности рычаг. На ее примере можно изучать законы рычага. Ей свойственна высокая лабильность и мо¬бильность; не производя собственного спонтанного движения, она обладает большой подвижностью. Ее активность ограничивается потреблением; это са¬мый крупный потребитель, какого когда-либо по¬рождала земля. Масса — продукт прогрессирующей нивелировки перепадов; там, где больше нет перепа¬дов, масса устраняется. Там, где кончается перепад, человек живет среди безразличия коллектива. Кол¬лектив оказывается тем более вожделенным, чем он больше, чем больше людей он охватывает. Однако такие коллективы, согласно определению, — это чистые потребительские общества, исполненные по-требительских мыслей; их работа заключается в организации расхода. Последний возрастает по мере того, как работа обретает размах. Эти общества, рас-ширяясь, идут навстречу своему разрушению; вса-сывая и поглощая, они приближаются к точке вели-чайшей скудости, в которой все их задания и вся их активность теряют малейший смысл.
Отныне человек становится машинальнее, по-скольку все больше и больше приспосабливается к всеобщей машинерии. Вместе с тем открываются перспективы, которые необходимо взвесить и обду-мать. Если бы удалось сделать из человека маши¬ну, то проблема актера была бы разрешена. Если бы человека можно было встроить в сеть механичес¬ких, функциональных реакций, то обнаружилось бы, что в чистой механике актеру нет больше мес¬та. В чистой механике не было бы больше и массы. Если бы человека можно было формировать таким образом, что из него были бы исключены известные части, сопротивляющиеся этому процессу, — а именно, сознание своей свободы, — то можно было бы прийти к весьма точно работающему миру аппа¬ратов, которыми управляет некий техник вместе со своим штабом. Впрочем, такое идеальное состояние моделируется лишь на некоторых фабриках мира; в общем и целом оно терпит крах, поскольку мир аппаратов невозможен без массы. Ибо масса и ап-паратура неразрывно сопряжены друг с другом. Технический автоматизм, работающий без массы, противоречит сам себе. Здесь проходят границы вся-кой рационализации и стремления к ней. Такая концепция имеет значение лишь постольку, по-скольку несет в себе тайное желание положить ко¬нец образованию масс, потому что масса сопротив¬ляется этому желанию.
Следует задать и такой вопрос: есть ли у массы своя судьба? Да, у нее есть своя особенная историч¬ность, проступающая в ходе процесса нивелировки и в состояниях минимума. Однако в ее историчес¬ком развитии скрывается желание и воля пожерт¬вовать всякой историчностью, отказаться от всякой
историчности. Она есть тот человек, который воз-вращается в состояние, где нет истории и судьбы. Вот конечная цель, предмет ее грез, желание, кото¬рое она не способна выразить. Вот ее самая глубо¬кая, потаенная, сокрытая от мысли тоска. Лишен¬ность истории и судьбы — вот конечная цель всякого « эвдемоническо-социального » идеала. Ибо его сокровенное желание заключается в том, чтобы окончательно избавиться от страданий, навсегда закрыть все двери, ведущие к трагедии жизни. По-этому путь массы ведет мимо историчности назад к стихии; в ней она хочет раствориться, она бросает¬ся в море, наподобие стаи леммингов. Ее слепой мощный элементаризм в конечном счете не ведает иной цели, кроме возвращения назад: растворить¬ся в стихии, лишиться формы, сбросить бремя всех форм, всех исторических определений, где сокры¬та боль жизни. Она видит в страдании бессмысли¬цу и хочет жить без боли. Здесь выражается ее тос¬ка по смерти, которая является для нее чистым ничто, ее тоска по всем эйфорическим, анестезичес- ким, наркотическим состояниям блаженства. Эта тоска всегда способствует разворачиванию механи¬ки с ее автоматизмом, ибо человек стремится безбо¬лезненно раствориться в безыдейной машинерии, ожидая от нее исполнения всех своих чаяний. Че¬ловек надеется, что она снимет с него бремя и будет заботиться о его благополучии, как армия безмолв¬ных, услужливых рабов. Неискоренимая боль про¬низывает эту глубокую потребность в эйфории, зав¬ладевшую массой. Кто увидел эту потребность, кто в состоянии успокоить, смягчить ее, тот имеет над массой власть. Вождь массы, представляющий эв- демоническо-социальный идеал, должен быть уто-
листом, должен обещать исполнение всех желаний, должен по-актерски играть те идеалы, в которых заключена смерть, смерть не как соперник жизни, которая всегда подкрепляется, обновляется и омо- ложается, а как завершение, конец, finis rerum7. Опасность роли вождя масс в том, что он развязы¬вает непрогнозируемое, уничтожающее движе¬ние — движение, которое выходит за пределы ис¬торического измерения и приобретает характер стихийной катастрофы. Массовая жажда смерти усиливается по мере образования масс. У нее ока¬зываются средства, предоставляемые ей в распоря¬жение все более эффективно работающей наукой. Их воздействие рассчитано на массу. Желание по¬ложить конец концентрируется в представлении о том, что можно взорвать даже Землю. Здесь дости¬гается предел всякой атомистики. Однако массе по¬лагают конец не разрушительные средства. Виною этому процесс потребления, потребляющий ее са¬мое. Вот конец движения и одновременно начало чего-то нового.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: