ГЁЛЬДЕРЛИН И НИЦШЕ

Время: 15-01-2013, 17:17 Просмотров: 939 Автор: antonin
    
ГЁЛЬДЕРЛИН И НИЦШЕ
Жизнь и творчество Ницше можно сравнить с жиз¬нью и творчеством Гёльдерлина. В этом сравнении нет никакой натяжки; их общность бросается в гла¬за. Молодой Ницше был почитателем Гёльдерлина, он любил поэта, но плохо ориентировался в его твор-честве. Он не знал поздних фрагментов, обращен¬ных в неведомое будущее и забытых. В какое буду¬щее они обращены? Относятся ли они ко времени, которое должно прийти, к исторической эпохе, предвосхищаемой ими? Можно ли утверждать, что те события, о которых в них говорится, можно бу¬дет проверить? Являются ли они пророчеством, ко¬торое сбудется и на которое потом можно будет ука¬зать пальцем? Нет, их предвидение иного рода. И то, что грядет вслед за ними, нельзя было бы так представить. Узнавание — вот акт, к которому они подводят. Они зовут и призывают человека, теряю-щего себя в суете своего внешнего бытия. Человек, не утративший своего образа, узнает себя в них, и в этот миг с ним происходит превращение. Будущее, как в любом точном, глубоком высказывании, пред-стает в качестве истока. То, что не является исто¬ком, не имеет и будущего. Человек приближается к истоку, к течению потока. Он предстает в невин¬ности своего бытия и становления. Поскольку все вокруг него указывает на божественный исток, он тоже должен вновь обожествить себя. Он должен окунуться в простоту своего истока, вернуться в не¬разделенное, неизмеренное и вновь обрести свою праздничность. Ибо сейчас он живет в крайнем от¬чуждении и отдалении от своего подобия; в нем не¬что хмурое, мрачное, искаженное. Он должен пре¬вратиться. Лишь поэт способен вызывать такие пре¬вращения; именно эта способность делает его по¬этом. Нельзя помыслить поэта, который ничего не превращает, который не наделяет свой язык превра¬щающей силой.
Что объединяет Гёльдерлина и Ницше, — так это глубокое внимание к грекам, способность делать зримыми совершенно забытые области греческой жизни. Их объединяет удивление, восхищение, мощное возрастание чувства жизни, охватывающее их перед лицом этого ушедшего мира. Объединяет трепет перед гомеровским человеком и человеком трагедии. Всегда кажется странным тот факт, что оба интересовались трагедией Эмпедокла. Весьма любопытно сопоставление посвященных ему фраг-ментов. Тяготение к мыслителю, бросившемуся в жерло вулкана, раскрывает опасность их собствен-ного положения. Обоих характеризует особое отно-шение к бездне, оба черпают силу в угрозе. Разве не должен быть похожим и их конец? Их дух не ста¬реет с телом. Они умолкают, отвращаются, уходят в безмолвие и ночь. Такой конец — тайна, однако ясно, что истоки решения — в царстве Диониса.
Какой конфликт разрешается здесь, и где завязы-вается узел? В стихотворении «Природа и искусст¬во, или Сатурн и Юпитер» Гёльдерлин обращается к Зевсу и требует от него признания Сатурна (Кро- носа):
Dock in denAbgrund, sagen die Sanger sich,
Habst du den alien Vater, den eignen, einst
Verwiesen und es jammre drunten,
Da, wo die wilden vor dir mit recht sind,
Schuldlos der Gott der goldenen Zeit schon langst; Einst miihelos und grofier, wie du, wenn schon Er kein Gebot aussprach und ihn der Sterblichen keiner mit Namen nannte.
Herab denn! oder schame des Danks dich nichtf Und willst du bleiben, diene dem Alteren Und gonn’ es ihm, da/5 ihn vor alien Gottern und Menschen, der Sanger nenne!1
Это замечательные строфы, ибо в них прорывает¬ся давно копившееся негодование Гёльдерлина. И он высказывает его самым резким образом. Он требует не много не мало, как восстановления олимпийски¬ми богами в правах всей титанической сферы, чтобы Зевс возблагодарил Кроноса и послужил ему. Если это произойдет, то и поэт с радостью признает царя и законодателя Зевса. От Кроноса идет все, что Зевс называет своим, чем он повелевает, и вся власть олимпийских богов выросла из старых радостей зо-лотого века. У Гёльдерлина очевидны холодность и отчуждение по отношению к олимпийским богам; зато он ясно обнаруживает симпатию к титанам (Гее, Гелиосу, Мнемосине), к эфиру, к полубогам, ге¬роям и потокам. Он размышляет главным образом о жизни гор, рек и деревьев; он освящает природу в ее возвращении. Ему хорошо под властью титанов, ли-шенной судьбы, истории и закона, стало быть, под безыскусной властью: он освежается и обновляется в ней. Поэтому он стремится к равенству между ти-танами и олимпийцами, к примирению, которое, оставив за Зевсом главенство, позволило бы более глубоко почтить титанов. Эта идея нового примире-ния между отцом и сыном, слияния мифических эпох, расширения Олимпа занимала его всегда. Кон-троверза возобновляется вновь в гимне «Титаны». В самом его конце говорится, что «Всесотряса- тель» — так назван не Посейдон, а Зевс, —
in die Tiefe greifet,
dap es lebendig werde,2
вслед за чем в бездне начинает смеркаться и могу¬чие титаны приходят в движение. Ибо «несвязанная бездна» — это область титанов, всевидящая титани-ческая глубина. Небесные обитатели не ослабевают перед натиском, но противники пробуждаются окончательно, и волнение Зевса достигает высшего предела. Тогда он удивителен в своем гневе. Здесь и в других фрагментах Гёльдерлин более зорким взглядом смотрит на действия титанов, а также ги-гантов, которых прогнал «Очиститель Геркулес». В «Осталось сказать еще одно» «князья титанов» названы разбойниками, которые «похищают дары Матери», то есть тяготят и стесняют саму Гею. В этих мыслях кроются конфликты, имеющие серь¬езные последствия. Когда Гёльдерлин говорит о без¬дне, речь идет об области титанов, которую, по его словам, смертные достигают скорее, чем боги. Поче¬му люди скорее, чем боги, достигают области тита¬нов? Потому что титаны им ближе, чем боги, пото¬му что титаническая сущность более соразмерна лю¬дям, и они легче теряются в ней. Вопросы, за¬нимавшие Ницше, содержатся in nuce3 уже у Гёльдерлина: появление нигилизма, переоценка ценностей, учение о возвращении. Только понима¬ются они иначе. Гёльдерлин с помощью нового вели¬кого примирения хочет охранить человека от безу¬
держного движения к уничтожению. Трудность этой задачи заключается в том, что в настоящем больше присутствуют титаны, нежели боги. С этим связана нищета времени, сомнение поэта в его соб¬ственном служении, ибо зачем поэт «в скудное вре¬мя»? В жизни, откуда исчезли боги, где они «столь сильно щадят» человека, что он их уже не замечает, а его жизнь остается лишь «сном о них», поэты уже не нужны, и лучшее, что мог бы сделать поэт, — это уснуть, нежели совсем без товарищей запевать свою песнь. Ибо недостаточно того, что он просто выразит чувство потери, займет отрицательное отношение к происходящему. В совершенном бесславии собы¬тий, в потребляющей суетливости процветание на¬ступить не может. Лишь здесь, в седьмом разделе элегии «Хлеб и вино», появляется сравнение богов со жрецами Диониса, странствующими из страны в страну, которых нельзя встретить повсюду и в одно и то же время, они торжественно возникают и исче¬зают, а после исчезновения оставляют после себя тьму и чувство утраты. Выбирая между титаничес¬ким и дионисийским становлением, Гёльдерлин ре¬шает в пользу Диониса. В гимне «Призвание поэта» он прославлен как пробудитель: показана его изба-вительная роль. Стихотворение несет в себе нечто гневное и жалобное; в нем высказывается негодова-ние по отношению к человеку, который расходует себя в небожественной и амусической повседневной суете. Не вочеловечение богов, а обожествление че-ловека — вот непосредственная задача Гёльдерли¬на. Там, где это происходит, боги в своей телесной действительности, близости и своем присутствии тут же дают о себе знать человеку: их бытие и дея¬ния становятся видны человеческому глазу. Они
уже не находятся по ту сторону лишенной богов без-дны истории, разверзающейся все глубже и дальше между ними и человеком; они являются вновь. Явить их — вот задача поэта. Ныне же человек под¬вергается опасности иного рода: ему угрожает уже не лишение, а изобилие и слава. Приближающийся бог словно огонь — это молния, факел, стрела, в нем есть нечто убийственное, что превышает человека. Стихотворение становится теперь своего рода защи-той или даром, соединяющим человека и бога; встреча становится видимой в языке. Последний же приобретает некую нуминозную силу, становится поразительно проникновенным, точным, заклинаю-щим, зовущим. Разрушаются старые метафоры и условности знания, в которых застыл язык. При всем том Гёльдерлин действует робко, боязливо, тонко и все же с решительностью, которая ничего не страшится. Представить кристальную чистоту язы¬ка и есть как раз та опасная задача, которую выпол¬няет поэт. Обращаться с ней как с посредником он не может, ибо она сама дух, то наиболее духовное, которым захвачен человек. Язык есть человек, че-ловек есть язык. Нет ничего более духовного, чем это слово, чем это .предложение, в котором уничто¬жена всякая каузальность, снято всякое отношение средств и целей. Гёльдерлин никогда не промахива¬ется в языке и движется в нем с непоколебимой уве-ренностью. Язык своим ритмом и гармонией столь чисто отделяется от молчания, что причиняет слу-шающему боль, раня нежнейшей остротой своих контуров. Ибо язык для него есть то же, что и тело, и более не может быть средством общения. Пусть человек рассматривает его как такое средство, как орудие и инструмент — поэт делать этого не может,
ибо для него он неизмеримо больше. Обращаясь так с языком, он представляется окружающим глуп¬цом, шутом и выходит из их суетливого мира. Те¬перь Гёльдерлин не в силах избежать столкновения дионисийского и христианского; начинается рас¬пря, поглощающая все силы поэта, грозящая пре¬высить его силы. Бог вина, как говорится в гимне «Рейн», — это «священная полнота», он является «безумно-божественным». В «Единственном» ситу¬ация такова: Христос не принадлежит к числу ста¬рых богов, среди которых пребывает Дионис. Поэт ищет его, ищет его столь сильно, что обитатели неба сердятся; сердятся оттого, что он хочет служить лишь ему одному. Если он служит лишь одному, то лишается другого, лишается обитателей неба. Одна¬ко эти поиски Христа значат не что иное, как то, что его тут нет, у греков его не найти — зачем же его искать? Столь сильную зависимость от Христа поэт вменяет себе в вину. Он признает, что Христос — брат Диониса. Но как это понять? Христос и Дионис объединены родством, дионисийское сопоставляет¬ся с христианским. Смысл именно в том, что хрис¬тианству чего-то не хватает, если нет Диониса; и эту нехватку поэт ощущает как свою собственную вину. Заключительные строки:
Die Dichter miissen auch
Die geistlichen weltlich seyn4,
подводят итог стихотворению и содержат отсылки к Дионису. Дионисийские черты стихотворения Гёльдерлина теперь проступают все сильнее, его ар-хитектоника изменяется, проступает дифирамби-ческое начало. Прочного, выверенного строения ан-тичных строф оказывается недостаточно, на их ме¬сто вступает гимн, сложенный в свободных рифмах. Язык «Патмоса», его образы и пейзажи имеют дио-нисийское происхождение. Начинается ностальги-ческое влечение и блуждание, начинаются стран-ствия, которые по-иному, чем в элегии «Странник», ведут к устью Дуная, в Грецию, на Кавказ, в Малую Азию, на острова, вплоть до самой Индии — на поля праздничного и победного шествия торжествующе¬го Диониса. В «Патмосе» имя Диониса не упомина¬ется, однако он всегда присутствует и ощутимее все¬го — в «Тайне лозы», где собираются вместе Хрис¬тос и его апостолы. Тайна лозы — дионисийская тайна. Если эта дионисийская лоза остается непов¬режденной христианством, то можно сказать, что это хорошо. Под ней можно найти покой; изобилие ее плодов несет процветание. Но если она повреж¬дена, то ее вовсе срезают и выбрасывают, и тогда че¬ловек страдает, нехватка становится ощутимее. В таком гимне, как «Патмос», нет ничего аполлони- ческого. Особая праздничность и торжественность, переход от цветения к плоду, бурление и течение ритма, становление языка и его образов — все здесь дионисийское. Почитание потока. Язык насыщает¬ся, достигает уровня новой полноты, получает но¬вую закономерность движения, силу, которую поэт способен обуздать лишь с трудом, применив все свои интеллектуальные силы. Но скоро это ему уже не удается. Высказывание уже не вмещается в завер-шенную форму, периоды становятся обрывистыми, натужными, тяжелыми, незаконченными, произве-дение остается отрывком. Язык разрушается, неми-нуемо идет навстречу своей гибели. Он и должен разрушиться, потому что стремится к непосред-ственному, схватить и обуздать которое можно сло¬вом и фразой, но уже не ритмом. Эта трудность выс-казывания оставляет в языке раны, делает его бес-сознательно вопрошающим и изумляющимся. Вме¬сте с поэтом он испытывает детскую боль; в нем го¬ворит наивное страдание. Его плач словно плач страдающего Хирона, страдающего Геракла, прон-зительный, логически несвязный, изобилующий междометиями. Ибо претерпевая боль, сжигающую сознание подобно огню, человек склоняется к бес-сознательному .
В поздней редакции «Единственного» Гёльдерлин указывает выход:
Der einsichtlich, vor Alters Die verdrossene Irre gerichtet DerErde Gott, und beschieden Die Seele dem Tier, die lebend Vom eigenen Hunger schweift und derErde nach gieng Aber rechte Wege geboten mit Einem mal und Orte Die Sachen auch bestellt er von jedem.5
Бог является здесь в качестве законодателя, фес- мофора. Дионис, Геракл и Христос как три брата именуются «листком клевера». И об этом листке клевера говорится: «Геркулес словно князь. К на¬роду близок Вакх. Христос же есть конец». То, кем являются Геркулес и Вакх, обозначено с лаконич¬ной ясностью. Христос же есть не только конец. Это слово остается туманным, потому что он конец не только старого мира богов, но и христианского от¬кровения, — у него есть еще одна задача, а именно он исполняет:
Was noch an Gegenwart
Der Himmlischen gefehlet an den anderen.6
Здесь гимн обрывается, и уже один этот факт ука-зывает на то, что желаемое примирение не удалось. Борьба еще не окончена, она продолжается. Какой ход она примет, показывает «Рождение трагедии», показывают, наконец, «Дионисовы дифирамбы».

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: