ПОЭТ ВОЗВРАЩЕНИЯ

Время: 15-01-2013, 17:15 Просмотров: 884 Автор: antonin
    
ПОЭТ ВОЗВРАЩЕНИЯ
Фридрих Георг Юнгер не пользовался такой славой, как его брат Эрнст Юнгер. Его слава была меньше и тише. Хотя оба одинаково сторонились публичнос¬ти, Фридрих Георг, однако, не имел того, что позво¬ляло текстам его старшего брата врезаться в умы читателей, ошеломлять, ранить и повелительно тре-бовать ответа, а именно, он не имел особенной вып-равки, дикции, тона. У Эрнста Юнгера мы встреча-емся со взрывной силой мысли, остротой пережива-ния, яркостью эпиграммы, у Фридриха Георга — с неспешно разворачивающимися предложениями, которые приглашают читателя к самостоятельным размышлениям и сотворчеству. Первый — люби¬тель контрастов дня и ночи, вышколивший глаза для созерцания мельчайших деталей сущего, вто¬рой — мыслитель, чуткий к ритму мира, зачарован¬ный феноменами возвращения, забвения, воспоми¬нания. И если Эрнст Юнгер — прежде всего автор эссе и дневников, то Фридрих Георг — не только эс¬сеист, автор рассказов и мемуаров, но и глубокий поэт. Все эти отличия позволяют, впрочем, заме¬тить в них важное подобие, узнать сходство. Речь идет не о некоем родстве духа, а скорее, о суще¬ственном единстве и остроте взгляда. От добросове¬стного читателя не ускользнут обилие наблюдений, богатство опыта, внимание к разнообразным спосо¬бам познания — от рационального до интуитивно¬го — и редкое отношение к языку, являющее готов¬ность к слушанию и послушанию. Но особенно близ¬кими их произведения делает то, что можно назвать критикой времени или диагностикой эпохи. Как Эрнст, так и Фридрих Георг умели хорошо видеть исторические изменения, скрытые за пестротой яв¬лений эпохи. Они остро ощутили угрозу, которую таит в себе современность. И они сказали о том, что эта угроза исходит от нас самих. Их главные фило¬софские эссе посвящены одной и той же теме. Ка¬кова сущность техники и как относится к ней чело¬век? Как противостоять нигилизму, вовлекающему в беду человека и всю его землю? Как исцелиться? Здесь средоточие вопрошания братьев Юнгеров. Именно это является подлинной проблемой, пре¬ткновением на пути, которое нельзя обойти или пре¬одолеть, а можно лишь до конца продумать и пере¬жить. Из досужего занятия чтение вдруг становит¬ся неотложным, ответственным делом. Ведь мысль, открывающая в человеке способность противопос¬тавить скудости полноту, затрагивает каждого и потому достойна того, чтобы к ней прислушались.
Фридрих Георг Юнгер родился 1 сентября 1898 г. в городе Ганновер (Нижняя Саксония). Помимо него в семье химика и аптекаря Эрнста Георга Юнгера было шесть детей. Двое умерли во младенчестве, ос¬тались трое братьев и сестра. Особенно близкими были его отношения со старшим братом Эрнстом Юнгером (1895—1998). Детство и юность Фридрих Георг провел недалеко от Рудных гор и озера Штей- нхудер-Мер — образы этих ландшафтов глубоко за¬печатлелись в его памяти и впоследствии вошли в его поэзию. В июле 1911 г. оба брата вступили в юношескую организацию «перелетных птиц» (Wandervogel). Увлекаясь приключениями и стран¬ствиями, Эрнст и Фридрих Георг зорко всматрива¬лись в открывающийся мир. В книге воспоминаний «Зеленые ветви» (1951) Фридрих Георг пишет: «Мы были захвачены мыслями о путешествии. Мной ов¬ладевало беспокойство, желание отправиться в да¬лекую даль, таящее в себе первые ростки самостоя¬тельности. Эрнст терзался тем же желанием и по- свещал меня в свои новые планы о путешествиях в дальние страны». Интерес братьев порой привлека¬ли одни и те же вещи. И то, что вызывало изумление в детстве, сопровождало их всю жизнь. Фридрих Георг, например, рассказывал о том, какие чувства у него пробуждали змеи: «На змей я смотрел с изум¬лением и любопытством. Для меня они были не жи¬вотными земли, не червями, а животными света»1. В дальнейшем змея, как символ возвращения, ста¬нет для него одной из важнейших тем его поэзии. И Эрнст Юнгер, видя в змеях мифический знак ис¬целения и обновления, через много лет будет по-пре¬жнему пленяться ими где-нибудь на рынке в Агади¬ре или гордиться привезенной из Южной Америки кожей анаконды.
Конец мирной жизни положила война. В авгус-товские дни 1914 г. была объявлена мобилизация. Вот как писал о захватившем всех настроении Э. Юнгер, поступивший вскоре в 73-й ганноверский пехотный полк: «Мы с удивлением видим... как не¬мецкое юношество начинает требовать оружия, — так пылко, так восхищенно, с такой жаждой смер¬ти, как оно не делало этого, пожалуй, никогда за всю нашу историю. Если бы пришлось спросить кого-нибудь из них, для чего он идет на поле бит¬вы, то, разумеется, можно было рассчитывать лишь на весьма расплывчатый ответ. Вы едва ли услыша¬ли бы, что речь идет о борьбе против варварства и реакции, или за цивилизацию, освобождение Бель¬гии или свободу морей, — но вам, вероятно, дали бы ответ: „за Германию**, — и это было тем словом, с которым полки добровольцев шли в атаку»2.
После окончания школы в 1916 г. Фридрих Георг вслед за старшим братом пошел добровольцем на фронт. Г од битвы на Сомме открыл новые стороны военного столкновения держав: сражение впервые носило неприкрытый технический характер. Вой¬на, которую вели nations in arms, вооруженные на¬ции эпохи всеобщей воинской повинности, превра¬тилась в «тотальную войну» с центральным для нее «сражением военной техники» (Materialschlacht). В 1917 г., в своей первой битве под Лангемарком во Фландрии, Фридрих Георг был тяжело ранен. В от-личие от брата, ему не сопутствовала удача. Эрнст Юнгер, нарисовавший в своем знаменитом дневни¬ке «В стальных грозах» (1920) героический образ мировой войны, описал одну знаменательную встре¬чу на поле боя. «Неожиданно Зандфос спросил меня, слышал ли я что-нибудь о своем брате. Мож¬но представить себе мою тревогу, когда я узнал, что он участвовал в ночном штурме и исчез. Он был мне самым близким человеком. Чувство незаменимой утраты охватило меня. Явившийся затем человек сообщил мне, что мой брат ранен и лежит в блинда¬же неподалеку. При этом он показал на заброшен¬ное, заваленное вывороченными корнями деревьев бетонное сооружение, уже покинутое защитника¬ми. Я ринулся через лежащую под прицельным ог¬нем просеку и вошел в него. Какое это было свида¬ние! Брат лежал в пропитанном трупным запахом помещении, среди множества стонущих раненых.
Он был в тяжелом состоянии. Во время штурма в него попали две шрапнельные пули: одна пробила легкое, другая раздробила плечевой сустав. Глаза его лихорадочно блестели, открытый противогаз висел на груди. Он с трудом мог двигаться, говорить и дышать. Мы пожали друг другу руки, и я сказал несколько слов»3.
Остаток войны Фридрих Георг Юнгер провел в госпитале. Его судьба после войны была похожа на судьбы многих молодых людей, принадлежавших к «воспитанному войной» поколению. Он оставляет Рейхсвер в звании лейтенанта и с 1920 г. изучает право в университетах Лейпцига и Галле, а после защиты диссертации в 1924 г. становится практи-кующим юристом. Однако его карьера закончилась очень быстро. В эти годы он, как и Эрнст Юнгер, сближается с кругом молодых национал-революци-онеров и с 1926 г. становится свободным писателем.
Начало литературной деятельности Ф. Г. Юнге- ра было, таким образом, связано с политической публицистикой. До начала 30-х гг. он продолжал со-трудничать с национал-революционерами4, одним из наиболее ярких течений «консервативной рево-люции» . В целом их позиция носила черты «солдат-ского национализма»5. Весьма существенную роль в формировании этого политического мировоззре¬ния сыграло переживание войны. Война восприни¬малась как граничная черта между старым и но¬вым, как огонь, уничтожающий ценности недавней «бюргерской эпохи». Общим для молодого поколе¬ния фронтовиков было убеждение, что после этой войны нельзя более мыслить в прежних формах. Не¬мец проиграл войну, однако в то же время вынес из нее глубокое отвращение к «западным» ценностям либерализма, демократии, парламентаризма, паци-физма и капитализма, обнаружив в себе «подлин¬ные» истоки жизни и первобытную мощь немецкой «невинности». Желая освободиться от прежнего мира, национал-революционеры заняли особую ни-гилистическую позицию, наиболее адекватно выра-зившуюся в понятии «движения» (Bewegung).
Своеобразным манифестом национал-революци-онеров явилась брошюра Ф. Г. Юнгера «Марш на-ционализма» (1926) — отповедь Веймарской рес-публике. Уже в предисловии, написанном Э. Юнге- ром, звучат полные военной метафорики программ-ные слова: «Война — наш отец, он зачал нас, новое племя, в раскаленном чреве боевых окопов... Это юношество в самых страшных ландшафтах мира за-воевало себе знание того, что старые пути пройде¬ны до конца и его ждут новые пути»6. Примечатель¬но, что «новый национализм» весьма далеко отсто¬ял от практической политики. Он был не определен¬ной программой, а неким динамическим поиском метафизического характера «немецкого человека». При этом речь шла не о культурных ценностях в по-нимании старого национализма образца вильгель- мовской эпохи. На первый план выходило утверж-дение «нетронутой» жизни и соответствующее ему стремление к сильному авторитарному государству. Через национализм, верность нации (Volk-Nation) как высшему началу открывается доступ к первич¬ной связи войны, жизни, власти и государства. Та¬кое нерасчленимое понятийное единство достига¬ется не в последнюю очередь тем, что во фразах Ф. Г. Юнгера совершенно отсутствует ткань доказа¬тельств и обоснований, заменяемая негласным при¬зывом увидеть и подтвердить актуально присутству¬ющее в опыте поколения. «Национализм связан с определенными историческими силами. Он не бо-рется против исторического сознания, напротив, он стремится вдохнуть в него новую жизнь. Он жела¬ет пробудить чувство трагической и героической полноты прошлого, усилить народное притязание на власть и увидеть в нем будущее, указав на вели¬кие деяния германства. Жизнь необходимо оцени¬вать и утверждать, имея в виду полноту ее власти. Но тем самым проявляется военное содержание жизни. Ценность единичного человека отныне при-равнивается к его ценности как воина для государ-ства, а государство признается жесточайшей влас¬тью, накладывающей свои формы»7.
В других статьях Юнгер пишет о войне как «на-циональном действии» и приравнивает «национали-зацию государства» и «огосударствление нации». В значительном философско-историческом эссе 1930 г. «Война и воин» он ставит всеобщую задачу осмысления войны6. Условием возможности осмыс-ления является принятие войны как пробного кам¬ня, как власти, испытывающей человека. Важно, чтобы человек узнал свое время с его задачами и по¬чтил его как соразмерное себе. Важно, чтобы чело¬век «сказал своему времени и себе самому в нем Да», ощутив его внутренний разлад и «жгучую боль». Вместе с тем Юнгер утверждает необходимость дис¬танции, повторяя слова Гёте о том, что «внутри ка¬кой-либо эпохи нет такой точки, откуда можно было бы рассматривать эту эпоху». Совмещение обеих перспектив позволяет Юнгеру сформулировать ре-шающее положение: война есть «веха мирового мас-штаба» , которую «в будущем назовут Первой миро¬вой войной» (sic!).
Вслед за Эрнстом, Фридрих Георг усматривает центральную фигуру мировой войны — грандиозно¬го процесса работы — в солдате-рабочем, новом чело-веке, жизненное пространство которого есть не что иное, как серое поле материальной битвы, где обре-тается центр новой суверенности9. Единственно оп-равданной позицией Юнгер считает позицию (Haltung) «героическогосознания», пронизанного судьбоносностью события войны. Отсюда главным объектом критики оказывается «гуманное мышле¬ние» , которое всеми силами стремится к рациональ¬ной морализации. «Чистота героического мышле¬ния может измеряться тем, в какой степени оно избе¬гает представления войны как нравственного фено¬мена. Так стремится представить войну гуманное мышление, видящее в этике последнее определение и конечную инстанцию. Результат должен оказать¬ся негативным, ибо война не есть нравственный фе-номен; нет такой этической категории, к которой ее можно было бы отнести. Именно поэтому всякая мо-ральная аргументация остается несущественной и бесплодной; в ней нет продвижения вперед. Однако именно недостаточная отнесенность к нравственно¬му и выход за пределы последнего этического опре-деления, — то, за что гуманный дух как раз и осуж-дает войну. — впервые делает ее значимой для геро-ического сознания, почитающего в ней стихию и судьбу»10. Из этой цитаты становится очевидно, что Юнгер относится к войне как к непосредственному выражению жизни. Здесь как нельзя лучше про-сматривается влияние Ницше и, в частности, его учения о переоценке всех ценностей и перспектив¬ном характере всего сущего. Существенная конста¬тация Юнгера: «Война не есть нравственный фено¬мен», звучит в pendant к ницшеанскому: «Нет вовсе моральных феноменов, есть только моральное ис-толкование феноменов...»11. Война есть варварство, преступление против гуманности — такие оценки являются для Юнгера тем же, чем были для Ницше грех и вина, существующие лишь в конституции со-знания. Стало быть, если они «не принадлежат к че-ловеческому бытию как таковому, но суть лишь то, что они означают »12, то можно без труда догадаться, что в конце концов скрывается за этими интерпре-тациями. Действительно, образ войны как процесса планетарного размаха, приводящего все в движение (мобилизирующего) и разрушающего всю иерархию ценностей, не оставляет никакого сомнения в том, что здесь «за работу взялась воля к власти» ...
И тем не менее в этом «динамическом ходе жиз¬ни», в этом «великом потоке» кристаллизуется глубокий смысл войны, который состоит в борьбе за невидимый «рейх»13, определяющий «высшую немецкую действительность». Что же означает для идеологии «нового национализма» представление о рейхе как смысле и цели войны? Очевидно, что в таком понимании рейх превосходит всякие су¬ществующие государственные и национальные формы. Обнаруживая многие «классические» при¬меты национализма с его органицизмом, идеей ес-тественного членения мира на нации, отождеств-лением индивида и общности, «новый национа¬лизм» тем не менее движется по пути преодоления национализма как наследия Французской револю¬ции. Старый национализм — определяющее идео-логическое движение современности — имел дело с нациями, в то время как теперь становится все заметнее, что новая мировая действительность скрывает в себе тотальный, планетарный характер и уже не может быть описана в терминах оппози¬ции XIX в. «универсальное-индивидуальное». От¬сюда целиком и полностью оказывается понятной весьма значительная фраза Эрнста Юнгера, сфор-мулированная им в статье «Юношество и новый национализм» (1929): «Революционные и нацио- нал-революционные организации нашего времени фактически представляют собой не что иное, как один из процессов саморазложения бюргерского мира». Таким же был исход политической публи¬цистики и Фридриха Георга Юнгера. В 1931 г., во введении к брошюре «Лицо демократии», он пи¬сал, что отныне «государство и нация приобрета¬ют абсолютный смысл и абсолютную динамику» (sic!). Если вдруг изменить аспект и прочесть эти слова новыми глазами, то окажется, что вместо созидания гомогенного национального государства на пространствах разрушенных монархий запуще¬но и разворачивается ничем не скованное движе¬ние. Старые ценности уничтожены, остается толь¬ко одна цель — «вооружение в наиболее элемен¬тарном смысле».
В связи с этим необходимо остановиться на фено-мене «консервативной революции». О ней было на-писано известное исследование «Консервативная революция в Германии 1918—1932 гг. Очерк миро-воззрений» 14, принадлежащее перу историка Арми- на Молера, личного секретаря и друга Э. Юнгера. Его фундаментальная монография была первой по¬пыткой серьезного анализа и детального описания идей «консервативной революции» в историческом контексте эпохи.
«Консервативную революцию» можно понимать двояко. Во-первых, в строгом смысле, как «течение политической мысли»15, имеющее своим горизон¬том события европейской истории XVIII—XX вв. Во-вторых, данный термин исторически обозначал более широкий процесс во всех областях европейс¬кой жизни.
«Консервативная революция» не была исключи-тельно духовным течением. Пребывать исключи-тельно в таких «чистых » рамках она не могла в силу своей существенной связи со временем. Сохранение «независимости» было нереализуемо, ибо — и это важно подчеркнуть — «очевидно, что в эпоху то-тальной политизации никакая духовная активность не может остаться без политического воздей¬ствия»16. Неизбежная вовлеченность в политику привела к одному смешению, которое заключается в том, что «консервативную революцию» в полеми¬ческом запале часто отождествляли с «фашизмом» или «национал-социализмом»17. Такое отождеств¬ление означает либо слепоту к определенным ве¬щам, либо нежелание видеть за деревьями лес. Не¬обходим поэтому более внимательный взгляд.
Впервые употребление словосочетания «консер-вативная революция» встречается у Томаса Манна в статье «Русская антология» 1921 г., хотя можно предположить, что оно восходит к более раннему времени. «Консервативная революция» упоминает¬ся также и Гуго фон Гофмансталем в его речи 1927 г. «Литература как духовное пространство нации»: «Процесс, о котором я веду речь, есть не что иное, как консервативная революция, имеющая размах, невиданный до сих пор в европейской истории». Со-гласно Гофмансталю, в основании этой революции лежат два процесса: искание уз, сменяющее иска¬ние свободы, и искание целостности, единства, из-бегающее всех делений и расщеплений18.
Пытаясь в общих чертах представить тенденции «консервативной революции», А. Молер пишет: «В таком виде это понятие обозначает объемлющий всю Европу процесс, который еще не завершен и начало которого, скорее всего, совпадает с Французской ре-волюцией. Ибо любая революция рождает из самой себя ответную силу, противоборствующую ей. Вме¬сте с Французской революцией побеждает тот мир, в котором „консервативная революция44 видит своего врага и который предварительно можно описать как мир, движимый верой в постепенный прогресс, счи-тающий все вещи, отношения и события доступны¬ми рассудочному пониманию и стремящийся изоли¬ровать и постичь любой предмет в его отдельности от других»19. Уже из этого отрывка можно понять, что кроется за таким вроде бы противоречивым на пер-вый взгляд сочетанием. «Консервативный» означа¬ет здесь не старый «консерватизм» политической фразеологии XIX в., отождествляемый с реакцией и всяческими стараниями по восстановлению старого режима. Такое понимание как раз нельзя согласо¬вать с представлением о революции. Скорее, к «кон-сервативной революции» можно причислить того, кто вскрывает кризисную ситуацию буржуазного мира с его верой в постоянный прогресс разума и потому требует радикального поворота и изменений. Именно эта черта — общее настроение захваченнос- ти движением сопротивления — образует причину, постоянно мешавшую «консервативной револю¬ции» найти однозначное, чистое, соразмерное ей воплощение в политической действительности20.
Имея в виду широкую сторону «консервативной революции», которая «охватывает имеющие общий фундамент изменения во всех областях жизни, уже произошедшие или только начинающиеся, — изме-нения в теологии и в физике, в музыке и в градоус- тройстве, в структуре семьи и в уходе за телом или в конструировании машин», А. Молер, как и дру¬гие исследователи, основное внимание уделяет «оп-ределенной политической мысли»21, т. е. «полити-ческому» измерению этого движения, которое в Гер-мании обозначалось еще и как «немецкое движе¬ние». Конечно же, оно имело ярко выраженный литературный подтекст.
При чтении философских эссе Фридриха Георга и Эрнста Юнгеров, равно как и многих других авторов «консервативной революции», возникает проблема: как относиться к тому инструментарию, к которому они прибегают. Читатель ищет прочной, надежной опоры в понятиях, в привычной терминологии — и не находит ее. Понятия, если таковые имеются, весьма нестроги или вообще уступают место обра¬зам. Такая реакция на «понятийность», оборачива¬ющаяся в конечном счете отказом от нее, может рас-сматриваться как особая оппозиция избавленному от всех действительных отношений понятийному языку прежней философии22. Если действитель¬ность недоступна для рассудочного понятия, то про¬никнуть в нее способно поэтическое слово, образ.
Великолепное поэтическое (sic!) изображение пары «понятие — образ» можно отыскать у Герхар¬да Небеля в его дневниковой записи от 19 ноября 1943 года: «Отношение двух метафизических инст¬рументов человека — понятия и образа — позволяет делать бесконечное множество сравнений. Так,
можно сказать, что понятие непродуктивно, по-скольку лишь упорядочивает наличное, открытое, имеющееся в распоряжении, в то время как образ порождает духовную действительность и вырывает у бытия до сих пор скрытые моменты. Понятие тща-тельно различает и группирует готовые факты, об¬раз же беззаботно выходит на бескрайний простор в ожидании приключений23. Понятие живет страхом, образ — праздничным триумфом открытия. Поня¬тие должно умертвить свою добычу, оно вообще имеет дело с трупом, образ же дает появиться бурля¬щей жизни. Понятие как таковое исключает тайну, образ же является парадоксальным единством про-тивоположностей в той мере, в какой он одновре-менно освещает и чтит тьму. Понятие имеет стар-ческий облик, образ всегда свеж и юн. Понятие яв-ляется жертвой времени и быстро стареет, образ все-гда уже по ту сторону времени. Понятие подчинено прогрессу, оттого-то науки и подходят под катего¬рию прогресса, тогда как образ — собственность мгновения. Понятие означает экономию, образ — расточительство. Понятие есть то, что оно есть, об¬раз же всегда больше того, за что он себе выдает. Понятие апеллирует к голове, образ — к сердцу. Понятие приводит в движение лишь периферийный слой, образ воздействует на целое или, по меньшей мере, на ядро существования. Понятие конечно, об¬раз бесконечен. Понятие упрощает, образ чтит мно-жественность. Понятие принимает сторону какой- то партии, образ воздерживается от суждения. По¬нятие всеобще, образ в первую очередь индивидуа¬лен — даже там, где образ можно сделать всеобщим и подчинить ему явления, это напоминает увлека-тельную охоту, и им чужда скука генерализации.
Эти определения можно продолжать бесконечно»24. Встречающиееся здесь в изобилии противопостав-ления будут присутствовать во всех произведени¬ях Ф. Г. Юнгера, они будут руководить его выбором тем. Упорядочивание, экономия, расчлененность, универсальность, прогресс будут противопостав¬ляться жизни, тайне, удивлению, многообразию.
У же было сказано, что характерной чертой интел-лектуального движения 20—30-х гг. было осмысле¬ние опыта мировой войны. Переживание войны ска¬залось на формулировке решительной позиции авто¬ров «консервативной революции», провозглашае¬мой в духе гераклитовского лоАгцод rcdvTcov ^ev яатлр ест, война — отец всего. Особое место занимала здесь мысль о цикличности мира. Противопоставление фигур «линии» и «шара»25 соответствовало борьбе между линейной концепцией времени и человека и мифическим представлением о «вечном возвраще-нии». Главным «врагом» здесь выступала опять- таки просвещенческая идея прогресса (историческое развитие, совершенствование разума), сформулиро-ванная в трудах Вольтера, Тюрго и Гердера.
Рассматриваемый период занимал странное поло-жение между двух эпох; его пронизывало ощуще¬ние «между» (Zwischen)26, делавшее со-временни- ков участниками interregnum’a. Разумеется, наибо¬лее близким и актуальным автором для умонастро¬ения interregnum’a оказывался Фридрих Ницше. Поэтому уместно даже такое утверждение, что не¬мецкую мысль 20—30-х гг. — и здесь мы уже вы¬ходим за пределы термина «консервативная рево¬люция» в строгом смысле, имея в виду, кроме про¬чего, известные философские тексты — в ключе¬вых, решающих ее моментах следует понимать именно исходя из наследия Ницше, как реакцию на него. С помощью «несвоевременного» философа ста¬новится возможным определить свое современное положение. Ницше предстает как символическая фигура, отсылающая к осознанию ситуации, где старые ценности уже уничтожены, а новые еще не проявились. В связи с этим находится и пророчес¬кий пафос его поздних сочинений27. Присутствие Ницше ощущается в текстах «консервативной ре¬волюции», начиная с тончайших ответвлений сти¬ля и кончая принципиальной позицией, при том что постоянным лейтмотивом звучит все же представ¬ление о переходной эпохе и времени перелома.
А теперь вернемся к краткому жизнеописанию Ф. Г. Юнгера. В 1928 г. он вслед за братом переез¬жает в Берлин28. В 1929 г. выходят публикации в журнале «Widerstand» («Сопротивление»), издава¬емом национал-большевиком Эрнстом Никишем, а также национал-революционных органах «Armini- us» («Арминий»)и «DieKommenden» («Грядущие»). Именно в это время в творчестве братьев Юнгеров появляются признаки перелома, заставившего их по-иному взглянуть на свой engagement, столь ярко выразившийся в публицистической деятельности. Существенно, что в это время их взгляд отвлекается от урбанистического ландшафта столицы; в 1932 г. они совершают плодотворное путешествие в Далма-цию. В течение нескольких месяцев Ф. Г. Юнгер живет то в Лейсниге, то в Госларе, то снова в Берли-не. В следующем году после победы национал-соци-алистов на выборах в издательстве «Widerstands- Verlag» выходит первый поэтический сборник «Сти-хотворения» . Новая власть начала быстро расправ-ляться со своими «попутчиками». Был арестован Э. Никиш, обыску подверглась квартира Э. Юнге¬ра; не остался незамеченным и Фридрих Георг. Вни¬мание Гестапо привлекла его элегия «Мак», кото¬рая, как и знаменитая новелла Э. Юнгера «На мра¬морных утесах» (1939), была причислена поздней¬шими критиками к «антифашистской литературе».
В книге воспоминаний «Зеркало лет» (1958), про-должающей «Зеленые ветви» и повествующей о со-бытиях до 1935 г., он описал годы, проведенные в столице. Но там не стоит искать репортаж о напря-женной и запутанной политической жизни. Скорее, разнообразные зарисовки автора позволяют нам по-чувствовать едва уловимую атмосферу времени, вос-создать дискуссии участников событий, и зачастую ему для этого достаточно одного меткого указания, скажем, на «машинальную жесткость» в тоне гит-леровских речей или на новое употребление тех или иных слов.
Фридрих Георг окончательно оставляет опасный и неспокойный Берлин. Отныне он живет вдали от больших городов.
Таким образом, примерно в 32—34 гг. происхо¬дит существенный поворот. За спиной остается на-ционалистический пафос молодого публициста, и вокруг все более четко вырисовывается нигилисти-ческий контур современной эпохи («активный ни-гилизм»), Это влечет за собой смену темы и жанра. Журнальная статья не отвечает более новому опы¬ту, несоразмерна ему. Смена перспективы требует медитаций поэта, отныне необходимо вдумчивое участие в судьбе мира. Как движение, достигнув своего максимума, внезапно оборачивается абсо-лютным покоем, так и публицистический призыв, пустив в ход весь риторический потенциал, вдруг срывается и погружается в молчание и тишину. От-сюда возникает новая речь, происходит поворот. Впрочем, стиль остается неизменным. Именно он позволяет связать разные пласты, в которых автор оставляет свой след.
В 1936 г. появляется первое неполитическое эссе «О комическом», где Ф. Г. Юнгер подробно разби¬рает психические и эстетические стороны феноме¬на комического и подчеркивает значимость катего¬рии прекрасного, оттеняя ее сравнениями с ирони¬ей, юмором и карикатурой. В том же году он посе¬щает Э. Юнгера в городке Иберлинген на Боденском озере. С этим местом, где уступами спускаются ви¬ноградники и совсем близко раскинулась водная гладь, скользя по которой взор упирается в далекие горы, вскоре будет связана вся его жизнь. Однако окончательному решению предшествовало недолгое пребывание в маленьком Кирхорсте в Нижней Сак¬сонии, куда он опять-таки последовал за своим бра¬том, и женитьба на Цитте Вейкхардт из Иберлин- гена, с которой он прожил до самой смерти. Уже живя в Иберлингене, в начале 40-х гг. Юнгер зна¬комится с Мартином Хайдеггером, Витторио Клос- терманном, Рудольфом Шлихтером, Адольфом Го- рионом и Леопольдом Циглером. Здесь ему откры¬вается новое начало мысли.
В 1939 г. Ф. Г. Юнгер заканчивает работу над «Иллюзиями техники» — книгой, которая стоит в одном ряду с «Рабочим» Э. Юнгера, «Духовой си-туацией времени К. Ясперса и «Размышлением о технике» X. Ортеги-и-Гассета. Впервые это большое эссе было напечатано под измененным названием «О совершенстве техники» в 1944 г., однако тираж сгорел во время бомбежки. Лишь в 1946 г. у Витто¬рио Клостерманна первое издание «Совершенства техники» (третий вариант названия, под которым книга переиздается до сих пор) по-настоящему вышло в свет. В 1949 г. в Соединенных Штатах был опубликован английский перевод эссе.
«Вполне возможно достичь согласия по техничес-ким вопросам; однако с трудом дается та постанов¬ка вопроса, которая пытается положить границы самой технической сфере и осмысляет обратное воз¬действие автоматизированной механики на челове¬ка. Подобное предприятие затрагивает интересы власти и лишено союзников. Оно может создавать только помехи»29. Создавать помехи, проблемы, препятствия на пути — таков общий настрой кни¬ги. Она непосредственно связана с постановкой воп¬роса о сущности техники, сформулированной в «Ра¬бочем» Э. Юнгера 30. Здесь так же, как и в «Рабо¬чем», представлена критика и диагностика эпохи, основанная на описаниях зоркого наблюдателя. И тем не менее в обеих книгах, посвященных в сущ¬ности одной и той же теме, присутствуют разные оценки технического развития. Героической фигу¬ре рабочего, распоряжающегося всеми технически¬ми средствами, Ф. Г. Юнгер противопоставляет об¬раз человека, находящегося под угрозой анархии, идеологии и растущей автоматизациии отношений. Впрочем, нельзя забывать, что временная дистан¬ция между обоими эссе, равно как и смена жизнен¬ного пространства имеют очень большое значение.
Ф. Г. Юнгер фиксирует присущую технике волю к постоянному совершенствованию in infinitum. Во избежание недоразумений здесь следует различать между «совершенством» (Vollkommenheit), поня¬тым как завершенность и полнота, и «совершен¬ством» (Perfektion) в смысле максимально детали¬зированного и выверенного движения механизма31. Техника совершенствуется по своей внутренней ло¬гике, чуждой экономических соображений. Ибо в слове «экономия» Юнгер прежде всего слышит oixo£, дом, жилище: в первоначальном значении «экономия» обозначает домостроительство. Однако в техническом пространстве человек как раз лишен дома, ибо техника несет разрушение. Юнгер после¬довательно опровергает расхожие мнения, согласно которым механизация труда создает досуг и богат¬ство. L’industrie est fille de la pauvrete — эта цита¬та из Ривароля, которого любили читать оба брата Юнгера, удачно формулирует одну из основных мыслей книги. Техника не производит никаких благ, ибо в ней кроется растущее ненасытное по¬требление, а стало быть, скудость и нужда. «Беспо¬щадная эксплуатация (Raubbau) — вот признак на¬шей техники», которая в конце концов ведет к по¬глощению и полному уничтожению питающей субстанции. Так, техника достигает своего совер¬шенства в процессе вооружения планетарного раз¬маха, подчиняющем себе все мировые ресурсы. У человека, наблюдающего над каким-либо техни¬ческим процессом, никогда не возникает ощущения избытка. «Избыток, полнота отвечают веселости (Heiterkeit); они — признак плодородия. Первые ро¬стки, побеги, почки, цветение, созревание и пло¬ды освежают и оживляют нас». «Техника ничего не приносит в дар, она организует потребности». Пол¬ный автоматизм, достигаемый создателями машин имеет своим следствием голый динамизм. «На нас наступает мертвое время. Жизнь поступает на службу действующего повсюду автоматизма, кото¬рый начинает ее регулировать». Человек, лишив¬шись своего собственного (Eigentum), включается в тотальную связь одной большой машины32.
«Техника... является надежным ресурсом наше¬го времени. Ей была создана новая рациональная организация работы. Организация осуществляется с помощью того самого механического автоматизма, который есть признак растущего совершенства тех-ники. Это изменяющая, преображающая, разруша-ющая сила. Она безупречна — не потому, что содер-жит элементы нового порядка, а потому, что сама является мощнейшим элементом (стихией), позво-ляющим устранить старый порядок, выровнять пе-репады и провести основательную нивеллировку»33. Техника стремится к власти, ее цель состоит в ов-ладении миром. «Совершенство заключается в том, что нет больше ничего, что не было бы подвластно технике; она проникает в рекламу, пропаганду, спорт, кино и, соответственно, во все области чело-веческой деятельности. Не остается больше ни од¬ного свободного места, которое не было бы занято техникой34.
При всей пессимистичности поставленного диаг-ноза, Ф. Г. Юнгер попытался найти выход из поло-жения. Он двигался в том же направлении, что и Э. Юнгер, который в послевоенной эссеистике искал путей преодоления нигилизма35. Новую опору Фридриху Георгу удалось обрести в возвращении к грекам. Однако, в отличие, скажем, от Хайдеггера, исходной точкой для него стала не мысль досокра- тиков, а фигуры греческой мифологии. В 1947 г., спустя год после выхода в свет «Совершенства тех-ники», появляется трилогия «Греческие мифы», включающая части «Титаны» (1944), «Греческие боги» (1943) и «Герои» (1947). Таким образом, обе книги можно рассматривать как дополняющие друг друга части одного большого плана: осмыслить си¬туацию человека «между мифом и машиной»36.
«С началом соположен конец, а конец снова по-лагает из себя начало. Быть может, мы повторяем мифические ситуации, не осознавая этого повторе¬ния. В эпоху титанизма мы забыли, как часто он уже был преодолен. Сегодня, в поворотной точке мысли, в состоянии неизвестности, которое неиз¬менно следует за прогрессом точного научного зна¬ния, в кульминационной точке процесса организа¬ции и связанной с ним беззащитности человека, за¬явленная тема способна принести двойную пользу читателю. А именно, он может применить прошлое к настоящему, а настоящее — к прошлому»37. Да¬лее Юнгер спрашивает: «Но можем ли мы искать наше собственное начало в другом?» Для него оче¬видно, что собственное раскрывается через другое, и прошлое обретает собственные черты лишь стано¬вясь настоящим.
Мифология не несет для него ни научного, ни ал-легорического смысла. Юнгер не накладывает на мифы заранее заготовленные антропологические схемы, а стремится непосредственно приблизиться к своему предмету. Так возникает поэтическое тол-кование мифического образа, предстающего во всей своей пластичности и жизненности. В центре вни-мания толкователя мифов, с одной стороны, борьба богов и титанов, с другой — фигура Великого Пана, дополняющая отношение ясного Аполлона и таин-ственного Диониса.
Титаны непосредственно связаны с техникой.
«Начала техниики имеют титанический исток». Титанам хорошо среди шума и стука молотков, в «кузнях и мастерских, где работает металлургичес¬кий дух»38. Кроме того, в титанах есть связь со сти¬хийной творческой природой, что обнаруживается в Океане. «Титаны суть повелители элементарных сил и явлений, однако им не дано свободно взирать на их воздействия. Они всегда следуют движению этих сил и проявляют его, не имея возможности от него освободиться. Они сыновья Геи, от которой им не уйти. Они не в состоянии оторваться от основы, от которой они происходят. За ними — тьма, и ког¬да они выступают на свет, кажется, будто они выс¬тупают прямо из ночи»39.
В Прометее «искусственное и насильственное» титаническое начало достигает своего наиболее со-вершенного выражения. Прообраз homo faber, Про-метей является богом рабочих, планов и мастерс¬ких. Он сам — рабочий, который направляет все свои силы на достижение господства, высшего вла-дычества. Он нарушает нескончаемый круг станов-ления и выступает как создатель и провозвестник нового.
В борьбу олимпийских богов с титанами вступа¬ют Дионис и Пан. И если первый связан с титанами родственными узами, то в фигуре второго титани-ческая сущность встречает свою полную противопо-ложность. Фаллическому богу чужды всякие уси¬лия и нужда. Он — «праздный мусический бог», бог зрелости и избытка, танцующий под небом Арка¬дии. Где место обитания Пана? Границы его земли пролегают там, где кончается возделанная пашня Деметры и начинается пажить пастухов. Но все же подлинное его царство — «пустошь» (Wildnis). Пу-стошь — не строгое понятие, а скорее, мифо-поэти- ческий образ. К нему неизменно подводит не толь¬ко поэзия, но и философия Ф. Г. Юнгера. Потому, отвечая на вопрос: «Что такое пустошь?», мы сразу оказываемся в самой сердцевине его мысли.
«Пустошь есть прежде всего необозначенное, не-названное. Она неподвластна человеку, не находит¬ся в собственности человека, она необмерена, в ней не оставляют зарубок. Это бесполезная земля, по¬скольку там не действуют законы человеческого хо¬зяйства. В ней нет истории, и с ней нас не связыва¬ют никакие воспоминания. Она разрастается поми¬мо нашей воли и процветает без нашего участия... Все, что растет здесь, ускользает от измерения и вычисления. Здесь нет ни собственности, ни имен, здесь зеленеет, цветет, зреет и увядает безымянная земля. Собственность начинается с имени. Пан — бог, не ведающий собственности, и потому он не признает и не защищает ее. Имена суть то, посред¬ством чего человек обозначает и отграничивает су¬ществующее, посредством чего он присваивает его себе. Пан не дает имен; дают имена герои, первыми проходящие через дикую землю»40. Отсутствие че¬ловеческих границ впервые делает возможным на¬стоящую собственность. В пустоши все хранится в своем собственном. Поэтому Пана Юнгер характе¬ризует не как «собственника»-хозяина, а как стран¬ника, обходящего и тем самым оберегающего пус¬тошь. Пустошь понимается как невозделанная мать-земля, без которой не было бы царства Демет¬ры — ни поля, ни сада, то есть всей культуры. Ста¬ло быть, пустоши «принадлежит начало и конец», вся история с ее правом, законами и нравами про¬исходит из ее «священного» истока. Об этом Юнгер напоминает словами поэта, которого он слушал осо¬бенно внимательно:
Vor allem, da/3 man schone Der Wildnis, gottlichgebaut Im reinen Gesetze, woher Es haben die Kinder Des Gotts...
Так, «богоустроенная» пустошь скрывает в себе чи-стый закон, первомеру всякого человеческого уст-роения. Отсюда проистекает требование щажения. Однако человек не щадит пустошь и опустошает ее. О нем нельзя сказать:
Siifi ists zu irren In heiliger Wildnis.
Сладко блуждать В священной пустоши.
Но эти слова можно отнести к танцующему и игра-ющему Пану. Пан находится вне времени и станов-ления. Его праздность божественна, как божествен¬но его безумие и веселость. Он не ведает ни недостат¬ка ни нужды. Оттого человек, связанный с разме¬ренным временем и пространством, сталкиваясь с богом, ощущает на себе нечто пленяющее и в то же время чуждое и страшное. Ему чужды вид и глаза бога, останавливающиеся на нем. Оттого человека охватывают панический страх и паническая весе-лость. Так, для самого Юнгера встреча с Паном ока-зывается решающей. Для него в этом опыте сокрыт единственный ключ, выводящий из ситуации ниги-лизма в мир избытка и полноты. Опустошающее движение нигилизма прекращается в пустоши. Так, в «скудную эпоху» Юнгер становится паническим поэтом, певцом пустоши.
Идущий через лес странник встречается с Паном. Но для того, кто приходит из вторично размеренно¬го пространства имен и закона, пустошь оказывает¬ся местом блуждания. Вот настроение человека, заб-лудившегося в лесу пустоши, из стихотворения « Блуждание »41:
Ich verirrte mich im weiten Walde,
Fand den Weg nicht, der ins Freie fiihrte,
Ging den Holzweg, der im Holze endet,
Ging im Kreise durch die Waldreviere.
Привычная линия внезапно превращается в круг. В лесу не оказывается торных дорог и знаков, все предоставлено самому себе. Привыкший к разме-ренным пространству и времени (топологии и хро-нологии) человек блуждает среди чужого и незна-комого. Ему не хватает сил узнать здесь свое и рас-слышать собственный язык.
Но есть в лесу дороги, прокладываемые лесника¬ми, Holzwege, обрывающиеся в глубине леса. Разу¬меется, здесь нельзя не услышать одного важного созвучия. «Holzwege» — так называется сборник Мартина Хайдеггера, вышедший в 1950 г. В предис¬ловии название истолковывается так: «Holzwe¬ge» — это лесные тропы, «поросшие травой и вне¬запно обрывающиеся в нехоженном». «Нехожен- ное» для Хайдеггера — это область нетронутого, непродуманного, однако не в смысле «еще не». Дру-гую возможность приблизиться к пустоши дает из-вестная цитата из воспоминаний Карла Фридриха фон Вейцзеккера, где он рассказывает об одной бе-седе с Хайдеггером: «Однажды он повел меня по лес¬
ной дороге, которая сходила на нет и оборвалась по¬среди леса в месте, где из-под густого мха проступа-ла вода. Я сказал: „Дорога кончается". Он хитро взглянул на меня: „Это лесная тропа. Она ведет к ис-точникам. В книжку я это, конечно, не вписал**»42.
«Пустошь» и «лесные тропы» — имена, обозна-чающие один и тот же опыт мысли. К теме «пусто¬ши» Ф. Г. Юнгер впервые обращается в своей по¬эзии: как «правящая мать» она воспевается в гек¬заметрических строках стихотворения «К пусто¬ши» (1934). В «Греческих богах» (1943) она именуется уже «землей Пана» и получает более раз¬вернутое толкование. В таком виде тема «пустоши» откликается в хайдеггеровских размышлениях кон¬ца 30-х — начала 40-х гг., прошедших под знаком поиска неторных путей мысли. В сборнике «Anteile»43, появившемся в 1950 г. по случаю шес¬тидесятилетнего юбилея М. Хайдеггера, Юнгер пуб¬ликует текст под названием «Пустошь», написан¬ный в форме диалога между Хироном и Паламедом. И уже в нем была наиболее отчетливо обозначена точка пересечения двух мыслителей: «Пустдшь есть потаенностъ, не нуждающаяся в знаке»44.
В 1949 г. выходит большое эссе «Ницше». Мысль Юнгера движется главным образом вокруг двух тем — преодоление нигилизма и возвращение. Уже было сказано о родстве течений «консервативной ре-волюции» и Ницше. Его влияние отчетливо звучит в работах братьев Юнгеров раннего периода творче¬ства (вторая половина 20-х — начало 30-х гг.). Те¬перь, по прошествии полутора десятилетий, фило¬софские прозрения Ницше нисколько не утратили своей режущей актуальности. Однако появились
2—390 33 новые глаза, новый опыт, которые требуют «ново¬го обращения к мыслям Ницше». Именно этот опыт упоминается в конце книги.
Несмотря на то, что эта книга лишь с трудом впи-сывается в исторические рамки «консервативной революции», она несет на себе черты этого особого прочтения Ницше. «Собственно мысль Ницше — это система мысли, в начале которой стоит смерть Бога, в центре — вытекающий из нее нигилизм, а в конце — самопреодоление нигилизма в вечном воз-вращении»48. В этом замечании К. Лёвита не толь¬ко дается некий панорамный взгляд, но и содержит¬ся особая расстановка акцентов, характерная почти для всех философских дискуссий о Ницше в Герма¬нии 30—40-х гг. Разумеется, такой подход изна¬чально несовместим с нелепыми мнениями, низво¬дящими Ницше до уровня мыслительного pendant какого-нибудь Бисмарка или Гитлера46.
В качестве одной из попыток увидеть в наследии Ницше ключ к значительным событиям современно-сти, книга Ф. Г. Юнгера является заметной вехой на пути, отмеченном исследованиями Альфреда Бойм- лера и Гуго Фишера и двумя книгами Карла Лёви¬та47. Их объединяет позиция принятия философии Ницше «в целом», без выборочного и фрагментарно¬го прочтения («принятие всерьез», по выражению А. Молера). При всей условности этого противопос-тавления здесь нельзя не заметить весьма большой разницы между книгами этих авторов и объемным исследованием К. Ясперса «Ницше. Введение в его философствование»48, в котором автор с присущим экзистенциализму пафосом полемически определя¬ет свою задачу так: «становление самим собой в ходе усвоения Ницше». При этом читатель, не попадая в зависимость от «упрощенных требований и положе-ний», должен обрести «путь к подлинной простоте истины», вступая в «свободный от недоразумений диалог с Ницше» и самоутверждаясь в нем. Остает¬ся спросить: с каким арсеналом вступают в борьбу за Ницше другие — чем-то похожие, но все же очень разные — авторы, не исключая и Хайдеггера4Э?
Исследование А. Боймлера «Ницше, философ и политик» — яркий документ рассматриваемой эпо¬хи, представляющий собой попытку включить Ф. Ницше в «немецкое движение». Здесь Ницше рассматривается наряду с Кантом и Гегелем как мыслитель европейского ранга, одна из централь¬ных фигур «немецкой истории духа»50. Две точки зрения, два аспекта «философа» и «политика», по замыслу автора, не являются некими произвольны¬ми срезами, а призваны дать исходные точки для «методической интерпретации феномена Ницше в целом». И если в разделе о философии Боймлер представляет теорию познания и метафизику Ниц¬ше под углом зрения «воли к власти», то в разделе о политике он предлагает рассматривать Ницше в широком философско-историческом контексте — не как практического политика, а как предвестника великого кризиса, мировой войны, явившейся су¬дом для уходящей бюргерской эпохи.
В книгах К. Лёвита «Философия вечного возвра-щения того же самого» и «От Гегеля к Ницше», при всем их отличии от интерпретаций Боймлера, лег¬ко обнаружить ту же самую точку притяжения. В центре внимания Левита — предсказания Ницше о будущем Европы. Ницше — первый и последний решительный философ и критик нашей эпохи, «столь же своевременный, как и несвоевременный», и потому остающийся последним «почитателем веч¬ности». «Судьба Европы»51. Как великий толкова¬тель XIX века Ницше продумывает переход к XX веку. Но одновременно из него говорит нечто несов¬ременное (несвоевременное) — «ринг бытия», само- движущийся круг, в котором нет ни начала ни кон¬ца, ни прогресса ни регресса. Последняя воля Ниц¬ше состоит в том, чтобы вернуть человека обратно в вечно повторяющуюся игру, в которую, как дитя, «бесцельно» играет с самим собой весь физический мир. Лёвит развертывает систематическое истолко-вание философии Ницше как учения о вечном воз-вращении. В нем должно совершится «самопреодо- ление нигилизма» современного человеческого су-ществования через обретение естественного мира, к которому принадлежит также и человек и без кото-рого он не мог бы быть.
В двухтомник М. Хайдеггера «Ницше», издан¬ный только в 1961 г., вошли его лекции и статьи 1936—1940 гг. Несмотря на то, что эта книга стоит в стороне как от «консервативно-революционного», так и экзистенциалистского толкования, в ней про-свечивает та же захваченность «делом Ницше». В соответствии со своей концепцией истории фило-софии («метафизика как история бытия»), Хайдег¬гер обозначает философию Ницше как «конец ме-тафизики». Учение о «воле к власти» является ме-тафизикой субъективности. Осмысление бытия как ценности впервые делает возможным обесценива¬ние ценностей, то есть нигилизм. Поэтому очевид¬но, что «ницшевское понятие нигилизма само явля¬ется нигилистическим понятием», ибо Ницше доду¬мывает до конца западноевропейскую метафизику. Однако для Хайдеггера существенно, что обретение нового опыта мысли («другое начало») может про¬изойти лишь через продумывание метафизики Ниц¬ше, через Aus-einander-setzung, подразумевающее столкновение и размежевание.
Таким образом, из нашего беглого обзора выри-совываются характерные детали отношения к Ниц¬ше в немецкой философской мысли 30—40-х гг. Для всех авторов исходная точка одна: Ницше точ¬ный сейсмограф эпохи, фиксирующий кризис и тем самым открывающий возможность осмысления. В Ницше со всей ясностью увидели свое, родное, и этот опыт сыграл решающую роль. Отсюда выкри-сталлизовались и основные темы для размышле¬ний — «воля к власти», «нигилизм», «вечное воз-вращение».
Итак, книга Ф. Г. Юнгера для него самого явля¬ется «плодом нового обращения к мыслям Ницше». Наряду с второстепенной задачей освобождения от предрассудков и нападок, в работе четко вырисовы-вается основная задача: «исследовать положение, в котором мы находимся». Иными словами, речь идет о самопознании или самоузнавании, и Ницше как никто другой способен в этом помочь.
Книга о Ницше, безусловно, продолжает линию размышлений, ведущую от «Совершенства техни¬ки» к «Греческим мифам». И лейтмотивом здесь по- прежнему остается преодоление нигилизма. В главе «Воля к власти», наиболее объемной из всех, Юнгер фиксирует наличие в современности всех симптомов нигилизма. Он пытается найти то, что роднит опыт современного человека с опытом Ницше, и тем са¬мым пролить свет на ситуацию современности. Его диагноз таков: «Нигилизм не позади нас, но мы на¬ходимся внутри него. Однако в то же время мы заня¬ты работой по его преодолению. Мы находим вспо-могательные средства против него. Мы исцеляем себя посреди уничтожения. И катастрофы подтал¬кивают нас вперед». В эпоху скудости и бездомнос¬ти духа, посреди неудержимого стремления прогрес¬са и опустошающего господства технических форм, Юнгер стремится к полноте и избытку. Он ищет вы¬хода из бедственности положения (Unheil) и «исце¬ления» (Heil). Исцеление же возможно лишь как обретение опыта целого, то есть спасение. Оттого для Юнгера неприемлема экзистенциальная позиция отчаяния (раздвоения, Verzweiflung), обосновываю¬щая «открытость» человеческого бытия перед ли¬цом неизвестного будущего. В несокрытости, непо- таенности современной эпохи человек неминуемо начинает испытывать чувство неуютности мира и опасности, перед ним постоянно встает необходи¬мость решения (Entschlossenheit). Так, все более на¬стойчиво возникает вопрос о возвращении к «новой потаенности» (Geborgenheit)52; и в связи с ним от-четливо формулируется задача обретения новой на-дежности (Sicherheit): «Лишь там, где основа колеб-лется, возникает основа, и лишь ненадежным пове-ряется надежность человека» (из предисловия к поэтическому сборнику 1947 г. «Хижина посреди серебристого чертополоха»)53. В своем поиске цело¬го и спасения Юнгер, безусловно, был близок Хай¬деггеру, для которого были столь же значимы слова Гёльдерлина:
Wo aber Gefahr ist,
Wachst das Rettende auch.
Но там, где опасность, Вырастает и спасительное.
Иной опыт времени, противоположный экзистен-циальному сознанию времени, наиболее полно пред-ставлен в поэзии Юнгера этих лет54. В ней воспева-ется то, что можно назвать «циклическим време¬нем», текущим по замкнутому кругу и вовлекаю¬щим человека в природную смену дня и ночи и времен года. Новая потаенность оказывается воз-вращающейся к себе вновь и вновь жизнью. «Воз-вращение» (Wiederkehr) наиболее полно открывает себя в непрестанном круговороте водной стихии:
Es dreht sich das Wasser In silbernem Kranz.
Nie endet der Kreis,
Nie endet der Tanz.
Hinauf, hinab In ewigem Gang Gehen die Wasser,
Geht der Gesang (278).
Кружатся струи вод В серебряном венце.
И нескончаем круг,
И нескончаем танец.
Вверх, вниз В вечном течении Движутся воды,
Движется песня.
Настроение этих строф — опьянение праздника и танца. Праздничность с ее безмятежным сознани¬ем избытка (Mufie) предстает перед человеком, по-груженным в заботу и нужду, как божественный дар. И божественное, в свою очередь, почитается в возвращении праздника. В движении танца, сти-хотворения и песни, принадлежащих к самому су-ществу праздника, человек способен почувствовать новое, ритмическое время. Для Юнгера ритм вооб¬ще неотделим от возвращения, символом которого является змея, обновляющаяся и сбрасывающая свою кожу.
Das Lied der Schlange
Kehrt immer wieder... (271)
Песня змеи
Возвращается вновь и вновь...
В книге «Ритм и язык в немецком стихосложении» (1952), непосредственно следующей за «Ницше», темы пустоши, возвращения и ритма соприкасают¬ся друг с другом. «Ритм в самом широком смысле возвращения — это внерассудочное и внеязыковое. В отношении ритма к языку... возвращение являет¬ся возникновением пути на беспутье, дороги в не-проторенном пространстве. Всякое понимание при-вязано к этому возникновению пути; постоянно воз-никающий язык должен обязательно включать его, если действительно хочет быть языком. Как путь язык существует только на беспутье. Создавая себе этот путь, он проторяет дорогу в непроторенном про-странстве. Беспутье мы можем назвать пусто¬шью»55. Стало быть, ритм как возвращение присут¬ствует всегда, его надо услышать и, не стараясь удержать, предоставить ему свободу. Поэт наделен этим даром слышать, и он отдается совершенному движению, не знающему ни начала, ни конца и по¬тому уходящему в молчание. Он вступает в танец, начинает песнь, в которых ему является совершен¬ная фигура круга:
Dies ist immer noch mein Jahresgang,
Dies ist meines Kreises Bewegung,
Kyklos! Kyklos!
Ich komme und gehe wieder,
Und ich komme noch einmal, denn suss ist’s,
Sich im Tanze zu drehen.
Ich lausche erst, lausche und singe dann.
Dem Gesang geht das Schweigen voraus,
Und das Schweigen beendet ihn.
Dieses Lied ist voll von Vergessenem,
Das immer da ist.
Ein Pflanzer bin ich.
Ich habe das Schweigen gepflanzt,
Wie man Raum pflanzt zwischen den Samen, Raurn fHr das Licht und das Wachstum (271).
Вот, все еще длится мой год,
Вот, вращается мой круг,
Kyklos! Kyklos!
Я прихожу и иду вновь,
И прихожу еще раз, ибо сладко Кружиться в танце.
Прислушаюсь сперва, прислушаюсь и запою. Прежде песни — молчание,
И молчание же завершает ее.
Песнь эта исполнена забытого.
Которое всегда тут.
Я садовник.
Я насадил молчание,
Как сеют простор меж семян,
Простор для света и роста.
«Избыток и праздный ум суть одно». Такими сло-вами Ф. Г. Юнгер описал те великие дары, которые таит в себе ритм возвращения. Если слышать его,
он щедро наделяет человека праздничностью, весе-лостью и легкостью. Возвращение для Юнгера не-сводимо к психологии. Как и Ницше, он усматри¬вает в нем сущностную связь с мироустройством. Однако сама формулировка концепции «вечного возвращения того же самого» («die ewige Wieder- kunft des Gleichen») подвергается критике. Излагая Ницше, Юнгер отмечает известные черты автома¬тизма, которыми наделяется «вечное возвраще¬ние» . Ницше так и не смог окончательно избавить¬ся от ньютоновского представления о пространстве и времени, и потому прошел мимо превращения, трагического преображения Диониса.
Глава «Вечное возвращени» обрывается на сло¬вах: «Учение о вечном возвращении не курьез и не может рассматриваться или быть устранено в каче¬стве такового. Глубочайшие мыслители и простые люди всегда считались с этим учением, его привер¬женцами была большая часть человечества. Разоб¬раться с ним, продолжить его — задача, для осуще¬ствления которой не сделано еще ничего».
Через несколько лет в важной философской кни¬ге «Память и воспоминание» (1957) Юнгер попы¬тался «разобраться» с возвращением. Прежде все¬го, Wiederkehr — не то же самое, что Wiederkunft в учении Ницше, ибо последнее все же включает в себя некую закономерность. Юнгер не видит здесь той грациозной легкости, к которой он стремится в своих стихах. Ницше не идет дальше воспроизведе¬ния подобного; так оно оказывается обременитель¬ным и несет на себе печать amor fati. «Поскольку сама эта закономерность уже является чем-то воз¬вращающимся, то очевидно, что учение о вечном возвращении как исходит из возвращения, так и превосходит всякое возвращение. Оно трансценден- тно, поскольку перешагивает границы всякого воз¬можного опыта, но в то же время оно имманентно, поскольку не предполагает независимой от мира причины. Имманентность возвращения возвышает¬ся до трансцендентного вечного возвращения того же самого»56.
Совсем в другом свете возвращение является в связи с праздником, когда само возвращение, повто¬рение события есть праздник57. Для того, чтобы рас¬крыть смысл возвращения, Юнгер прибегает к фе-номенологии памяти и воспоминания. Благодаря ей он фиксирует: возвращением определяется строение мира, в котором мы обнаруживаем себя. То, что не¬что было, и то, что мы узнаем, что оно было, опре¬деляет строение нашего познания, наше узнавание. «Мы исходим из восприятия, из восприятия отдель¬ных возвращений. Последние даны нам лишь как нечто помысленное или вспомненное. Все помыс- ленное и вспомненное, то есть все возвращающее¬ся, было в сохранности (in Verwahrung), было в заб¬вении... Коль скоро нечто возвращающееся было в забвении, то не была ли в длительном забвении и сама сущность возвращения? Может ли вообще воз¬вращаться и быть возвращающимся сущность воз¬вращения? Не должна ли она раствориться в этих возвращениях? Вспоминая, мы находимся в том, что можно назвать внутренним основанием возвра¬щения, однако даже оно не открывает нам сущнос¬ти возвращения... Однако коль скоро возвращается все, каждое движение, то есть все становится по- мысленным и вспомненным, то значит ли это, что не возвращается лишь сущность возвращения, лишь она одна остается непомысленным, невспом- ненным?» 58. Так, благодаря внимательному прочте¬нию Ницше, Юнгер узнает новое начало. Исцеление может произойти лишь там, где еще остается опыт сокрытия и забвения. Поскольку забвение тесно со¬пряжено с возвращением, постольку возвращающе¬еся — помысленный и вспомненный мир — в глу¬бинной своей основе всегда пребывает в сохраннос¬ти. Так, из нового начала впервые вырастает одно большое задание. «Возвращение — вот то, что меньше всего продумано в самом мышлении»59.
С начала 50-х гг. внимание Ф. Г. Юнгера все боль¬ше привлекает тема отношения языка и мышления. В 1953 г. Баварская академия изящных искусств организовала чтения под названием «Искусства в техническую эпоху». Они явились значимым собы¬тием философской жизни Германии послевоенной поры. Вернер Гейзенберг прочитал доклад «Карти¬на природы в современной физике», Мартин Хай¬деггер говорил на тему «Вопрос о технике». Среди главных участников чтений были Эрнст и Фридрих Георг Юнгеры. Последний выступил с докладом «Язык и исчисление». Он показал, как можно от¬граничить универсальный язык науки от естествен¬ного языка. «Исчисление — это ключ, язык — нет», потому что не предназначен для расшифровки. Язык не является ни логическим образованием, ни инструментом, потому что ускользает от всяких по¬пыток распоряжаться им. Свои работы о языке Юн¬гер впервые объединил в сборнике «Язык и мыш¬ление» (1962).
В 50—60-е гг. Юнгер выпустил несколько книг рассказов, две книги воспоминаний, сборники сти¬хов и наряду с ними — перевод «Одиссеи». За вклад в немецкую литературу его неоднократно почтили премиями и наградами:
1950 г. — Литературная премия Баварской ака-демии изящных искусств;
1953 г. — Премия им. Иммерманна города Дюс-сельдорф;
1955 г. — Боденская премия города Иберлинген;
1956 г. — Литературная премия Федерального союза немецкой промышленности;
1958 г. — Премия им. Вильгельма Рабе города Брауншвейг; почетный доктор Фрайбургского уни-верситета;
1960 г. — Большая премия в области искусства земли Северный Рейн-Вестфалия;
1963 г. — Большой крест за заслуги перед Феде-ративной Республикой Германия.
В последнее десятилетие Юнгер много путеше-ствовал: Ближний Восток, Шпицберген, Гренлан¬дия; останавливался в качестве почетного гостя на Villa Massimo в Риме. В начале 1970-х гг. вместе с Максом Химмельхебером было предпринято изда¬ние журнала под названием «Scheidewege» («Пере¬путья»). 20 июля 1977 г. Фридрих Георг Юнгер умер в Иберлингене, где прожил почти 40 лет. В сле¬дующем году усилиями вдовы Цитты Юнгер вышел первый том собрания сочинений.
Ф. Г. Юнгер не принадлежит к числу знаменитых немецких мыслителей. А регулярные переиздания основных произведений автора в Германии, предла-гаемые книголюбам, мало говорят о том, читают его или нет. Перевод книги «Ницше» впервые представ-ляет философскую эссеистику Юнгера на русском языке. И поскольку любые обоснования актуально¬сти той или иной книги, как правило, редко воспри-нимаются всерьез, если сама книга не вызывает ин-тереса, то единственно оправданным в этой ситуа¬ции будет простое приглашение к чтению.
Во время работы над переводом осенью — зимой 1999 г. в Германии мне стало известно о планах «Vittorio Klosterraann» переиздать «Ницше». Тог¬да же профессор философии Тюбингенского универ¬ситета Гюнтер Фигаль, узнав о моем желании опуб¬ликовать русский перевод этого эссе, любезно пред¬ложил рукопись своего послесловия к готовящему¬ся переизданию. Пользуясь случаем, я выражаю профессору Фигалю благодарность за предоставлен¬ный текст, а также важные советы и замечания.
Перевод выполнен по первому изданию: Jiin- gerF.G. Nietzsche. Frankfurt а. М.: Klostermann, 1949. 172 S. Второе издание вышло в 2000 г. с пос¬лесловием Г. Фигаля: Nietzsche. 2., unveranderte Auflage. Mit einem Nachwort von Giinter Figal. Frankfurt a. М.: Klostermann, 2000. 178 S.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: