XII ПРОРОК ДЕКАДАНСА

Время: 14-01-2013, 16:30 Просмотров: 860 Автор: antonin
    
XII ПРОРОК ДЕКАДАНСА
«Я,— писал Шопенгауэр в одной из своих ру¬кописей («Spicilegia»),— шире распахнул заве¬су истины, чем кто-либо из смертных до меня. Но я хотел бы видеть того, кто мог бы похва¬литься более ничтожными современниками, чем те, среди которых я жил». А другая его ру¬копись («Pandectae») гласит: «Мое время и я не соответствуют друг другу — это ясно». А в «О воле в природе»: «Я могу только нахо¬дить себе утешение в том, что я человек не свое¬го времени» (5, III, 94). Он уподоблял себя часам, которые показывают время, не соответст¬вующее тому, которое показывают все городские часы и по которым жители города настраивают свои часы.
На ниве классической немецкой философии его пессимистическое брюзжание против интеллек¬туализма, полиморфный иррационализм, апока¬липсический нигилизм, по существу чуждая гуманизму негативная этика безучастного «со-страдания», по его собственному выражению, «катафронантропия» (человеконенавистничест¬во) были зловредными сорняками. И нет ничего удивительного в полном пренебрежении к его философии современных ему передовых мысли¬телей. На фоне развития диалектической логики его «дьявольская» мировая воля выглядела тем¬ным пятном, звучала режущим слух диссо-нансом.
Сам он чувствовал себя героическим бунта¬рем, восставшим против «пошлости» наукообраз¬ной философии. По его выражению (заимство¬ванному из знаменитого антирелигиозного памфлета позднего средневековья «De tribus impositoribus» — «О трех обманщиках»: Моисее, Иисусе и Магомете), Фихте, Шеллинг и Гегель были «тремя обманщиками», создавшими ду¬ховную атмосферу, в которой он был подобен чуждым жителям Земли пришельцам с Луны, его философия «не нашла ни успеха, ни привер¬женцев, мало того — была совершенно игнориро¬вана, оставлена в тени и, по возможности, заду¬шена» (7, III, 594—596).
Но нужду Шопенгауэр превращал в доброде¬тель. Кто — его век или он — «выиграет процесс перед судом потомства?» — не вызывало у него никаких сомнений. Он был твердо уверен, что «придет поколение, которое будет радостно одобрять каждую мою строчку» (письмо Ф. А. Брокгаузу от 17.V.1843), что творения его предназначены не для настоящего, а для бу¬дущего, что настанет день возмездия, наступит время, когда того, кто не знает его мнения по любому вопросу, будут презирать как не¬вежду.
Как мы уже знаем, после поражения револю¬ции 1848 г. и торжества реакции в безотрадной философской участи Шопенгауэра сверкнул луч надежды. Если ни Гегель, ни сменивший его
Шеллинг никогда даже не упоминали о нем, то теперь оживились безвестные экстравагантные приверженцы, избравшие Шопенгауэра своим кумиром. Его «апостолами» и «евангелистами», как титуловал их сам Шопенгауэр, были по¬чему-то преимущественно юристы (Доргут, Беккер, фон-Досс, Гвиннер) и отдельные зау-рядные философы-самоучки (Фрауенштедт, Ашер).
По мере того как угасала классическая немецкая философия, оттесняемая реакционной идеологией, «обреченный на смерть профессора¬ми философии человек снова воскрес к их вяще¬му переполоху» (7, III, 596). В полном противо¬речии со своей философией Шопенгауэр превра¬тился не из «нечто» в «ничто», а как раз наоборот (совсем по Гегелю) — из «ничто» в философское «Нечто».
Позднее его первым влиятельным эпигоном был Эдуард фон Гартман, эклектически разба¬вивший шопенгауэрианство гегельянскими и шеллингианскими приправами. В его метафизике бессознательного, пессимистических и волюнта¬ристических разглагольствованиях, в его «само- преодолении» христианства религией будущего доминируют шопенгауэровские мотивы.
Значительное влияние оказала философия Шопенгауэра на молодого Ницше. Его «Шопен¬гауэр как воспитатель» — непосредственное тому свидетельство. Уже в его ранней работе «Рожде¬ние трагедии из духа музыки» (1872 г.) явст¬венно выражено шопенгауэрианское умонастрое¬ние. Да и в последующем развитии его филосо¬фии сохранилась волюнтаристическая доминанта, пессимистическая тенденция, нигилизм, равно как и противопоставление интуитивного созер¬цания научному познанию. А разве его «По ту сторону добра и зла», «Антихрист», «Сумерки божков» («Gotzendammerung») не гиперболы шопенгауэрианства?
К концу XX в., со вступлением капитализма в русло империализма, внедрение шопенгауэри- анских тенденций в буржуазную философию все более возрастает, приобретая разнообразные формы в различных идеалистических течениях. Наступает «шопенгауэровский ренессанс». В но¬вейшее время «знать Шопенгауэра, рассуждать о воле и выдавать себя за пессимиста стало среди образованных людей признаком хорошего тона» (52, 105). В любом учебнике, в каждом курсе новой философии вы найдете теперь если не отдельную главу, то по крайней мере специаль¬ный параграф о Шопенгауэре. В своей фунда¬ментальной «Истории новой философии» Ку- но Фишер уделил Шопенгауэру целый том (600 страниц). «Он стал классиком философии, всячески превозносимым, хотя все еще мало чи¬таемым... И все же он принадлежит не только истории, ибо и по сей день это все еще живой символ подлинной гуманности (!)... Хотя его философское учение и превзойдено его привер¬женцами»,— заключает в 1960 г. свою книгу «А. Шопенгауэр. Сто лет спустя» швейцарский философ Ганс Вольф (там же, 108). Переводы его сочинений изданы на многих (притом не только европейских, но и на арабском, еврей¬ском, японском, корейском) языках . Философ¬ская литература о нем необъятна.
30 октября 1911 г. во Франкфурте-на-Майне Паулем Дейсеном было основано международ¬ное «Шопенгауэровское общество», а год спустя начал выходить издаваемый этим обществом «Шопенгауэровский ежегодник», публикуемый и поныне. Созываются международные конгрессы этого общества: в 1955 г.— на тему «Шопенгау¬эр и современность»; в 1960 г. широко отмеча¬лось, как на специальном конгрессе, так и в пе¬чати, столетие со дня его смерти, а конгресс 1961 г. был посвящен пятидесятилетию Общест¬ва. Темой этого конгресса было: «Шопенгауэр и экзистенциализм». Во главе Шопенгауэровско¬го общества около сорока лет стоит франк¬фуртский философ Артур Хюбшер, всю свою жизнь и деятельность посвятивший культу лич¬ности и творчества своего земляка: архив, музей, биография Шопенгауэра, нескончаемые статьи о нем, переиздания Собрания сочинений, редакти¬рование «Ежегодника», организация конгрес¬сов — его неустанная забота.
Но разностороннее влияние философии Шо¬пенгауэра, равнение на Шопенгауэра посмертно получило широкое распространение далеко за пределами сравнительно узкого круга ортодок¬сальных его адептов. В сборнике под вырази¬тельным заглавием «Kreise urn Schopenhauer» («Вокруг Шопенгауэра») известный неогегелья¬нец Герман Глокнер констатирует, что «самые влиятельные и глубокомысленные личности двух последних десятилетий XIX века не могли укло¬ниться от характерных настроений его (Шопен¬гауэра) учения» (43, 17). Хюбшер в полном соответствии с действительностью заявляет, что философия Шопенгауэра, утверждающая перво¬основой всего сущего «слепую, неразумную, бес-цельную волю», после него (речь идет, разумеет¬ся, о буржуазной, идеалистической философии.— Б. Б.) «стала развиваться в минорном аккорде в познании смерти и в осознании жизненного страдания и скорби...» (47, XLVIII, 22). Это слова из его статьи «Философия атомного ве¬ка», написанной двадцать лет спустя после взрыва первой атомной бомбы, якобы доказав¬шей дальновидность «апокалипсических предви¬дений» Шопенгауэра и «ставящей под вопрос самую возможность дальнейшего сохранения су¬ществования человечества» (47, XLVIII, 11).
Беспросветный пессимизм, глубочайшая без-надежность и бесперспективность все глубже пропитывала и пропитывает буржуазную фило¬софию. Все настойчивее и решительнее она внедряла и продолжает внедрять иррационализм как единственную адекватную бытию форму по¬знания. Современник Шопенгауэра, Сёрен Кьеркегор, отметил в своем «Дневнике», что во-преки полному расхождению в выводах их взгля¬ды во многих отношениях сходятся. Concordia discors (разногласное согласие), сказал бы Го¬раций. Кьеркегор направил свой иррационализм и отчаяние в сторону мистических миражей, Шо¬пенгауэр же был провозвестником торжествую¬щего нигилизма. Его учение стало в буржуазной философии эпидемическим вирусом неисцелимо¬го вырождения рациональной научной теории и прогрессивной общественной практики.
В определенном смысле Шопенгауэр «опередил свой век». Его философия (которую правиль¬нее было бы назвать мизософией) послужила источником — прямым или косвенным, созна¬тельным или бессознательным — самых разнооб¬разных идеологических течений эпохи загниваю¬щего капитализма.
Самым ярким проявлением шопенгауэровской конфронтации интуиции рассудочному познанию стал получивший огромное влияние в идеалисти¬ческой философии первой половины нашего века метафизический интуитивизм А. Бергсона, исхо¬дящий из инстинкта и противопоставляемый не¬совершенству понятийного мышления. Противо¬положность между интуитивным и отвлеченным, или рефлективным, знанием является сущест¬венной чертой философии Шопенгауэра. «Моя метафизика,— заявлял он,— это изложенное в отчетливых понятиях знание, почерпнутое из интуиции...» (5, II, 180). Его утверждение: «Всякая истина и всякая мудрость в конце кон¬цов лежит в интуиции» (5, II, 68)—может слу¬жить эпиграфом к сочинениям Бергсона. А раз¬ве «философия жизни» Дильтея, основанная на методологии «эмпатии» (вчувствования), не бы¬ла эхом шопенгауэровского иррационализма, ан¬тиинтеллектуализма? А в «фикционализме» Файхингера не звучат ли нигилистические мо¬тивы гносеологии «Мира как представления»? А фрейдизм, поныне не утративший своего влия¬ния, не вдохновлялся ли шопенгауэровской бес¬сознательной волей как перводвигателем всего сущего? Разве «libido» Фрейда не отголосок волюнтаризма и пессимизма? «Мы, — писал Фрейд,— открыто направили свой путь по сто¬пам шопенгауэровской философии» (35, 47). А что служит вектором столь модной «философ¬ской антропологии»? «Издревле,— писал Шо¬пенгауэр,— говорили о человеке, как о мик¬рокосме. Я перевернул это положение и выяснил, что мир — это макроантропос...» (5, II, 669). Нельзя ярче выразить сокровенный дух этого учения. Даже, казалось бы, далекие от шопенгауэрианства направления, несут на себе следы его мизософии. Ведь прагматизм, низводящий объективную истину на уровень лишь практической целесообразности, воспроиз¬водит иррационалистический принцип. Джемс не случайно восторгался интуитивизмом Берг¬сона. А дочитывая знаменитый неопозитивист¬ский «Логико-философский трактат» Л. Витген¬штейна, нельзя не заметить в нем шопенгауэри- анские нотки. Ведь даже полемизирующие с иррационализмом неопозитивисты и лингвисти¬ческие аналитики применяют концепцию Шопен¬гауэра, согласно которой «изучение речи откры¬вает сознанию весь механизм разума, т. е. самое существо логики» (5, I, 89). А разве в «нега¬тивной диалектике» Великого Отказа Маркузе нет крепкого привкуса пессимистического ниги-лизма?
Но основное русло, по которому «в Европе поднималась волна ненависти к разуму», став¬шая поистине тяжелым «недугом культуры» (13, 18 и 21), «климактерией западной духовно¬сти» (по меткому выражению Шпенглера) (30, 399),— это экзистенциалистская философия при всей неоднородности ее вариантов. В своем «Введении в метафизику» (39, 29) Хайдеггер пишет о фантомах современности, преследующих нас безответными вопросами: чего ради? зачем? для чего? Его принцип «заброшенности» чело¬века в мире, да и вся в целом «хайдеггеровская концепция иррационального бытия,— философия социального пессимизма в духе Шопенгауэра» (24, 233). Но, несомненно, никто из экзистен¬циалистов не имеет больше права считать себя душеприказчиком Шопенгауэра, чем автор «Ми¬фа о Сизифе», глашатай «философии абсурда» — Альбер Камю. Нелепость, бессмысленность на¬шего существования, а стало быть, воли к жиз¬ни— этот лейтмотив философии Шопенгауэра не покидает страниц экзистенциалистских пи¬саний. «В каждый момент мы живем при полном сознании маленькой обыденной фразы: «чело¬век смертен». И выбор, который делает каждый из нас в своей жизни и в своем существова¬нии,— это. аутентичный выбор, поскольку он сделан лицом к лицу со смертью» (46, III, 12). Чьи это слова: Артура Шопенгауэра или Жан Поль Сартра? Вся экзистенциалистская филосо¬фия во всех ее разновидностях не что иное, как непримиримая борьба с «иллюзиями» рациона¬лизма и оптимизма, рассеять которые было ос¬новным устремлением всех философских усилий
Шопенгауэра. Никто другой с таким усердием не воспевал пессимизм и неразумие голосом фи¬лософского «разума». Вся идеалистическая фи¬лософия XX века — это хор, первым запевалой которого был не кто иной, как франкфуртский отшельник.
О. Пёггелер задает риторический вопрос: «Ко¬нечно, многие могут спросить, может ли нам Шопенгауэр еще и сегодня что-нибудь сказать,— сегодня, когда мир потрясают революционные мысли, презираемые Шопенгауэром?» (53, 386) — и дает на него положительный ответ. Он категорически отрицает, что от философии Шопенгауэра ведет свой род идеология буржу¬азного декаденса. Нет, уверяет он, Шопенгауэр ставит перед нами решающие вопросы, нисколь¬ко не потерявшие свою актуальность и способст¬вующие рассеянию революционных иллюзий. «Шопенгауэр,— вторит ему П. Гардинер,— по¬мог расчистить путь для огромных изменений, происшедших в подходе к духовной жизни... В его творчестве можно найти проникновение в идеи и проблемы, которые стали в центре вни¬мания в тех областях современной философии, которые заключают раздумья о мышлении и по¬ведении» (36, 304). К чему же приводят эти унаследованные от Шопенгауэра раздумья? Вот что отвечает на это полномочный представитель шопенгауэрианства А. Хюбшер: «Путь, который мы видим перед собой, направлен не прогрес¬сивным развитием разума; он ведет в пропасть, и однажды, возможно уже скоро, покажут себя последние, наихудшие проявления слепой, самое себя раздвояющей, воли — завершат свое дело новые технические и химические оружия унич¬тожения, атомная бомба,— если в последний час люди не придут в себя» (47, XLVIII, 22). Но ведь «прийти в себя» — значит для шопен- гауэрианца отречься от воли к жизни, от воли к борьбе, обречь себя на смирение перед неиз¬бежным, обрести вдохновение в наступающем, непреодолимом ничто.
В своей статье «Уникальная мысль Шопен¬гауэра» известный французский историк фило¬софии Э. Брейэ следующим образом характери¬зует крутой поворот, совершенный Шопенгауэ¬ром в истории философии: «До сих пор сознание было на службе неведомой ему драмы, подобно марионетке, воображающей, будто она действует свободно и не чувствует движущих ее нитей: сделанная для того чтобы служить, она не была способна управлять. Теперь все перевернулось; оно уловило всю драматическую интригу, оно достигает развязки спектакля и прекращает его» (48, I, 587). Марионетка осознает, что она есть, но ведь нити-то ею не обрываются!
Отголоски шопенгауэрианства звучат все громче и сильнее по мере инфляции буржуазной идеологии: «Мышление Шопенгауэра, первона¬чально неглижируемое как слишком банальное, несколько десятилетий позднее снабжало дово¬дами и аргументами самые различные запросы» (48, IV, 1227), притом не только чисто фило¬софские. Философия Шопенгауэра, отмечает Байо в статье «Актуальность Шопенгауэра», «продолжает оказывать в настоящее время свое актуальное воздействие как в области филосо¬фии, так и в области искусства и литературы» (43, 41). Декадентское искусство и литература наших дней все настойчивее и радикальнее осу¬ществляют эстетические заветы Шопенгауэра, противодействуя социальной ответственности художника, всячески стараясь использовать ис¬кусство как средство для увода от общественных интересов, от пробуждения и формирования по¬литических убеждений, от активизации общест¬венной деятельности. Деидеологизация, деполи-тизация, искейпизм стали широко распростра¬ненными и всячески поощряемыми средствами идеологического и политического воздействия реакционных сил на общественное сознание. Наркотическая эстетика Шопенгауэра стала нор¬мативом для широко рекламируемых, отравляю¬щих психику товаров «эстетического» ширпо¬треба.
Было бы нелепым объяснять деградацию, де-морализацию и идеологическое уродство различ¬ных порождений современной буржуазной анти¬культуры тлетворным влиянием философии Шопенгауэра. Но если бы Шопенгауэр воскрес после более чем столетнего пребывания в бла- жестве Нирваны, то, взглянув на охотно поки¬нутый им «безумный, безумный, безумный мир» слепой воли и иллюзорных представлений, он мог бы самодовольно убедиться в том, что его творческие усилия по деформации общественно¬го сознания не пропали даром и играют пред¬назначенную им роль в борьбе против ненавист¬ных ему революционных сил, что прогноз его: «Мое время придет»— сбылся.
* *
*
Невозможно судить о Шопенгауэре, руковод¬ствуясь пословицей: «Скажи мне, кто твои
друзья, и я скажу тебе, кто ты». О нем нужно судить по формуле: «Скажи мне, чей ты враг, и я скажу тебе, кто ты». А количество тех, чьим врагом он был, бесчисленно. Его первым врагом была классическая немецкая философия. Его злейшим врагом были революционные борцы 1848 г. Он был жестоким женоненавистником: целые страницы его «Афоризмов» испещрены злословием о «слабом поле». Он был свирепым антисемитом, возмущавшимся тем, что христи¬анство не отреклось от иудейского Ветхого заве¬та. Англичане — сплошные лицемеры. Главная черта в национальном характере итальянцев — это «совершеннейшее бесстыдство». Истинный характер американской нации — пошлость. А французы? «В других частях света есть обезьяны: в Европе же — французы. Это выхо¬дит на одно» (5, IV, 422). А его родной народ? «Нация, ученая каста которой битых тридцать лет считала за ничто, и даже менее чем за ни-что, мои произведения, не удостаивая их взгля¬дом» (7, III, 521),— это нация, у которой нет ни стыда ни совести. И «я исповедуюсь здесь на случай своей смерти, что я презираю немец¬кую нацию за ее чрезмерную глупость и сты¬жусь своей принадлежности к ней» (5, IV, 356). Он всячески восхвалял свое одиночество, свое отчуждение от «толпы», от окружающей его «черни». «Мизантропия и любовь к одино¬честву— для него — синонимы» (5, IV, 532). Свое презрение к людям он отождествлял со своей гениальностью.
Свое основное произведение Шопенгауэр за¬вершает словами: «...Для тех, у кого воля обра¬тилась вспять и отрицает себя, весь этот наш столь реальный мир со всеми его солнцами и млечными путями — ничто». А что для них — по¬следышей Шопенгауэра — человечество, народ¬ные массы? Что для них общественная деятель-ность, борьба, социальный прогресс, революци¬онное преобразование всего этого «столь реаль¬ного мира»? Ничто. Воля, обратившаяся вспять и отрицающая себя, превращает пассивность, апатию, квиетизм в Абсолют, выступает в аван¬гарде ультраконсерватизма под черным знаме¬нем: «Так было, так будет!»»
* *
*
Я не обнаружил никаких свидетельств того, что Шопенгауэру были знакомы произведения его младших современников — Маркса и Энгель¬са. Но нетрудно представить себе, в какое бе¬шенство привел бы его «Манифест Коммунисти¬ческой партии», как рассвирепел бы он, услышав о том, что призрак коммунизма бродит по Ев¬ропе, какую гневную ненависть вызвал бы у не¬го клич: «Пусть господствующие классы содро¬гаются перед коммунистической революцией».
Энгельс в одном из своих черновиков преди¬словия к «Диалектике природы» писал о Шо¬пенгауэре в 1878 г.: «Среди публики получили... широкое распространение... приноровленные к духовному уровню филистера плоские размыш¬ления Шопенгауэра» (1, 20, 368). Как же так, возмутятся его поклонники: Шопенгауэр — фи¬листер?! Да он же только и делал, что боролся с филистерством! Разве он в своих «Поучениях и правилах», пятой главе «Афоризмов житей¬ской мудрости», не утверждал, что «человек, не имеющий вследствие — нормальной, впро-чем,— ограниченности умственных сил никаких духовных потребностей, называется филисте¬ром...»} Но тут же он разъясняет: «С высшей точки зрения я дал бы понятию филистера та¬кое определение: это — человек, постоянно и с большой серьезностью занятый реальностью, которая в самом деле не реальна...» (8, 40).
А вот что реально, согласно кодексу его запо¬ведей: «...для благоденствия существеннее всего здоровье, а после него средства к жизни, т. е. до¬ход, могущий избавить нас от забот» (8, 53). Но все блага жизни относительны, «лишь день¬ги абсолютное благо, так как они удовлетворяют не одну какую-либо потребность — in concreto, а всякую потребность — in abstracto» (8, 45). Не вздумайте принять это за ироническую ха-рактеристику облика филистера, это — норматив образа жизни, избранного самим автором. По¬слушаем дальше его поучения житейской мудро¬сти: «Скромность — это прекрасное подспорье для болванов; она заставляет человека говорить про себя, что он такой же болван, как и другие» (8, 60). А не болван «имеет непоколебимое внутреннее убеждение в своих непреложных до-стоинствах и особенной ценности» (8, 59). Все¬го важнее — обрести спокойствие, которому вся¬чески способствует замкнутый образ жизни: «Уединение избавляет нас от необходимости жить постоянно на глазах у других и, следова¬тельно, считаться с их мнениями» (8, 58), а «це-нить высоко мнение людей будет для них слиш¬ком много чести» (8, 53). Надо «довольство¬ваться самим собою, быть для себя всем и иметь право сказать: «Omnia mea mecum porto» (все свое ношу с собой) — это бесспорно важ¬нейшее данное для счастья» (8, 130—131). И наконец, «будем откровенны: как бы тесно ни связывали людей дружба, любовь и брак, вполне искренно человек желает добра лишь са¬мому себе, да разве еще своим детям» (которых
ность, борьба, социальный прогресс, революци¬онное преобразование всего этого «столь реаль¬ного мира»? Ничто. Воля, обратившаяся вспять и отрицающая себя, превращает пассивность, апатию, квиетизм в Абсолют, выступает в аван¬гарде ультраконсерватизма под черным знаме¬нем: «Так было, так будет!»»
* *
*
Я не обнаружил никаких свидетельств того, что Шопенгауэру были знакомы произведения его младших современников — Маркса и Энгель¬са. Но нетрудно представить себе, в какое бе¬шенство привел бы его «Манифест Коммунисти¬ческой партии», как рассвирепел бы он, услышав о том, что призрак коммунизма бродит по Ев¬ропе, какую гневную ненависть вызвал бы у не¬го клич: «Пусть господствующие классы содро¬гаются перед коммунистической революцией».
Энгельс в одном из своих черновиков преди¬словия к «Диалектике природы» писал о Шо¬пенгауэре в 1878 г.: «Среди публики получили... широкое распространение... приноровленные к духовному уровню филистера плоские размыш¬ления Шопенгауэра» (1, 20, 368). Как же так, возмутятся его поклонники: Шопенгауэр — фи¬листер?! Да он же только и делал, что боролся с филистерством! Разве он в своих «Поучениях и правилах», пятой главе «Афоризмов житей¬ской мудрости», не утверждал, что «человек, не имеющий вследствие — нормальной, впро-чем,— ограниченности умственных сил никаких духовных потребностей, называется филисте¬ром...»? Но тут же он разъясняет: «С высшей точки зрения я дал бы понятию филистера та¬кое определение: это — человек, постоянно и с большой серьезностью занятый реальностью, которая в самом деле не реальна...» (8, 40).
А вот что реально, согласно кодексу его запо¬ведей: «...для благоденствия существеннее всего здоровье, а после него средства к жизни, т. е. до¬ход, могущий избавить нас от забот» (8, 53). Но все блага жизни относительны, «лишь день¬ги абсолютное благо, так как они удовлетворяют не одну какую-либо потребность — in concreto, а всякую потребность — in abstracto» (8, 45). Не вздумайте принять это за ироническую ха¬рактеристику облика филистера, это — норматив образа жизни, избранного самим автором. По¬слушаем дальше его поучения житейской мудро¬сти: «Скромность — это прекрасное подспорье для болванов; она заставляет человека говорить про себя, что он такой же болван, как и другие» (8, 60). А не болван «имеет непоколебимое внутреннее убеждение в своих непреложных до-стоинствах и особенной ценности» (8, 59). Все¬го важнее — обрести спокойствие, которому вся¬чески способствует замкнутый образ жизни: «Уединение избавляет нас от необходимости жить постоянно на глазах у других и, следова¬тельно, считаться с их мнениями» (8, 58), а «це-нить высоко мнение людей будет для них слиш¬ком много чести» (8, 53). Надо «довольство¬ваться самим собою, быть для себя всем и иметь право сказать: «Omnia mea mecum porto» (все свое ношу с собой) — это бесспорно важ¬нейшее данное для счастья» (8, 130—131). И наконец, «будем откровенны: как бы тесно ни связывали людей дружба, любовь и брак, вполне искренно человек желает добра лишь са¬мому себе, да разве еще своим детям» (которых у Шопенгауэра не было) (8, 134). Таковы неко¬торые из пятидесяти трех нравоучений прослав¬ленного ныне франкфуртского философа, реши¬тельно осуждавшего эгоизм и волю к жизни. Энгельс знал, что кроется за самодовольным лицемерием хулителя «человеческой толпы всех времен и народов, в силу ее низменных помы¬слов, интеллектуальной тупости и грубости» (5, II, 654), ставшего классиком новейшей бур¬жуазной философии. «Все свое» он оставил за собой. Энгельс знал, чего стоит теория Шопен¬гауэра на практике и какого рода «духовные потребности» она способна удовлетворить.
В своей статье «Снова о Шопенгауэре» Франц Меринг писал: «Не только невозможно, но пря¬мо немыслимо, чтобы кто-либо находящийся в рядах борющегося под своим классовым знаме¬нем пролетариата мог относиться иначе, чем, так сказать, со страстной антипатией к делу жизни человека, который был философом среди фили-стеров и филистером среди философов» (21,
253—254).
Предельный антагонизм социализма и шопен- гауэрианства совершенно ясен как социалистам, так и шопенгауэрианцам. «Социалист не может теперь отказаться от ненависти к Шопенгауэру, который был индивидуалистом и проповедовал аскетизм как высший идеал. Социалист хочет создать на земле небесное равенство; но это еще не факт, а лишь идеал, который в его глазах является порождением извращенности и неве¬жества мужчин и женщин — заблуждение, коре-нящееся в интеллекте. Шопенгауэр учил, что за-блуждение— это «порождение сердца или воли, которая так устроена, что человек никогда не может стать счастливым». Это «глубокомыслен¬ное» разъяснение принадлежит перу Э. Пейна, одного из авторов номера «Шопенгауэровского ежегодника», посвященного столетию со дня его
смерти (47, XLI, 115).
Что иное, кроме крайнего антагонизма, может быть между революционным научным мировоз¬зрением и «оппонентом гуманистических идеа¬лов и беспощадным критиком интеллектуальных воззрений, благодаря которым стали возможны¬ми как научное развитие, так и социальный прогресс»? И было бы совершенно абсурдным, продолжает автор новейшей монографии о Шо¬пенгауэре П. Гардинер, представлять Шопен¬гауэра как некоего своеобразного приверженца идеалов эпохи Просвещения (36, 23 и 29). В отличие от Маркса, признает Гардинер, Шо¬пенгауэру была чужда реформистская и револю¬ционная мораль, ему были противны всякие радикальные изменения социальной структуры. Он считал «ненужными и бесполезными попыт¬ки возложить ответственность за дурное поло¬жение вещей на системы или организации» (там же, 180). Для католического философа Т. Лан- гена нет никаких сомнений в том, что противо¬поставление Шопенгауэром мировой воли как абсолютного принципа разуму и реальному ма-териальному принципу, утверждаемому Марк¬сом (37, 58), уводит теорию и практику в про¬тивоположные стороны.
Философия Шопенгауэра — концентрат анти-диалектического антиматериализма. Всякий историзм, а тем более диалектический, для него пустая «болтовня». «Ибо мы того мнения,— пи¬шет он,— что бесконечно далек от философского познания мира всякий полагающий, что он мо¬жет схватить сущность оного как-нибудь исто¬рически...» (6, 283). Истинное философское ми¬росозерцание, уверяет он, отвергает «историче¬ское философствование» с его «становлением», с его стремлением ответить на вопросы: откуда, куда и зачем.
А диалектическая логика, признающая движу¬щей силой развития борьбу противоположно¬стей, для Шопенгауэра — софистический вздор. «Да и каждый,— пишет он,— при надлежащем размышлении, наперед признает невозможным, чтобы понятия... согласно с логикой, соединен¬ные в суждения и умозаключения, должны были приводить к противоречиям. Ведь в таком слу¬чае следовало бы допустить, что противоречия должны заключаться в самом созерцательно данном явлении... что невозможно... Что-либо реальное быть и в то же время не быть не мо¬жет. Зенон элеатик — своими известными со¬физмами, а Кант — своими антиномиями, конеч¬но, хотели доказать противное» (7, III, 533). Что уж говорить о сумасбродстве Гегеля!
Но, как мы знаем, решающим в борьбе фило¬софских направлений является не отношение к диалектике: метафизики, как и диалектики, стоят либо на идеалистической, либо на матери¬алистической почве, и наиболее острая борьба происходит на этом именно фронте. «Философ¬ские системы (это совершенно ясно для Шопен¬гауэра) такой же неуживчивой натуры, как пау-ки... хищные животные, истребляющие друг дру¬га. Борьба эта длится более двух тысячелетий» (7, III, 125). Место философии самого Шопен¬гауэра в этой непримиримой борьбе не вызывает никаких сомнений, как бы он ни ополчался про¬тив классического немецкого идеализма. «С про¬исхождением высшего сознания,— гласит § 351 его «Паралипомен»,— весь этот мир исчезает, как легкая утренняя греза, как оптическая иллю¬зия». Что же остается? Ответ Шопенгауэра недвусмысленен: «Весь созерцаемый и объектив¬но изображающийся мир, со включением собст¬венного тела каждого вместе со временем, про¬странством и причинностью... принадлежит, как представление к идеальному; на стороне же реального остается единственно одна воля» ^(7, II, 368).
«Шопенгауэрианство» и «марксизм» — анто¬нимы. Борьба против материализма, против диа¬лектики, против понимания человека как обще¬ственного существа, против социальной, а тем более классовой, сущности морали, против осу¬ществимости исторического прогресса — таково философское наследие Шопенгауэра, служащее долголетним источником инспирации последую¬щей буржуазной философии, вступившей в оже¬сточенную борьбу против ненавистного ей, крепнущего и развивающегося, овладевающего умами прогрессивного человечества диалектиче¬ского материализма.
«Шопенгауэр был интересным явлением духа того времени... но допустить его проникнуть в дух нации и в образование молодежи и в среду преподавателей, подобно Канту, Шеллингу, Ге¬гелю— это было бы национальным несчастьем» (47, XLIX, 189). Эти слова Карла Гуцкова, сказанные в год смерти Шопенгауэра, поныне сохранили свое значение.
Если немецкая классическая философия была немецкой теорией французской революции, то философия Шопенгауэра была немецкой теорией немецкой контрреволюции и стала одной из влиятельных теорий, служащих философским
источником международной контрреволюции, оружием идеологической борьбы против научно обоснованного исторического оптимизма трудо¬вого народа. «Да, мы оптимисты, потому что мы борцы» (Ж. Марше) и мы борцы, потому что мы оптимисты,— борцы за правое дело, за дело, победа которого обеспечена объективной законо¬мерностью исторического развития, научное по¬знание которой — величайшее революционное завоевание философской мысли, впервые совер¬шенное гениальными современниками Шопенга-уэра — Марксом и Энгельсом.
На обращенное к его противникам восклица¬ние Шопенгауэра: «Вы — туда, мы — сюда!» — История отвечает: Вы — в омут исторического вырождения, мы — на безграничный простор ре¬волюционного обновления мира.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: