СВЕРХЧЕЛОВЕК

Время: 15-01-2013, 17:21 Просмотров: 1105 Автор: antonin
    
СВЕРХЧЕЛОВЕК
Учение о сверхчеловеке вносит такое же беспокой-ство, как и учение о вечном возвращении. В первую очередь напрашивается вопрос: для чего необходим сверхчеловек? Если достаточно одного человека, если человек радуется человеку и сердечно к нему расположен, то для чего сверхчеловек? Любящие не хотят быть иными, нежели они суть. Они довлеют себе, они для себя более чем достаточны, ибо преиз- быточествуют друг для друга. Они словно лозоиска-тели, открывающие повсюду источники, и благода¬ря им прирастает, благоденствует и цветет эта зем¬ля. Разве не будет актом любви, если я возьму че¬ловека, как он есть, если не помешаю ему и не введу в заблуждение, а признаю и подтвержу его бытие? Разве такое поведение не похоже на путеводную нить, надежно руководящую мной во всех несчас¬тьях и хаосе человеческой жизни? Разве благоволе¬ние не относится к достоинствам человека? Очевид¬но, да. Однако вопрос формулируется иначе: в че¬ловеке имеется нечто такое, что стремится выйти, указывает за его пределы. Ото всего живого его от¬личает то, что он не довлеет себе, не остается в рам¬ках найденного определения, а желает обожествить себя. В нем есть нечто такое, что он хочет преодо¬леть, разрушить, погубить. Подумаем сначала о том, что христианская догматика исходит из неко¬ей испорченности естественного человека, оспари¬вая у него всякую возможность некими личными заслугами содействовать своему обращению. В стро¬гой формулировке Августина учение о первородном грехе противоречит всякому пелагианству, и пото¬му Лютер и Кальвин были его строгими последова¬телями. Такой лютеранин, как Флациус, дошел до того, что стал рассмативать первородный грех в ка¬честве субстанциального свойства человека и вслед¬ствие этого был объявлен манихеем. Учение Ниц¬ше о сверхчеловеке, впрочем, является чем-то со¬всем иным, нежели христианской доктриной: peccatum originate1 его не волновал. И тем не менее приход сверхчеловека, как его представляет себе Ницше, становится очевиден из христианской тра¬диции. Его можно рассматривать как антипода хри¬стианского святого. И необходимым образом он включает в себя критику человека. Это не человек совершенной морали, ибо к нему прикладываются аморальные критерии. Учение о вечном возвраще¬нии тоже аморально, поскольку говорит Да станов¬лению. Представление о прогрессе, который управ¬ляет всем мировым процессом и все более отчетли¬во и ясно вырисовывается на его фоне, несовмести¬мо с возвращением. Там, где существует вечное возвращение, нет никакого прогресса, никакого об-щего развития, и совершенно отсутствует всякая конечная цель. Бесконечно возвращающееся ста-новление не знает финального состояния.
Здесь отрицаются все те определения, которые Гегель применял к истории; отвергается и вся геге-левская философия истории. Эта философии исто¬рии всецело телеологична: она вопрошает о конеч¬ной цели. «Ежели рассматривать историю как бой¬ню, где приносятся в жертву счастье народов, муд¬рость государств и добродетель индивидов, перед мыслью необходимым образом должен возникнуть вопрос: для кого, ради какой конечной цели прине¬сены эти страшнейшие жертвы». Ибо «в основании этого страшнейшего жертвоприношения, имеюще¬го духовное содержание, — продолжает Гегель, — должна лежать конечная цель». И вот он встраива¬ет в мир эту абсолютную разумную конечную цель; он ищет теодицею в истории, а не в природе, кото¬рая была для него областью более низкого ранга. Поскольку конечная цель для него идея, идея чело-веческой свободы, то мировая история становится сознанием духа об этой свободе. Свобода же для него — «при-себе-бытие» духа. Природа остается для него чем-то расходуемым, предназначенным для употребления. В ней нет никакого высшего ин¬тереса, ничего, что могло бы занимать человека само по себе. Она есть скучный круговорот, в кото¬ром всегда возвращается подобное. Дух же облада¬ет действительным развитием, то есть он осуществ¬ляет «тяжелую, безрадостную работу против себя самого». Возвращение становится здесь низшим круговоротом природы; его круговорот обеспечива¬ет и питает лишь вертикальное движение духа. Природа не подчиняется диалектике мирового ис¬торического процесса. И вот Гегель изображает эту диалектику, наполняющую сознание человека и разворачивающуюся лишь в его голове, на разных ступенях — сначала на Востоке, в Китае, Персии, Иудее, Египте, потом в Греции и Риме и, наконец, в христианстве. Все этапы становления суть для него только средства к цели; он бездумно употреб¬ляет все богатство форм на нужды своей философс¬ко-исторической конструкции. Он делает набросок пирамиды, с вершины которой сам обозревает все вокруг, ибо в соответствии с его понятиями новый мировой исторический принцип уже невозможен, совершается «абсолютная эпоха» мировой истории, она завершена, мировой дух со своим христианским приниципом достиг предельной глубины. Филосо¬фия истории есть завершение самой истории. Ниц¬ше ничего не желает знать обо всей этой телеологи¬ческой конструкции и обращает против нее свое универсальное учение о возвращении, которое и в диалектическом мировом процессе видит момент в себе. Но поскольку оно понимает его как момент в себе, изображенный Гегелем процесс лишается вся-кого значения, ибо при упущении бесконечного воз-вращения он становится бессмысленным. Его зна-чение заключается в однократности событий. Ответ Ницше на гегелевскую конструкцию таков: ничто не заканчивается, ибо никакого конца вовсе не су-ществует. Конец есть лишь гипотетическая фикса¬ция, фиктивная точка покоя, полагаемая себе ду¬хом. Комбинации уходят in infinitum. Упрек, буд¬то Земля может еще раз замерзнуть, взорваться, превратиться в дым, не является упреком, ибо по¬добные состояния находятся внутри комбинаций, содержатся в них и, стало быть, в ходе бесконечно¬го становления, воспроизводящего все свои комби¬нации, имеют лишь временное значение.
Сначала необходимо понять, что учение о вечном возвращении идет рука об руку с учением о сверх-человеке, что возвращение предполагает сверхчело-века. Сверхчеловек возникает «на середине пути». Если бы он не возник, то учение о возвращении было бы совершенно невыносимым и даже абсурдным. Ведь в таком случае осталось бы лишь тупое, меха¬ническое вращение, повторяющееся как кругово¬рот. Это кружение становления обретает свой смысл
и свой центр в сверхчеловеке. «Великая вуаль ста-новления» существует ради сверхчеловека. Ради него светит полдень. Все комбинации и периоды воз-вращения имеют, стало быть, свою точку притяже¬ния в сверхчеловеке; в движении бесконечного ста-новления есть нечто ностальгическое, и оно беспре-станно устремляется к сверхчеловеку. Он самая вы-сокая волна в морском прибое бесконечности. Только ради него совершается все это движение.
Неутешительно в этом учении то, что сверхчело¬век не может быть помыслен без недочеловека, без низшего рода «человек», которого Ницше называ¬ет последним человеком и противоположностью сверхчеловека. Последний человек присутствует вместе со сверхчеловеком; масса тоскует по после-днему человеку. Здесь становится видно, что кон-цепция сверхчеловека предполагает обширный про-цесс нивелировки; она предполагает род «человек», который утратил свой смысл. Однако как это про-исходит? Этот процесс получает свои очертания в одном значительном месте черновых записей. «Эта история разыгрывается во все меньшем числе голов. Однако среди остальных потеря веры получает ог-ласку — затем следует исчезновение страха, авто-ритета, доверия, жизнь одной минутой, стремление к грубейшей цели, к зримому: начинается движе¬ние в обратную сторону. Наибольшим доверием пользуется то, что наиболее противоположно преды¬дущей цели! Опыт и эксперимент, чувство безответ¬ственности, радость анархии! На место гордости пришло благоразумие. Наука поступает к нему на службу. Еще более пошлый род людей получает власть (вместо знати или священников): сначала купцы, потом рабочие. Масса наступает на прави¬телей. Индивид должен подлизываться к массе. — Но все еще рождаются такие, которые в прежние времена принадлежали бы к господствующему классу священников, дворянства, мыслителей. Те¬перь они наблюдают за уничтожением религии и метафизики, знати и значения индивида. Это пос¬ледыши. Они должны придать себе какое-нибудь значение, выдумать цель, чтобы не чувствовать себя плохо. Долой ложь и тайное бегство к преодоленно¬му, долой службу в ночных развалинах храмов! До¬лой и тех, кто служит рынку! Они хватают части познания, не руководствуясь интересом благоразу¬мия! Долой искусства, которым претит усталый дух! Они — наблюдатели эпохи и живут за спиной собы¬тий. Они упражняются в том, чтобы освободиться от времени и понимать его с высоты парящего орла. Они ограничивают себя ради наибольшей независи¬мости и не желают быть бюргерами, политиками и собственниками. Они сохраняют за своими завеса¬ми индивидов, воспитывают их — вероятно, они однажды понадобятся человечеству, когда пройдет всеобщее опьянение анархией. Долой тех, кто навя¬зываются массе во спасение! Или же хотят спасти нации! Мы эмигранты. — Мы тоже хотим быть не¬чистой совестью науки, стоящей на службе благо¬разумия! Мы хотим быть готовы! Мы хотим быть смертельными врагами тех наших союзников, кто ищут прибежище в лживости и жаждут реакции! Поистине, мы происходим от князей и священни¬ков: однако наших предков мы чтим именно пото¬му, что они преодолели себя. Мы повредили бы им, если бы стали отрицать их величайшую заслугу! Какое нам дело до нынешних князей и священни¬ков, которые должны и хотят жить самообманом!»
Обрисованный курс может считаться школой сверхчеловека. Рекомендуемые меры сводятся в це-лом к затворничеству, к desinteressement2, к от-шельнической духовности среди жестокой суеты дел и интересов. Чтобы полностью прояснить для себя то, как гениальный одиночка отвечает на шах¬матные ходы актера и массы, стоит рассмотреть одну параллель. Эту цитату из Бодлера Ницше пе¬ревел сам, и вот как она звучит в его переводе: «Не то чтобы мы вновь приближались к дикому состоя¬нию, по типу desordre bouffon3 южноамериканских республик, где люди с оружием в руках заняты по¬иском пропитания среди развалин наших цивили¬заций. Тут была бы нужна известная жизненная энергия. Механика настолько американизирует нас, прогресс настолько атрофирует в нас духовную силу, что все безумство социалистических грез ос¬тается за спиной позитивной действительности. Больше никакой религии, никакой собственности, и даже никакой революции. Не в политических ин¬ститутах обнаружится всеобщая разруха (ои 1е progres universel4: как называть, не важно). Разве стоит говорить, что небольшой остаток политики se debattra peniblement dans les etreintes de l’animalite generale5 и что политические правительства ради своего самосохранения будут вынуждены создать фантом порядка и прибегнуть к средствам, qui feraient frissonner notre humanite actuelle, pourtant si endurcie 6! (Возмутительно!) Тогда сын в свои две¬надцать лет покинет семью, emancipe par sa precocite gloutonne7, чтобы обогатиться, чтобы со¬ставить конкуренцию своему подлому отцу, fonda- teur et actionnaire d’un journal8, который несет свет и т. д. — Тогда даже проститутки обретут безжало¬стную мудрость, qui condamne tout, fors l’argent, tout, meme les erreurs des sens9! Тогда все, что зо¬вется у нас добродетелью, будет считаться чем-то страшно смешным, — все, что не является ardeur vers Plutus10. Правосудие запретит бюргеров, кото¬рые не умеют создать своего счастья. — avilisse- ment11 — ». «Что до меня, до сих пор чувствующе¬го в себе смехотворность пророка, то я знаю, что никогда во мне не проснется la charite d’un mede- cin12. Потерянный в этом жалком мире, coudoye par les foules13, я словно усталый человек, который смотрит назад и не видит ничего, кроме desabuse- ment et amertume14, длящихся долгие-долгие годы, впереди же — шторм, в котором нет ничего нового, ни радости, ни боли. Le soir, ой cet homme a vole а la destinee quelques heures de plaisir, berce dans sa digestion, oublieux autant que possible du passe, con¬tent du present et resigne a l’avenir, enivre de son sang-froid et de son dandysme, fier de n’etre pas aussi bas que ceux qui passent, il se dit, en contemplant la fumee de son cigare: „Que m’importe, ou vont ces con- seiences?“»15 — В этом выражении радикального и чистого эстетического нигилизма было нечто такое, что очаровало Ницше. В прогнозе Бодлера сконцен-трирован самый разнообразный опыт; он хочет по-кинуть спектакль вульгарности и бессмысленности. Его диагноз отличается от диагноза Ницше совер-шенной безнадежностью: он скрещивает руки перед лицом событий, которые проходят перед ним, и на-блюдает за ними, как скучающий зритель, который морщится от отвращения. С того времени, как он записал свои наблюдения, человек стал еще более растерян и обезображен. Процесс декомпозиции по-всюду продвинулся далеко вперед и просвечивает даже в немногих безнадежных попытках упорядо-чения. Его можно наблюдать в науках и в техничес-ких мастерских. Нигилизм заявляет о себе не толь¬ко в голых процессах уничтожения, но и в попыт¬ках создать порядок насильственным, жестоким пу¬тем — тот принудительный порядок, где человек будет прозябать как робот. Если человек более не придает себе никакого смысла, то вложить в него смысл уже нельзя. Нехватка смысла сопряжена се¬годня с работой. Вот один из самых тревожных фе¬номенов, которые открываются наблюдателю. Мир работы, вращающийся в самом себе и довольствую¬щийся экономическими и техническими критери¬ями, гонит по кругу массы рабов труда. Процесс ра¬боты, в котором гибнет все, является целесообраз¬ным, рационально продуманным, но потерявшим свой смысл. Он только заглатывает в себя все вок¬руг, поглощая больше, чем производит. Тот факт, что он функционирует, находится в движении, пи¬таясь известными утопиями, высвечивает его бес-смысленность. Ибо для чего совершается эта рабо¬та? Для чего эти порой гигантские рабочие коллек¬тивы, в которых человек начинает вести жизнь му¬равьев и термитов? «Занимается эпоха варварства, ему будут служить науки». У науки нет больше смысла; она похожа на эхо шагов в вымерших по¬коях. Она ломает голову над универсальным рабо¬чим планом, в сбрую которого впряжена. Правда, для того, чтобы почувствовать это, необходимо са¬мому быть живым. В сущности нет никакой «Весе¬лой науки». Наука — нечто мрачное, серое, безра¬достное; инстинкт познания освободился от жизни и плывет в пустоту, по направлению к точке ничто. Теперь мы отчетливо видим, что он сводится к чис¬тому уничтожению; его нигилистические следствия выступают в совершенно неприкрытом виде. У него нет больше цели, то есть нет никакого резона скры¬вать отсутствие цели за фразами. Наука — не весе¬лый «Арго», отправляющийся в неизведанные мо¬ря, дабы привезти домой золотое руно. Ее про¬гресс — это прогресс разрушения. Она подобна тому самому кораблю «Титаник», который вместе со сво¬ими неведающими пассажирами и богатствами, со всем своим роскошным грузом сталкивается с айс¬бергом и тонет. Кому еще нужна наука? — пожалуй, только тем, кто собирается тонуть. «Интеллекту¬альная порядочность», о которой часто говорил и которой долго придерживался Ницше, — это мо¬ральная негативность. Ведь вопрос заключается в том, на чем держатся подобные рассудочные, науч¬ные добродетели, какой образ человека они остав¬ляют после себя. Сквозь интеллектуальную поря¬дочность и добросовестность просвечивает ужасный пауперизм науки. В подобном мышлении никогда не было излишка силы или избытка жизни, но все¬гда только интеллектуальная добросовестность раз¬рушающих методов.
Если разрушается старая иерархия ценностей и рангов, то отсюда в первую очередь следует, что по-рядки, создаваемые человеком, не имеют более ни-каких рангов и никаких ценностей. Если он теперь стремится к равенству, то в первую очередь возни¬кает вопрос, кому он уподобляется. Пока человек ощущает себя подобием Бога, на этот вопрос суще¬ствует однозначный ответ. Но если старый Бог умер для человека, то что происходит тогда? Ведь подо¬бие является формой и содержанием любого равен¬ства; без приравнивания в уподоблении равенство
есть лишь бесформенное и бессодержательное раз-мывание вида, гештальта и индивидуальности. Лю¬бое мыслимое равенство должно определяться кон¬кретно; однако определить его возможно только че¬рез подчиненное ему неравенство. Равенство есть нечто негативное, которое получает свою форму и свое содержание через нечто неравное. Кому же те¬перь уподобляется человек? Никому, кроме актера. Однако актер не подобие, он всего лишь имитирует его. Что произойдет, если старый Бог мертв для че-ловека? Ницше, homo relegiosus katexochen16, все время задавался этим вопросом. Как же его следу¬ет понимать? Разве Бог мертв для человека потому, что человек утрачивает свой смысл? Или человек утрачивает свой смысл потому, что Бог для него мертв? Ницше отвечает так: «Вы называете само-уничтожением Бога то, что является всего лишь его оболочкой: он сбрасывает свое моральное одеяние. И вы увидите его снова, по ту сторону добра и зла». Бог скрылся, однако он вернется; он сбрасывает кожу в потаенности, как змея Диониса. В самом деле, мысль о моральном Боге невыносима, абсурд¬на и противна одновременно. Эта мысль наиболее глубоко ранит homo religiosus, который есть чело¬век любящий. Моральный Бог — не Бог, а некая максима, система. Любая попытка сделать этику суверенной приводит к моральному Богу. Ницше ополчается здесь против кантовской теологии, сли¬вающейся в единое целое с учением о нравах. Чело¬век думает, будто находится в некоей связи с Богом тогда, когда строит свою моральную клетку, куда сам себя и запирает. А ведь оттуда уже давно исчез¬ли всякие следы божественного присутствия. Ка¬ким-то образом Ницше доводит до конца мысль
Дунса Скота. Учение Скота заключалось в том, что Бог не желает блага, но все, что бы Бог ни пожелал, является под углом зрения блага. В большом споре между томистами и скотистами победили после¬дние. Томизм отстаивает религиозную статику, а Дунс Скот, исходя из воли, отстаивает религиозный динамизм. Он отрицает морального Бога. «Соб¬ственно, — говорит Ницше, — здесь опровергается лишь моральный Бог». По мере разложения мо¬ральной понятийности, — а разлагается она там, где становится суверенной, — проясняется, что не су-ществует никакого морального Бога, что он был не более чем фата-моргана. Люди, верившие в одного лишь морального Бога, больше не имеют никакого Бога. Поскольку везде веруют лишь в морального Бога, то Бога больше не существует; Бога больше нигде нельзя увидеть. Гёльдерлин сформулировал эту мысль иначе, однако его занимали те же мыс¬ли. О них уже нельзя умалчивать, их необходимо произнести. И высказывают их благочестивейшие люди. «Поскольку нет более никакого Бога, — го-ворит Ницше, — нельзя больше вынести одиноче¬ства: за работу должен приниматься высший чело¬век». За какую работу? Вначале он приступает к разрушению мира идолов.
Сверхчеловек является там, где человек лишает¬ся смысла. Человек способен вынести жизнь в мире без смысла. Он достаточно силен для этого. Разру¬шение старой иерархии ценностей и рангов остав¬ляет его невредимым. Он сам придает себе цену и ранг. Все моральные суждения — это «суждения о средствах к цели». Однако эта «скрижаль благ» раз¬бита, опровергнута. Все погрузилось вновь в поток. Здесь стоит вспомнить о том, что вечное возвраще¬ние и сверхчеловек связаны друг с другом, соответ¬ствуют друг другу. Там, где поток возвращения до¬стигает своей наибольшей силы, выступает сверх¬человек. Он не жестокий деспот столь же жестокой системы господства. Он человек высочайшего из¬бытка, вершина дионисийского становления. Он восстает из хаоса. Он творится «после того, как мы соотнесли с собой и осмыслили всю природу». Не¬кое «выдуманное существо». Ницше выдумывает и творит его. «Я брошу якорь в отрытом море и ска¬жу: „Пусть здесь появится остров сверхчеловека! “». «Преимущество сверхчеловека» состоит в том, что не нужно приказывать его любить. Это родственное нам, выдуманное существо, которое мы можем лю¬бить свободно. Отныне нельзя желать жить без него. К сверхчеловеку стремятся все любящие. «Мы дол¬жны иметь цель, дабы ради нее возлюбить друг дру¬га! Все прочие цели достойны уничтожения!».

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: