ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Время: 15-01-2013, 17:20 Просмотров: 1204 Автор: antonin
    
ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ
Существует большая разница между тем, мыслить ли линеарно или циклически, исходить ли в своей мысли из линеарного понятия пространства и време¬ни или из циклического понятия. Идея бесконечно¬го прогресса, с которой столкнулся Ницше, та самая идея, которая приводила в движение науку и массы девятнадцатого века, имеет линеарный характер и линейно проходит через пространство и время. Она является схематической и одновременно доктри-нальной. Человечество не приближается к цели, однако тем не менее продвигается вперед. Истина есть нечто такое, чего можно достичь посредством апроксимации, и процесс приближения, стремя¬щийся к чему-то неизвестному, к некоему большо¬му «Икс», есть бесконечный процесс. В уверенном движении марша, которое ради некоего неведомого будущего выхолащивает настоящее и обесценивает прошедшее, кроется нечто фантастическое. Кто мне скажет, что я марширую не по поверхности шара? Ведь уже сама форма Земли приглашает к этому. И кто возразит мне, что во время такого движения я не провалюсь в пропасть, в некую темную дыру? Если это бесконечно прогрессирующее движение имеет действительный характер, то в чем и на осно¬вании чего оно происходит? На некоей прочной не¬подвижной основе, на мертвом hypokeimenon ’? По¬чему тогда до сих пор не достигнута цель, которая так долго маячит перед мыслью? Ведь ее следовало бы достичь уже давно. Разве в таком случае времен¬ная бесконечность, не подлежащая никакому дина¬мическому ограничению, не должна оказаться лож¬ной бесконечностью? Да и как можно довольство¬ваться ею, как можно успокаивать себя этим движе¬нием, если эта бесконечность подразумевает то, что достигнутое в какой-то момент обернется бесконеч¬но малым, крошечным, ничтожным. Почему бы не вычеркнуть гипотетическое движение и не поста¬вить на его место другое, которое избавит меня от совершенно ненужного бремени бесконечного шага¬ния вперед, снимет этот заплечный груз познания? Вероятно, это познание есть не что иное, как hybris2, hybris ученого человека, покинутого музами. Ибо мусический человек совершает иное движение; он движется в фигурах танца, движется, как все танцо¬ры, в циклически упорядоченном времени. Правда, рассудок в своей тонкой, остроумной работе не танцует, он пробует держаться линеарного понятия пространства и времени. Однако ему противостоит facultas imaginandiA
Вопреки распространенному мнению, учение о вечном возвращении не является чем-то абсурдным, оно не выпадает, как какой-то подкидыш, из обще¬го контекста мысли Ницше, а представляет собой необходимое завершение его мысли. То, что это уче-ние едва ли приемлемо для того, кто продумает его до конца, ощущал и сам Ницше; отсюда невозмож¬но извлечь никаких возражений против него. Ведь у мысли нельзя отнять свойственной ей решитель¬ности и язвительности; эту мысль характеризует причиняемая ею боль. Проверив возражения, лег¬ко понять, что они не доходят до сути вещей. Уче¬ние о возвращении неуютно, его глубина зловеща; реакция на него спонтанна. Тот, кто отвергает его, не имеет обыкновения давать себе в этом отчет; он отодвигает его в сторону как нечто неприятное, по¬тешается над ним и объявляет его абсурдным с на¬чала до конца. В особенности это применимо к тем, кто прошел школу иудаизма, христианства или ис¬лама. Ибо очевидно, что учение о вечном возвраще¬нии несовместимо с религиями откровения, его трудно объединить с верой в единого творца мира и творение мира, с верой в конечную цель и задачу этого творения и создаваемого в нем человека. И хо¬тя этому учению не чуждо трансцендирование бы¬тия, однако имманентность становления отражена в нем с большей силой.
Учение о возвращении древне; оно само возвраща-ется вновь и вновь. В нем подытоживаются очень весомые знания и толкования, но подход к этому учению не всегда один и тот же. Пожалуй, оно не чуждо ни одному мыслящему человеку, подводит к нему и повседневный опыт. Ведь в нашей жизни многое возвращается вновь, в повторениях нет не-достатка. Их закономерность не может укрыться от нашего внимания. Сам закон предполагает нечто возвращающееся, повторение бывшего. Закономер-ность невозможно было бы себе представить, если бы она не возвращалась: доказательство основыва¬ется на возвращении. Кто движется в эмпирии, тот уже захвачен круговоротом возвращения — как крестьянин, так и ремесленник, как рабочий, так и ученый, всякий, кто занят каким-то профессио-нальным делом или следует привычкам. Опыт, вос-поминание немыслимы без возвращения. Здесь на-блюдается некая кульминация сопровождающих жизнь ощущений. Растения, животные, люди воз-вращаются из поколения в поколение, повторяют¬ся движения звезд, времен года, моря. Всякая пе-риодичность, всякий ритм, всякий метр предпола¬гает возвращение. Этот опыт сопровождает челове¬ка на каждом шагу, и от него требуется только со¬брать, обобщить его и сделать выводы. У ощущения и убеждения один путь. Deja vu, fausse reconnais¬sance4, потрясение во сне, чувство, будто такая си¬туация уже была, будто она уже пережита и освое¬на, — все это зачастую вносит в нас удивительное беспокойство. Там, где господствует учение о воз¬вращении, подобные ощущения и убеждения глуб¬же, яснее и точнее, чем мы вообще могли бы себе представить; они властно распоряжаются в жизни и мысли, формируя человека.
Если еще раз вспомнить о форме, которую Ницше придал своему учению о возвращении, то в первую очередь напрашивается такое соображение: учение о воле, учение о становлении прокладывает себе путь в те сферы, где ему требуется поддержка, опо¬ра, итоговая точка, где становление, безбрежно ус-тремленное в вечность, должно быть схвачено, рас-членено, постигнуто в его высшей закономерности. Становление подобно вечному шумливому потоку, подобно водопаду, низвергающемуся в бесконеч¬ность, где вовсе не имеет значения, как и куда летит человек — вверх или вниз, головой или ногами. Кто станет фиксировать направление, ориентацию ста¬новления? Разве оно не ускользает от всякой попыт¬ки измерения? Кто станет что-либо измерять? Чем станет он измерять? В какой-то определенной точке мысль Ницше была вынуждена допустить вечное возвращение, вытекавшее из его учения о воле. Пе-реоценка всех ценностей, осуществляемая через ут-верждение воли к власти, строгим образом подводит
к вечному возвращению. Если утверждать волю без оговорок, ограничений и скидок, если она становит¬ся единственно действенным мировым процессом, то учение о вечном возвращении оказывается выс¬шей формой утверждения, которую только можно придать становлению. Ницше уже не мог выбирать: сам ход его мысли неотвратимо вел к этому учению. Оттого-то оно внезапно возникает перед ним, заяв¬ляя о себе во всей своей силе. Блаженное чувство, овладевшее им в момент открытия учения о вечном возвращении, сопряжено с тем, что это прозрение позволило обосновать, оправдать, обогатить и раз¬вить успех всей его мысли. Как будто в маточном растворе образовался кристалл. Вместе с глубоким, эйфорическим чувством счастья одновременно про-исходит самоустранение мыслителя, самоуничто¬жение мысли. Кратер, поглотивший Эмпедокла, разверзся вновь. Теперь он неудержимо движется навстречу тому состоянию, которое мы — за недо¬статком знаний и критериев — называем умопомра¬чением. К людям он обращен теперь ночной сторо¬ной своего духа, своим безумием. Мы не ведаем, что произошло здесь, однако судьба, требующая дистан¬ции, очевидна. Неправильно было бы сводить его удаление из мира и умопомрачение к внешним вли¬яниям — к употреблению какбго-то лекарства или переутомлению. Все это неуместно. Столь же глупо предполагать, будто «с помощью музыки и веселых остроумных бесед» его можно было бы вырвать из «лихорадочного увлечения работой». Ницше нельзя было спасти — никто не мог этого сделать. Но он и не нуждался в помощи. Попытка спасения была бы излишней. Его «случай» находился вне компетен¬ции психиатра, равно как вне компетенции услуж¬
ливых друзей или женщин, которые будто бы мог¬ли его выручить. Конца было не избежать — он явился итогом его мысли, глубочайшего и интен¬сивнейшего жизненного процесса, который его по¬глощал. В пику общему мнению, такой человек го¬раздо больше защищен перед лицом случая, то есть отношений, находящихся в противоречии с его предназначением. Кто знает толк в его сочинениях, тому видны следы, ведущие к концу и указываю¬щие на него. Этот жизненный процесс — некий под¬земный поток в его мысли, становящийся все силь¬нее и сильнее и указывающий на конец. Концепция учения о вечном возвращении есть не только «пово¬ротный пункт истории», как думает Ницше, но и не¬кий поворотный пункт для него самого. Он исходит из того, что его концепция обладает определяющей, образующей историю силой, что она властно вторга¬ется в историю, изменяя и формируя ее. Для нас она стала прежде всего свидетельством. Мы узнаем, что она сама исторически обусловлена и проявляется в поворотном пункте истории. Она рождается из не¬выносимого напряжения европейского духа, из сплетения усилий воли, из того обманчивого зати¬шья перед бурей, в котором уже ощутим пульс все¬го грядущего, она предшествует эпохе мировых войн. Она была сформулирована в момент высочай¬шей опасности. О безумии Ницше следует молчать тем, у кого слишком мало рассудка и способности воображения, чтобы когда-либо сойти с ума в этом мире. И следует молчать тем, для кого безумие — это наказание или несчастье, то есть тем христиа¬нам, которые всегда смешивают свой указательный перст с перстом Божиим.
Все учения о возвращении можно разделить на
две категории; они либо утверждают волю, либо от-рицают ее. Учения о возвращении, отрицающие волю, связаны с учением о воздаянии и наказании; к ним относится и учение о переселении душ. Там, где воля отрицается, возвращение оказывается злом или ведет ко злу. Там, где воля отрицается, вся жизнь и вся мысль нацелены на то, чтобы воспре¬пятствовать возвращению. Там, где она утвержда¬ется, возвращение оказывается вершиной становле¬ния. Для брахманизма природа — это замутненная, загрязненная брахма, оттого возвращение душ и их странствие по телам — средство очищения, процесс очищения, просветляющий процесс, через который все возвращается к безначальной, лишенной преди-катов брахме. Древнейшее учение о странствии душ проникнуто верой в то, что каждая душа, прежде чем возвратиться, должна пройти все ступени твар- ной иерархии. Более поздняя эпоха считала, что вторичное рождение зависит от заслуг и промахов прежней жизни, которые определяют место и сфе¬ру нового рождения. Человек может перепрыгивать ступени этой большой лестницы и в том, и в другом направлении. Он может погружаться в неизмери¬мые пространства преисподней, откуда начинается новое странствие. Так же он может взлетать вверх. Буддизм преодолевает все метафизические спекуля¬ции брахманизма и занимается одной только мо¬ральной практикой. Он сохраняет учение о возвра¬щении, связанное с теорией награды и возмездия: его вожделенная цель — совершенное устранение воли и становления. Эта воля, это становление есть не что иное, как безумие, видимость, обман. Боль¬шое пальмовое дерево жизни следует срубить под корень, всеми срествами препятствовать возвраще¬нию. Путь к этому — самый продуманный, самый испытанный, а практика достаточно мягка, если сравнивать ее с ужасными аскетическими метода¬ми сектантов. Индийцы наиболее глубоко продума¬ли учение о вечном возвращении и наиболее полно представили его картину. Отсюда их сознание име¬ет нечто внеисторическое; оно противостоит любо¬му воздействию, которое для него ограничено исто-рическим становлением. Мотив возвращения при-сутствует в учении египтян, у которых душа после странствия по телам животных возвращается в че-ловеческое тело, у пифагорейцев, у Эмпедокла, предполагавшего странствие души и по раститель¬ным телам, у Платона, гностиков и манихеев. От приведенных учений отличается возвращение Ди-ониса. С ним не связано никакое учение, а в своем утверждении воли оно несет мощное утверждение становления. В нем нет ни учения о награде и воз-мездии, ни учения о странствии душ. Однако в ми-стериях с возвращением Диониса все-таки связыва-ется некая доктрина, а именно: Дионис предстает как душеводитель, psychopompos. Мистерии учат теории воздаяния, связанной с неким очиститель¬ным процессом. Дионис становится богом спасения.
Ницше убежден в том, что его учение о возвраще-нии ниспровергает любой другой способ мысли; оно для него молот, которым выносится приговор. Но почему им выносится приговор? Потому что его предпосылка, — и только она одна делает его состо-ятельным, — заключается в том, что происходит переоценка всех ценностей. Переоценка есть усло¬вие вечного возвращения. Однако ценности пере-оцениваются вследствие всеобъемлющего акта ут-верждения воли и становления. Доказательство сво-дится к следующему. Если бы у мира была цель, то она с необходимостью была бы достигнута. Но по-скольку такая цель не достигнута, то отсюда следу¬ет вывод, что мир не имеет цели. В становлении не содержится никакой конечной цели, оно лишено причины и смысла. Если бы бытие существовало, пусть даже только одно мгновение, то со всяким ста-новлением уже давно было бы покончено. А по-скольку становление всегда движется вперед, бытие не могло существовать ни одного мгновения. Факт «духа» как становления уже служит для него дока-зательством бесцельности и бессмысленности мира, доказательством того, что у него нет никакого ко-нечного состояния, что он неспособен на бытие. Здесь отрицается любая телеология — не только трансцендентная, допускающая существование це-леполагающего творца и исполняющее замысел тво-рение, но и имманентная, помещающая цель в сами вещи. Нет никакой космической и метафизической телеологии. В старом споре между идеализмом и ре-ализмом Ницше становится на сторону реалистов и идет дальше по пути Бэкона, Декарта, Спинозы, то есть обращается к механическому рассмотрению мира, которое устраняет все понятия цели. Издева¬ясь над теорией Дарвина, он все же обращает ее себе на пользу. Ницше оперирует как номиналист. Од¬нако мы увидим, что он находит собственный путь.
Если признать начальные звенья этого доказа-тельства, то это еще ничего не скажет относительно вечного возвращения. Ибо эти положения примени¬мы и к становлению, которое неподвластно возвра¬щению. Оттого-то Ницше переходит к отрицанию становления без вечного возвращения, утверждая, будто такое допущение позволяло бы мыслить бес¬
цельность мира как некое намерение, а это подразу¬мевало бы то, что мир намеренно избегает цели и искусно препятствует круговороту. Данное утверж¬дение направлено против трансцендентной телеоло¬гии с ее Богом-Творцом. Оно становится понятным, если предположить, что число комбинаций ограни¬чено, ибо в таком случае за некое бесконечное время должны вернуться все комбинации. Понятием ком¬бинации охватывается в данном случае конкретное положение всех вещей, состояние мирового станов¬ления. Оно является искусственным, ибо последова¬тельность непрерывно выстраивающихся друг ря¬дом с другом комбинаций может быть зафикси¬рована сознанием лишь произвольным образом. Комбинации не покрываются природными и исто¬рическими эпохами, они являются текущими фик¬сациями становления, находящегося в непрерыв¬ном изменении. Начало и конец такой комбинации в действительности невозможно обнаружить, ибо они, как и само понятие комбинации, являются чем-то примысленным к становлению — опорами мысли, которая оказывается перед лицом необозри¬мого хаотичного движения. Чтобы опровергнуть становление без возвращения, Ницше исходит из утверждения, будто «нельзя наделить конечную, определенную, неизменную, самотождественную силу, какой является мир, чудесной способностью к бесконечному порождению форм и ситуаций». Что¬бы не споткнуться уже в этом месте, необходимо сначала уяснить себе то, что для становления не су¬ществует мира, что ни в коем случае нельзя рас¬сматривать мир как основание и субстрат, в котором происходит становление, ибо рядом со становлени¬ем не может быть мира, как рядом с волевым актом
не может быть и особенной, отделимой от него воли. Мир есть такая же искусственная фиксация станов¬ления, как и комбинация. Поэтому рассуждение Ницше о мире носит характер вставки. Далее он ут¬верждает, что в становлении без возвращения еще продолжает жить старое представление о Боге-Твор- це, что здесь скрывается понятие бесконечной силы, содержащее противоречие. Поскольку такого поня¬тия не существует, мир также лишен способности к вечному обновлению. Отсюда вытекает то, что ста¬новление с его бесконечным возвращением не нуж¬дается в понятии бесконечной силы. Во всех этих аргументах доказательство оказывается близким к механистическому истолкованию мира, однако те¬перь оно отрицается вместе со всеми допущениями равновесия и конечного состояния. В особенности Ницше нападает на гипотезу Томсона. Уильям Том-сон (лорд Кельвин) исходит из допущения, что ме-ханическая энергия вселенной беспрерывно перехо-дит в тепло, выравнивающее все температурные различия (dissipation, degradation5 энергии). Всю имеющуюся в наличии энергию он разделяет на две части, одна из которых — та, что уже превратилась в тепло — безвозвратно потеряна для осуществле¬ния работы. Вторая часть, энтропия вселенной, не-прерывно увеличивается за счет первой части, кото-рая превращается в тепло. «Энтропия вселенной, — как формулирует это Клаузиус, — стремится к мак-симуму». Энергия вселенной остается постоянной, однако температурные различия выравниваются, превращение тепла в другие формы энергии прекра-щается, механическое движение, органическая жизнь во вселенной заканчиваются, мировой про¬цесс завершен, наступает конец мира. Поскольку у
него есть конец, то должно было быть и начало, ког¬да энергия была минимальной, а температурные различия максимальны. Ибо если бы у него не было начала, если бы он существовал бесконечно долгое время, то всякое мыслимое состояние должно было бы уже наступить. Стало быть, мир понимается здесь как часовой механизм, который был однажды заведен и теперь работает сам, как машинерия, ос-танавливающаяся после того, как топливо уже из-расходовано. Однако за этим часовым механизмом, за этой машиной тем не менее скрывается кальвини-стский Бог-Творец. Ницше справедливо отклоняет эту гипотезу, ибо она опирается на частичные на-блюдения и частичный опыт, не позволяющий зак-лючить о целом. Мир для него — это perpetuum mobile6. Он «живет сам собой, питаясь собственны¬ми экскрементами». Он имеет «исчислимое количе¬ство комбинаций, которые случаются бесконечное время бесконечное количество раз». Уже одна эта формулировка позволяет предположить, что Ницше допускает существование абсолютного времени мира. «Поскольку между каждой комбинацией и ее ближайшим возвращением должны были бы прой¬ти вообще все возможные комбинации, и каждая из этих комбинаций обусловливает всю последователь¬ность комбинаций в этом ряду, то тем самым было бы доказано наличие круговорота абсолютно иден¬тичных рядов: мир как круговорот, который уже часто повторялся и продолжает играть в эту игру in infinitum». Если признать условия, при которых возможен сам ход доказательства, то он будет безуп-речен. Другой вопрос, мог ли Ницше лишиться это¬го доказательства, возможно ли вообще доказать вечное возвращение, нельзя ли выдвинуть против
доказательства тех же упреков, что и в случае дока-зательства бытия Божия. Кант показывает непри-годность онтологического, космологического и фи-зико-телеологического доказательства, а Ницше применяет весь арсенал этих доказательств к вечно¬му возвращению. Его нельзя ни доказать, ни опро-вергнуть. Однако очевидно, что доказательство веч-ного возвращения нельзя осуществить средствами аристотелевской логики, которые предполагают не-кое бытие и неприменимы к чистому возвращению. В доказательстве Ницше понятия пространства и времени, котрыми он оперирует достаточно произ-вольно, вызывают сомнения. В заметках из насле¬дия можно найти примечания, которые служат опо¬рой доказательства вечного возвращения, однако они столь отрывочны, что их понимание оказывает¬ся затруднено. «Пространство, как и время, есть субъективная форма, время же нет. Пространство впервые возникло из допущения пустого простран-ства, а его не существует. Все есть сила». Что это значит? Ведь очевидно, что абсолютного простран¬ства не существует, но существует, пожалуй, абсо¬лютное время, то есть вечное возвращение мыслимо лишь при условии абсолютного времени мира. «Подвижное и движущее мы не можем мыслить вместе, но это позволяют сделать материя и про¬странство. Мы изолируем». Что это значит? Ведь очевидно, что мы как познающие изолируем под¬вижное и движущее, а материя и пространство осу¬ществляют объединение, то есть дают единство дви¬жения. Материя и пространство? В таком случае время не является фикцией, выдумкой? Существу¬ет некое абсолютное время, но не абсолютное про¬странство? И материя и пространство позволяют
мыслить вместе подвижное и движущее? Примеча-тельно, что Ницше лишает время того отношения к воображаемому, которое свойственно его мысли. В противном случае он устранил бы опору своего учения о возвращении. А именно: для того, кто до-пускает существование воображаемого времени, вечность и мгновение суть одно неделимое целое. Тот, кто допускает воображаемое время, устраняет разделяющую силу времени. Итак, отсюда следует, что представление о вечном возвращении уже не может причинить Ницше беспокойства.
Ницше отвергает упрек в том, что его учение о возвращении механистично, ибо если это было бы на самом деле так, «оно обеспечивало бы не беско¬нечное возвращение тождественных случаев, а не¬кое конечное состояние». Такое возражение попа¬дает в самую точку, ибо всякая механистическая ги¬потеза сводится к полному отрицанию мира, к не¬коему механическому процессу изнашивания in toto7, который завершается тогда, когда все уже изношено. Ницшеанское учение о возвращении вы¬ходит за пределы механического толкования. И все же нельзя не признать, что и в нем остаются следы механицизма. Ведь все возвращается, повторяется снова и снова точнейшим образом — а это и есть та самая механическая выверенность, точность отно-шений. «Все повторилось вновь: Сириус, паук, твои мысли в этот час и эта твоя мысль, что все опять вер-нется». И еще: «К какому бы состоянию ни прихо¬дил этот мир, он должен был к нему прийти, и не один раз, а бесчисленное множество раз. Так и это мгновение: оно уже было и вернется еще множество раз, все силы распределятся точно так же, как те-перь; и точно так же обстоит дело с мгновением, по¬
родившим это мгновение, и с тем, которое есть дитя теперешнего. Человек! Вся твоя жизнь будет пере-ворачиваться вновь и вновь, словно песочные часы, вновь и вновь будет высыпаться песок, а в проме-жутке время длится одну большую минуту, пока в круговороте мира вновь не случиться стечения об-стоятельств, которое породило тебя». Здесь в пер¬вую очередь напрашивается следующее соображе¬ние. Допускаемый круговорот является условием того, что и время двигается по совершенному кру¬гу, причем не линейно и не лентообразно, как обыч¬но рассудок представляет себе его движение. Как же отделить в нашем представление круги возвраще¬ния друг от друга? Большая трудность заключает¬ся в том, что они похожи не так, как одно яйцо на другое, а являются совершенно тождественными, если не принимать во внимание нумерического раз¬личия. Поскольку они полностью тождественны, между ними не может быть и различий, возникаю¬щих из-за временной и пространственной последо¬вательности. Круги возвращения лишены какого бы то ни было ощутимого критерия, с помощью кото¬рого их можно было бы отделить и отличить друг от друга. Итак, поскольку они неразличимы, посколь¬ку все они тождественны друг другу, возникает предположение, что они суть одно; встает вопрос: какое обстоятельство вынуждает нас видеть в них последовательную смену. На ту же мысль наводит и такое замечание: «Вы полагаете, будто до пере¬рождения будете долго пребывать в покое — но не обманывайте себя! Между последним мгновением сознания и первым проблеском новой жизни нет никакого времени: все проносится мимо, как вспышка молнии, и даже если бы живые существа
измеряли его по прошествии миллиардов лет, они все же не смогли бы его измерить». Безвременье и последовательность начинают согласовываться друг с другом, как только устраняется интеллект. Вре¬мя и последовательность присутствуют здесь, ста¬ло быть, только для интеллекта. Межвременье, в котором интеллект отсутствует, для интеллекта не существует. Жизнь развертывается в непрерывном чередовании мгновений, и среди них нет такого, где бы меня не было, то есть я присутствую всегда, все присутствует всегда. Но это означает: нельзя более различить, существую ли я всегда, или всегда воз¬вращаюсь. Здесь находится та точка, где учения о вечном становлении и вечном бытии очень тесно со-прикасаются и почти сливаются друг с другом. Как удивительно, как волшебно захватывает человека сознание того, что он живет в возвращении и все¬гда существует! Если бы он существовал не всегда, как в таком случае он мог бы вернуться? Когда это чарующее сознание властно захватывает нас, мы ощущаем некое противоречие с христианским уче-нием о бессмертии, заглядывающим лишь в буду¬щее души, но не в ее прошлое.
Если мы не станем принимать во внимание эти сложности, возникнут другие. Комбинация отно¬сится к некоей объективной взаимосвязи, возвраще¬ние — к субъективной. Однако и то, и другое суть произвольные фиксации некоего неразличимого движения. Мертвый или лишенный сознания про-ходит сквозь многообразные превращения все ком-бинации, пока не наступит момент возвращения и тем самым его сознания. Тот, кто возвращается, проделывает ряд подчиненных некоему круговоро¬ту комбинаций, и при этом не осознает времени.
Возвращение есть лишь одна из комбинаций, имею-щая особенный характер для отдельного человека, а именно та, в которой комбинация и возвращение совпадают, в которой он вновь обнаруживает себя самого, свою эпоху, свое время и состояние мира. Лишь периоды возвращения полностью равны друг другу; комбинации, в которые не попадает ни одно возвращение, отличаются между собой. С объектив-ной точки зрения, комбинации и возвращения по числу равны. Только отдельному человеку картина представляется так, будто число комбинаций несо-измеримо превосходит периоды возвращения. Ка¬кой род связи существует между одним возвращени¬ем и другим? Связаны ли они органически, или сле¬дуют друг за другом без всякой связи — так, как возникают регулярные симметрические фигуры при механическом вращении калейдоскопа? И та, и другая возможность приводят к дилемме, выпутать¬ся из которой не так-то просто. Очевидно лишь, что всем этим процессом руководят не извне, а что он управляет сам собой. Очевидно, что отстаиваемое Ницше вечное возвращение обнаруживает совер-шенный автоматизм. Ибо в вечности разворачивает¬ся один и тот же процесс становления, повторяю¬щийся вплоть до тончайших деталей. Аморальность этого процесса заключается в совершенстве движе¬ния, которое целиком и полностью довлеет себе и безразлично к любой оценке. Движение уже с само¬го начала вбирает в себя любой критерий, который мог бы включать в себя какую-либо претензию на самостоятельность. Ничто не может противопоста¬вить себя ему или изолироваться от него. Но если процесс становления в целом, который именуется вечным возвращением, содержит в себе некий авто¬матизм, то отдельно взятому периоду возвращения тоже не удастся избежать автоматизма. Ницше, ус-матривающий в автоматизме движения признак со-вершенства, успокаивается при виде совершенного механизма, из которого только и может проистекать такое движение. Между тем остается вопрос: явля¬ется ли отдельно взятый период возвращения само-стоятельным целым бесконечного ряда? Здесь мы попадаем в сферу пограничных понятий, каковые, согласно Больцано, могут быть сведены к бесконеч-ности числовых рядов, и оказываемся перед пара-доксами бесконечного. Если принять понятие беско-нечного множества Дедекинда, то бесконечное пре-вратится в первоначальное, а конечное в некий про-изводный процесс. В таком случае распадается то, что принято называть частью и целым, меньшим и большим. Однако лучше оставить математические размышления, которые провоцирует ницшеанское учение о возвращении, и рассмотреть нечто другое.
Вечное возвращение, как оно формулируется Ницше, имеет совершенно определенную задачу: оно санкционирует становление. Оно есть некая сан¬кция становления, его пик, достичь которого мож¬но постепенно, путем утверждения становления. Если я утверждаю становление, то желаю вместе с тем и того, чтобы все появилось вновь, чтобы каж¬дое мгновение мирового процесса повторилось в его устойчивой взаимосвязи. Извлекая такие след¬ствия, я больше не пугаюсь той мысли, что возвра¬щению подлежит не только всякий чудесный мо¬мент, всякий момент радости, но и всякое пережи¬вание боли, всякое страдание, все, что есть в этом человеческом мире безобразного, вульгарного и жуткого. Мыслью невозможно исчерпать суть чело¬
века. Если бы он сам смог мысленно исчерпать себя, свою собственную возможность и действительность, стать вполне прозрачным для самого себя, то коле¬со становления остановилось бы и закончился бы сам человек. Он является единственным живым су¬ществом, которое есть все и ничто, который созна¬ет, что одновременно он есть все и ничто. В нем страх перед возвращением, равно как радость от него. Он отрицает и утверждает волю, отрицает и ут¬верждает становление. Нельзя не признать, что для такого утверждения требуется мужество, что оно предполагает глубокое благочестие. Однако вопрос звучит так: для чего становлению необходима сан¬кция? Что толкает мыслителя на то, чтобы дать ему подобную санкцию? Его вынуждают к этому слож¬ности, порождаемые представлением о становлении без возвращения. Эта трудность приобретает для Ницше радикальность, поскольку он сжигает мос¬ты, ведущие к бытию, поскольку он приходит к от¬рицанию всего бытия и сущего, рассматривая его лишь как оптический обман становления. Повод к этому уже давало его сочинение «Философия в тра¬гическую эпоху греков». Отношение Ницше к гре¬ческой философии и его постоянная смена позиции определяются учением о воле и его следствиями. От¬талкиваясь от него, он интерпретирует натурфило¬софов, элеатов и их понятие бытия. При этом не ос¬тается никакого сомнения в том, чьей стороны Ниц¬ше держится в споре между Гераклитом и Парме¬нидом. Он четко представляет себе, в чем сила ионийских мыслителей, однако отрицает равенство бытия и становления, вокруг которого движется их мысль. Фалес, сводящий сущее к простому принци¬пу, воде, и определяющий его как круговорот, в то
же время понимает бытие как непрерывное станов-ление. Даже непреходящий apeiron8 Анаксиманд¬ра рождает из себя противоположности стихий, бес-конечную череду возникающих и гибнущих миров. Гераклитова философия соответствует Ницше, он смотрит на нее с наибольшей симпатией как на са¬мую могущественную философию становления, тог¬да как демокритова философия, выдающая свой атомистический, механистический, материалисти-ческий натурализм и возвращающаяся к бытийно¬му порядку неделимых мельчайших частиц, к проч¬ному, постоянному, неизменному, к устойчивым агрегатным состояниям, остается для него настоль¬ко же чужой, как и левкиппова атомистика. Про¬тив последней выступает Эмпедокл, с которым Ниц¬ше чувствует некое родство. От пифагорейцев его оттолкнула их аскетическая этика. Все острее дол¬жно было становиться противоречие со школой эле- атов. Учение о бытии Ксенофана столь же противо¬речит его учению, как и учение Парменида, отри¬цающего становление, множество и изменчивость, а также зеноново апагогическое доказательство ис¬тинности учения о едином элеатов и учение Мелис¬са, который объявил бытие неограниченным и бес¬конечным, считая чувственные восприятия видимо¬стью. С симпатией он рассматривал софистов, ибо, отталкиваясь от школы элеатов и Гераклита, они лишили их значимости с помощью своих силлогиз¬мов. Его отношение к софистам остается косвенным и полемическим, средством для достижения цели. Оно определяется его отвержением Сократовой и Платоновой философии. В софистах он искал союз-ников. Логический и метафизический нигилизм со-фистов стал для него настоящим открытием. Рито¬
рический нигилизм отрицающего бытие Горгия (бытие есть ничто), антропоцентрический нигилизм Протагора, софистическая этика Гиппия — все это сильно занимало Ницше, равно как и влияние этих мужей, выступавших в публичном пространстве в качестве учителей, педагогов, риторов и тиранов. В софистах он ценит искусность, с какой они опро-вергали все притязания на познание истинного мира. Он усматривал в их деятельности начало, ус-траненное сократовой мыслью и Платоновым идеа-лизмом. Еще он считал софистов настоящими элли-нами, почуяв в Сократе и Платоне как раз антигре- ческие инстинкты, инстинкты, обращающиеся про¬тив мифа, эпоса, трагедии, против Диониса. Главным врагом объявляется ирония Сократа, ди¬алектика и идеализм Платона; против Аристотеля серьезно он не полемизирует. Всю Стою, несовмес¬тимую с его учением о воле, он осыпает насмешка¬ми и издевательствами. Как в противоположность Сократу и Платону он выделяет софистов, так в про-тивоположность Стое — Эпикура. В той степени, в какой его учение о воле и становлении формулиру-ется все острее, определеннее и однозначнее, боль-шую однозначность приобретает и его критика гре-ческой философии. Он нападает на то, что не явля-ется гомогенным его собственной мысли. Схоласти¬кой Ницше серьезно не занимался, хотя корни его мысли восходят именно к ней. Отношение ко всей новейшей философии определяется в первую оче¬редь Шопенгауэром. Только тогда, когда он обраща¬ет острие нового учения о воле против учителя сво¬ей юности, он становится бескомпромиссным в от-ношении Канта и всей кантианской школы, опира¬ясь в своей борьбе против нее на Гегеля.
Шопенгауэр назвал свою систему в целом «имма-нентным догматизмом» и противопоставил ее тому трансцендентному догматизму, который выходит за пределы мира и пытается объяснить его на основа¬нии чего-то другого. Этот имманентный догматизм начинается с принципа достаточного основания, обозначаемого как «наиболее всеобщая форма ин-теллекта». Этот интеллект опять-таки рассматрива-ется как «истинный locus mundi»9, как «объектив¬ный мир». Доктрина Ницше не есть учение об эма¬нации, а учение об имманентности становления. Находясь на распутье, его мысль видела перед собой две возможности: либо принять бесконечное станов¬ление, в котором ничего не возвращается и которое не требует санкции, либо принять учение о вечном возвращении, включающее в себя некую санкцию становления. Ибо высшее утверждение становления есть как раз не что иное, как утверждение вечного возвращения. Дионис, как бог становления, возвра-щается снова и снова. Становление утверждается в нем, причем не как автоматическое, а как цикли-ческое, ритмическое, выступающее периодически. У Ницше не идет речь о том, что подобное возвраща¬ется точным механическим способом бесконечное число раз; напротив, Дионис открывает новый цикл, возвращается в апокатастасисе восстановлен¬ным и обновленным. Его эпифания связана с богат¬ством и избытком, который обрушивается на чело¬века наподобие потока и сопровождается большим праздничным шествием с участием людей и живот-ных, с распускающимися и плодоносящими расте-ниями. Он устраняет недостаток, изглаживая вре¬мя. Если продумать ницшеанскую концепцию веч¬ного возвращения, то обнаружится и его мучитель¬ная сторона. Она заключается в том, что Ницше придерживается понятия абсолютного времени и связывает его с возвращением. Как если бы сквозь пальцы руки скользила одна и та же нить с нанизан-ными на нее жемчужинами. Все непрестанно бежит вдоль нити стабильного ньютоновского времени. Спешащее по кругу время не только сопрягает, но и отделяет: отделяет один период возвращения от другого и один момент от другого внутри отдельно взятого периода. Здесь чего-то не хватает, что-то остается прочным и стабильным. Но чего же тогда не хватает? Отсутствует как раз понятие превраще¬ния. Отсутствует правящая сила бога. Нет Аида, царства мертвых, из которого Дионис поднимается на свет. И нет связи между царством мертвых и цар¬ством живых. В ницшеанском учении о возвраще¬нии отсутствует подземный Дионис, бог хтоничес- кого становления, врывающийся в аполлоновский мир бытия и переворачивающий его. Дионис — бог обращения. Ницшеанскому вечному возвращени неведомо это обращение. Оно подобно колесу, чер¬пающему силу вращения из себя самого, и у этого колеса всегда одна и та же ротация.
Эпифания Диониса трагична: он господин траге-дии. А в ницшеанском учении о возвращении нет ничего трагического, хотя оно и было замыслено в некий трагический момент. Оно сводится к повто-рению, а последнее лишено трагичности. Дионис господин трагедии не потому, что возвращается, а потому, что превращается, являясь богом обраще¬ния.
В конце концов необходимо спросить: есть ли ка-кая-то санкция в том, что нечто возвращается од¬ним и тем же образом бесконечное число раз? Ска¬зано ли этим больше, чем простым фактом повторе¬ния? Мы можем отрицать этот вопрос, ничуть не принижая способность воображения мыслителя. Учение о вечном возвращении не курьез и не может рассматриваться или быть устранено в качестве та-кового. Глубочайшие мыслители и простые люди всегда считались с этим учением, его приверженца¬ми была большая часть человечества. Разобраться с ним, продолжить его — задача, для осуществле¬ния которой не сделано еще ничего.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: