АКТЕР

Время: 15-01-2013, 17:22 Просмотров: 1099 Автор: antonin
    
АКТЕР
Проблема актера так важна, что Ницше мог бы по-ложить ее в основание своего обсуждения нигилиз¬ма. Он не сделал этого, ибо изображал движение те-матически, а не в фигурах. Кроме того, актер не иг-рает решающей роли в самих событиях. Однако ак¬тер охватывает собой всю нигилистическую сферу; на его примере можно исследовать проблематику воли к власти, оборачивающейся нигилизмом. По¬этому мы должны внимательно рассмотреть его. Если оставить его без внимания и не учитывать в нашем исследовании, то движение останется непо¬нятным. Но постигнув ту роль, которую играет в нем актер, мы тут же сможем бросить на него свет. И в качестве первого вопроса напрашивается следу¬ющий: кто этот актер, как его выявить? Вот интер¬претация нигилиста в «Воле к власти». «Нигилист — это человек, который судит о существующем мире так: его не должно быть, а о мире, каким он должен быть, так: его не существует». Ницше не оставил столь же емкой характеристики актера, но она могла бы звучать приблизительно следующим образом: актер — это человек, который представля¬ет то, чем он не является, и является тем, чего он не представляет.
Кто такой актер? В античности это был в первую очередь такой человек, которого можно было встре-тить в царстве Диониса. Здесь, в начале, он предста¬ет перед нами во всем своем веселье и красоте, как участник дионисийского шествия, как глашатай праздника, как некий торжественный, творящий праздник род человека. Именно он вносит большой вклад в украшение этого торжества. Бог превраща-ется; выражением этого превращения является праздник, маска. Мы можем вернуться к самим ис-токам актера в дионисийских дифирамбических хо-рах, где предводитель хора отделяется от самого хора, противопоставляя себя ему. Из дионисийской сущности и ее праздничности выходит античный театр, игра сатиров, трагедия, комедия, измышлен-ный, воображаемый мир. С самого начала актер от-носится к празднику, то есть в том числе к сцене, включенной в дионисийский праздник, на котором он выступает. Его истоки лежат в мифической сфе¬ре. Отныне мы будем вновь и вновь встречать его в мире превращений: в нем он чувствует себя, как дома, ему здесь уютно. Он бродит, странствует, пу¬тешествует со своим искусством, он следует за праз¬дничным шествием.
Вопрос заключается в следующем: является ли сам актер превращающимся, превращенным, или он только подражает превращению? Он подражает; его искусство является искусством воспроизводя¬щим. Он делается средством действительности, ко¬торой он подражает. Его мимика, его костюм — это маски, вместе с той маской, которую он держит пе¬ред своим лицом в античном театре. Он весь — мас¬ка. Он не тип; он изображает тип и подражает ему. Если быть строго последовательным, то это будет оз¬начать, что его индивидуальность является здесь маловажной или вообще ничем. Потому-то греки ус¬траняли ее с помощью котурна, маски и усилителя голоса. Закутывание в одежды, сокрытие очертаний относятся к древнейшим дионисийским праздни- нам, когда лицо намазывалось виноградным жмы¬хом или закрывалось венками из виноградных ли¬стьев, сельдереем, плющем и лоскутами полотен. Закутывание, как и превращение, относится к сущ-ности бога, и потому воспроизводится как священ¬ный обычай, продолжая существовать в театраль¬ных масках. Последние служат в античном театре для точного отображения некоей мифической дей-ствительности, а в новой аттической комедии с ее устойчивыми фигурами становятся застывшими масками, имеющимися в реквизите любого сообще-ства актеров. Здесь индивидуальное тоже остается в стороне, однако к нему можно приблизиться с по-мощью характеризации. Образование типов в поли¬се не затрагивает актера. Он не тип, а подражатель типа. Он остается ограниченным театром, сценой, праздником. Подлинного актера можно найти лишь в пространстве праздника. Там, где единичный че¬ловек отделяется от типа, где образуется масса, — а оба процесса связаны друг с другом, — актер тоже перестает изображать тип. Отсюда вытекают любо-пытные следствия. Актер уже не остается тем, кем он был. Он уже не довольствуется сценой, театром, в котором он подражает и изображает некую выду-манную действительность. Отныне он покидает сце¬ну и вступает в мир, дабы сделать из него театр. Точ¬нее говоря, вне театра, вне праздника возникает не¬кий новый слой актеров. Этот новый актер внезапно возникает повсюду; здесь каждый — актер. Каж¬дый изображает то, чем он не является; каждый яв¬ляется тем, чего он не изображает. Этот процесс ос¬танется непонятным, если не усматривать в нем следствие разрушения старого иерархического по¬рядка ценностей. Старая надежность утрачивается.
Зачинается новое движение; положение человека в нем — бепочвенность. Однако в такой беспочвенно¬сти актер получает доминирующее положение.
Ницше рассматривал актера внимательно, с воз-растающим любопытством. «С актерами общаются и при этом принуждают себя сохранять к ним по¬чтение. Однако никто не понимает, насколько мне тяжело и неприятно общаться с актерами». Какой актер имеется здесь в виду? Тот, кто не является больше тем, кем он был. Тот, кто не является боль¬ше участником дионисийского праздника, а все от-четливее выходит на передний план в осуществле¬нии нигилистического действия с его «повсюду» и «нигде». В «Заратустре» эта ситуация описывает¬ся такими фразами:
«Где кончается уединение, там начинается базар; и где начинается базар, начинается и шум великих комедиантов, и жужжанье ядовитых мух. В мире самые лучшие вещи ничего не стоят, если никто не представляет их; великими людьми называет народ этих представителей. Плохо понимает народ вели¬кое, то есть творящее. Но любит он всех представи¬телей и актеров великого.
Вокруг изобретателей новых ценностей вращает¬ся мир — незримо вращается он. Но вокруг коме¬диантов вращается народ и слава — таков порядок мира.
У комедианта есть дух, но мало совести духа. Все-гда верит он в то, чем он заставляет верить сильнее всего, — верить в себя самого.
Завтра у него новая вера, а послезавтра — еще бо-лее новая. Чувства его быстры, как народ, и настро-ения переменчивы.
Опрокинуть — называется у него: доказать. Сде-лать сумасшедшим — называется у него: убедить. А кровь для него лучшее из всех оснований. Исти¬ну, проскальзывающую только в тонкие уши, назы¬вает он ложью и ничем. Поистине, он верит только в таких богов, которые производят в мире много шума!
Базар полон праздничными скоморохами — и на-род хвалится своими великими людьми! Для него они — господа минуты.
Но минута настойчиво торопит их: оттого и они торопят тебя. И от тебя хотят они услышать Да или Нет. Горе, ты хочешь сесть между двух стульев?»1
Эти слова из главы «О базарных мухах» не толь¬ко указывают в прошлое и не только отнесены к на-стоящему, они относятся к будущему и являются пророческими. Этот актер, соотносимый с мухой, рынком, уже не ученик Феспиды; он действует в ка-ком-то ином пространстве, другими средствами, ради других целей. Что отсюда вытекает, становит¬ся более очевидным в главе «Об умаляющей добро¬детели». Заратустра, идущий в народ и наблюдаю¬щий его,говорит:
«Некоторые из них искренни, но большинство — плохие актеры.
Есть между ними актеры бессознательные и ак¬теры против воли, — искренние всегда редки, осо¬бенно искренние актеры.
Качества мужа здесь редки: поэтому их женщи¬ны становятся мужчинами. Ибо только тот, кто до-статочно мужчина, освободит в женщине — женщи-ну»2.
Еще более ясно говорится об этом в одном месте из «Воли к власти»: «Являются ли люди искренни¬ми, или искренен только актер, являются ли люди искренними как актеры, или они только ложные актеры, являются ли люди «представителями» или самим представляемым? » Что это значит? Искренен в первую очередь человек типа. Неискренен тот, кто подражает типу, ибо подражает тому, чем сам не является, и потому не может им стать. Человек типа — там, где он подражает — подражает типу, подражает самому себе; он подражает тому, чем он является и становится. Искренний актер — при-рожденный актер, актер по призванию, по профес¬сии и из увлечения, из инстинкта и страсти. Он ак¬тер, не покидающий сцены, содержащий в себе все пространство дионисийского праздника. Ложный актер подражает искреннему актеру, и от этого ни-чего не происходит. Его можно встретить повсюду, ибо в обществе, лишенном типов, где одиночки яв¬ляются исключением, все кишит ложными актера¬ми. Теперь все взоры обращены к неподлинным под¬ражанию и имитации; вся реклама, пропаганда рас¬считана на это подражание. Представитель — это вид ложного актера, столь же частый, как и по¬шлый вид, невообразимо размножившийся в эпоху, когда лишь немногие представляют самих себя, но каждый представляет друг друга, где люди страху¬ются и перестраховываются за счет представителей. Признак человека, который действует уже не спон¬танно и активно, а реагирует на действия, состоит в том, что он везде нуждается в представителях, а признак представителя в том, что для того, чтобы действовать, он нуждается в реакциях. Над массой господствуют и служат ей ложные актеры.
Если придерживаться различения между искрен-ним и ложным актером, то можно будет легко уви-деть, что искренние актеры составляют лишь кро-шечное меньшинство, что они все больше и больше загоняются в угол ложными актерами и попадают в давку. Где бы мы ни натолкнулись на искреннего актера, там все еще можно встретить остатки старой праздничной жизни, там мы ощущаем радость праз-дника и сами становимся радостными. Искренний актер не отрицает своего происхождения от диони-сийского праздника, он не отрицает самого себя. Он не желает быть ничем иным, кроме актера. Ложный актер отрицает себя в качестве актера, он не жела¬ет, чтобы в нем видели актера. Он человек без праз-дника; его воздействие является серым, жалким и убогим. Он продукт того процесса, по окончании ко-торого человек выпадает из порядка типов и попада¬ет в массу. Ветхость чувствуется не только в движе¬нии, осуществляемом ложным актером и массой; в них самих нет свежести, а есть что-то ветхое. Им свойственна эта изношенность, этот недостаток жиз¬ни и в то же время обманчивая, иллюзорная жизнь, идущая рука об руку с механическим движением. Какими средствами пользуется ложный актер, что¬бы пробиться, чтобы достичь руководящей роли? Всеми, ибо для него все стало средством; его сред¬ства — роли, его роли — подражания. Его окружа¬ют сплошные бутафории. Психология — это сумма приемов, разрабатываемых и применяемых там, где доминирует ложный актер. Где сохраняется тип, там нет нужды в психологии, ибо люди знают себя, знают, кто есть другой. Где тип отсутствует, там гос¬подствует тот самый актер, которого Ницше называ¬ет ложным актером. Специфика такой ситуации со¬стоит в том, что здание старой иерархии ценностей еще продолжает стоять, однако опор уже нет, исче¬зают люди, которые придают этой иерархии смысл.
Это исходная ситуация, где поселяется и развивает¬ся нигилизм. Актер как нигилист — и наоборот. Сначала идут на компромисс и компрометируют себя. Что-то изнашивается — вот условие всякой по¬шлости и вульгарности. Больше нет типа, на его ме¬сте повсюду возникают подражания, ложные акте¬ры, и эти подражания становятся все менее значи¬тельными и все более пошлыми. Люди встречаются с христианином, который уже не христианин, с ак¬тером христианской иерархии ценностей. Больше нет королей, но есть актеры, умеющие играть роль короля, и есть короли, умеющие играть роль актера. И так in infinitum. Тип привносит порядок в мир лю-дей и вещей. Ложный актер ничего не упорядочива¬ет, он лишь использует и изнашивает то, что еще ос-талось от старой иерархии ценностей; он использу¬ет и изнашивает все это как реквизит, костюм, мас¬ки, кулисы. Но долго вести такое хозяйство нельзя.
Где тип остается неуязвим, там нет идеологии. Где народ цел, там нет идеологии. Это несомненный при-знак цельного типа; он не знает идеологии, ему она не нужна, она ни к чему. В таком нечистом воздухе, как воздух идеологии, он вовсе не смог бы жить и благоденствовать. Актер-идеолог изобретает его, ибо это одна из его жизненных потребностей, относяща¬яся к кругу его потребления. Идеологический ниги¬лизм господствует над девятнадцатым веком и стре¬мится все заковать в свои системы. Анархизм гру¬бее, честнее, бездуховнее, на нем меньше румян; он еще пытается вырваться. Однако он является лишь подвидом нигилизма, задающим направление.
Экстремальные теории все вместе и каждая от-дельно являются свидетельством того, что процесс потребления обостряется. Люди становятся более
открытыми, брутальными, «честными» — если это необходимо. Недостаток становится все более ощу-тимым, глупости делать уже нельзя. Приобретает важность экономическая ситуация; других вообще больше не существует. Материализм распространя-ется и становится диалектическим. Социальный вопрос выходит на передний план. Все экстремис¬ты, все радикалы суть актеры. Более утонченные, более глубокие художники уходят, присоединяют¬ся к одиночкам. Вот вторая фаза, когда еще стре¬мятся к известному прогрессу.
Внезапно все вокруг оказывается как бы отрав-ленным. Все выглядит так, как если бы большой, невидимый труп отравлял воздух. Начинают быст¬ро расти страх, ненависть, недоверие. Вопрос о до¬верии ставится снова и снова, ищут ответственных, виновных. Ответственность перекладывают друг на друга по кругу. В этом особенная черта ложного ак-тера, который овладевает позицией и берет руковод-ство в свои руки. Обвиняющая мысль становится все более острой; разрабатываются новые процеду¬ры и методы. Они должны усугубить и увеличить подозрение. Актер знает толк во всем, что касается глубины, то есть хорошо играет глубокие роли, иг-рает их одновременно и одну за другой. Он разобла-чает, развенчивает, срывает личины — забавный спектакль, коль скоро за его масками и личинами открываются все новые и новые.
Тогда спадает вуаль с этих риторических фигур, в которых столько лжи, отвращения и ненависти к себе, в которых каждый мнит себя прокурором дру-гого. Наружу вырывается неприкрытая жесто¬кость. Теперь дело за кровожадностью, уже давно обнаружившей себя в блеске глаз.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: