ЭСТЕТИКА САМОЗАБВЕНИЯ

Время: 14-01-2013, 16:27 Просмотров: 921 Автор: antonin
    
ЭСТЕТИКА САМОЗАБВЕНИЯ
После этики и метафизики эстетика занимает значительное место в философии Шопенгауэра. «Метафизика прекрасного,— сказал он в своей вступительной лекции в Берлинском университе¬те,— связукнцее звено между метафизикой при¬роды и метафизикой нравов» (5, IV, 613).
Если его метафизика природы дезавуирует объективность научного познания, а метафизика нравов — целесообразность активной, направ¬ленной на преобразование общественного бытия деятельности, то метафизика прекрасного имеет целью противопоставить как научной теории, так и общественной практике пассивное эстети¬ческое созерцание как некий психологический транквилизатор объятого пессимизмом сознания.
Куно Фишер реалистически представил Шо¬пенгауэра, который, сидя в удобном кресле, сле¬дит, как театральный зритель за разыгрываю¬щейся на сцене трагедией мировой скорби, не переживая, а наблюдая ее (34, 133). Пассивное созерцание совершающегося заменяло ему ак-тивное участие в трагической борьбе. Искусство было для него не стимулом к действию, а про¬тиводействием. Превознося гениальность в про¬тивовес обыденности, он утверждал, что «гени¬альность прямо противоположна способности к практической деятельности, особенно на высшем поприще этой деятельности — в политическом направлении дел» (7, III, 207). А в эстетиче¬ском созерцании она находит себе искомое при¬станище. И в этом подлинное назначение худо¬жественного творчества.
Искусство и наука — два полюса нашего со¬знания. Доказательству этого тезиса уделены многие страницы третьей книги его основного труда, посвященной эстетике. Гениальность про¬тивопоставляется им не только социальной ак¬тивности, но и логической рациональности: «Умный, поелику он таков и пока он таков, не будет гениальным, и гениальный, поелику и пока он таков, не будет умным» (6, 194). Вот почему, по его мнению, замечательные математики мало восприимчивы к произведениям изящных ис¬кусств. По этому поводу Шопенгауэр приводит анекдот о французском математике, который, прочтя «Ифигению» Расина, спросил, пожимая плечами: «А что это доказывает?» Сколько не анекдотов, а исторических фактов можно было бы привести в опровержение этого нелепого убеждения!
Все дело в том, полагает Шопенгауэр, что в отличие от науки искусству нет дела до установ¬ления отношений, согласно закону достаточного основания. Искусство он определяет как «род созерцания предметов независимо от закона основания» (там же, 189). Художник глядит на мир другими глазами, нежели ученый. Он усмат¬ривает внутреннюю сущность вещей самих по себе вне всяких отношений. Объект эстетическо¬го созерцания не отдельная вещь, а идея, изъя¬тая из-под действия закона основания, «идея» в платоновском смысле. Постигнуть ее нельзя путем умозаключений, а лишь посредством ин-туиции. И в этом — превосходство искусства как непосредственного, первичного, созерцательного познания перед абстрактной, опосредованной, а потому вторичной наукой.
Шопенгауэр противопоставляет при этом «идеи» — «понятиям», как созерцательные ин¬туиции — рассудочным абстракциям. Понятия необходимы для науки, но бесплодны для ис¬кусства. И это в равной мере относится к любо¬му виду искусства: к музыке, живописи, поэзии. У науки и искусства разные орудия, так как у них различные задачи. Интеллект предназначен для служения индивидуальной воле, «поэтому его роль состоит исключительно в том, чтобы познавать вещи настолько, насколько они явля¬ются мотивами такой воли», а вовсе не в том, чтобы постигать вещи в их сокровенной сущно¬сти (5, II, 137—138). «Интеллект, наравне с копытами и зубами, не что иное, как орудие для служения воле» (5, II, 410). В науке в противо-положность искусству теория служит практике. Задача искусства диаметрально противополож¬на— отвлечь, увести от практики, ее забот и треволнений. Лишение искусства его роли в об¬щественной жизни — основное устремление эсте¬тики Шопенгауэра.
Однако при всей порочности эстетической ме¬тафизики Шопенгауэра в целом и поляризации им идей и понятий в частности в ней есть все же некий просвет. Он выражен в формуле: «Цель всех искусств одна — изображение идеи» (6, 260. Курсив мой.— Б. Б.). Причем различие видов искусства состоит Лишь в том, чем определяется материал изображения. Теми или иными сред¬ствами различные виды искусства осуществля¬ют объективацию идей посредством изображе¬ния отдельных вещей. «Сущность искусства в том и состоит, что в нем один случай отвечает за тысячу... Изображение индивидуума в нем есть откровение идеи его рода» (7, III, 263). При этом «искусство, выдвигая существенное, отбрасывает несущественное» (5, II, 380). По сути дела речь идет о соотношении образа и по¬нятия, о воплощении общего («идеи») в отдель¬ном (художественном образе), о том, чтобы (поясняет Шопенгауэр на примере живописи) «схватить в постоянной картине мимолетный, непрерывно меняющийся мир в частных собы¬тиях, заступающих тем не менее место целого» (6, 238). Образ — это созерцательная идея, он по-иному, чем понятие, «заступает место бесчис¬ленного количества отдельных вещей» (там же, 241) в художественных образах не путем логи¬ческого отвлечения, не концептуально, в абстрактной общности, а путем интуитивного восприятия и представления. Несовершенство аллегорических произведений искусства Шопен¬гауэр видит в том, что они преднамеренно предназначаются для выражения понятий, а не для воплощения «идей». Расщепление Шопен¬гауэром объективации на восприятие, понятие и идею используется им в эстетике для конфрон¬тации науки и искусства как двух совершенно различных форм сочетания общего и отдель¬ного.
На том же основании Шопенгауэр отдаляет философию от науки, сближая ее с искусством. Наука, объемлющая мир как представление, оперирует понятиями, тогда как философия по- иному, но подобно искусству, постигает сферу «идей». Философия превосходит при этом искус-ство, возвышаясь над наглядными чувственными образами, не воплощая в них идеи, а извлекая из них самую сущность, эссенцию: «Философия так относится к искусству, как вино — к вино¬граду» (5, II, 418). Но Шопенгауэр ни в коем случае не сказал бы этого о науке.
Как уже отмечалось, в противоположность практичности научного познания назначение ис¬кусства, согласно Шопенгауэру, отнюдь не практическая полезность. «Будет ли это музыка, философия, живопись или поэзия, гениальное творение не есть объект пользы. «Бесполез¬ность — вот один из характерных признаков ге-ниального произведения: это его дворянская
грамота» (5, II, 399). Назначение эстетического восприятия — не польза, а наслаждение. Причем эстетическое наслаждение всегда основывается на восприятии некоторой платоновской идеи. Оно исходит не из предназначения объекта вос¬приятия каким-либо полезным целям, служа¬щим субъективной воле, а требует отвлечения от них, чистоты безвольного объективного со¬зерцания, высвобождающего от всякого хотения.
Сказанное Шопенгауэр относит к любому эстетическому восприятию, в том числе к лице¬зрению предметов, предназначенных для полез¬ных целей. Так, например, зодчество, архитекту¬ра является искусством не поскольку здание удобно, полезно, благоустроено, а в той мере, в какой зодчий способен достигнуть при этом чи¬сто эстетической цели, которой является не что иное, как наслаждение прекрасным.
Полезному искусство противопоставляет пре¬красное. «Истинная цель всякого искусства — прекрасное» (5, IV, 647), которое состоит в по¬стижении идей, познание которых происходит чисто созерцательно, «помимо закона основа¬ния» (там же). Восприятие прекрасного «объек-тивно» не в том смысле, в каком это понятие употребляется в научном познании, а в смысле незаинтересованности, высвобождения от «субъ-ективности» как волеизъявления. «Прекрасное явно пробуждает в нас удовольствие и отраду, не имея какого-либо отношения к нашим лич¬ным целям и, следовательно, к воле» (7, III, 254). В этом смысле оно есть объективное созер¬цание, при котором постигаются чистые идеи. «Если весь мир как представление — лишь видимость воли, то искусство есть уяснение этой видимости, camera obscura, которая показывает предметы чище, дозволяя лучше их обозревать в совокупности, представление в представлении, сцена на сцене в «Гамлете»» (6, 277).
Это приводит нас к самой сердцевине шопен-гауэровской эстетики, вплотную смыкающейся с его этикой. «Все прекрасно лишь до тех пор, пока нас не касается... Жизнь никогда не бывает прекрасна; прекрасны только картины жизни... в очистительном зеркале искусства» (7, III, 333). Эстетика Шопенгауэра срастается здесь с его этикой: «прекрасное» с «квиетивом».
Под этим углом зрения Шопенгауэр анализи¬рует категорию «прекрасное» в различных фор¬мах искусства, начиная с зодчества как низшей ступени, восходя затем к живописи, ваянию, да¬лее к «словесным искусствам» (где оправданы аллегории), уделяя особое внимание поэзии.
Поэзия объективирует идею человека, отре¬шая ее «от всяких отношений к служению воле» (7, II, 42). Поэт «воспринимает идею, существо человечества, вне всяких отношений, вне всякого времени, адекватную объективацию вещи в себе, на высшей ее ступени» (6, 253). Хотя, как вся¬кий художник, поэт изображает всегда нечто частное, индивидуальное, но через него он пере-дает нам познанное им общее, возносит нас до постижения платоновской идеи. «Поэт из беско¬нечной сутолоки проносящейся в беспрерывном движении человеческой жизни выхватывает от¬дельную сцену, порою даже только настроение и ощущение, чтобы показать нам в ней, что та¬кое жизнь и существо человека» (7, III, 263). Но поэтическое познание — чисто созерцатель¬ное, лирическое состояние, и «никто не должен предписывать поэту быть благородным или вы-соким, моральным, благочестивым, христиан¬ским, таким или сяким, а еще менее упрекать его, зачем он то, а не это» (6, 258). Поэзия — «зеркало человечества», как же можно упрекать ее в том, что она отражает?
А вершиной поэзии, именно потому, что она есть зеркало человечества, следует признать трагедию, цель которой, как высшей поэтиче¬ской деятельности, составляет «изображение страшной стороны жизни», выступающей перед нами как «невыразимое страдание, горе челове¬чества, триумф злобы...» (6, 261). Для трагедии существенно только одно — «изображение вели¬кого несчастья», которое является не исключе¬нием, а самым непреодолимым существом чело¬веческого существования . Величие трагедии в том, что, пробуждая сознание этого, она «побуж¬дает нас отречься от воли к жизни, не хотеть этой жизни, разлюбить ее» (5, II, 446). Она пробуждает в нас «противоборство воли самой себе» (6, 262). А это и есть, для Шопенгауэра, краеугольный камень метафизики нравствен¬ности.
Но ни одно из искусств не является столь це-лительным, столь способствующим резигнации и квиетизму, ничто так не потворствует противо¬борству воли самой себе, как музыка.
В эстетическом учении Шопенгауэра музыка занимает совершенно особое, исключительное место среди других художественных творений. Это «великое и великолепное» искусство «стоит совершенно отдельно от всех других» (6, 265). Это «самое первое, самое царственное искусст¬во» (5, IV, 326), самое могущественное и про¬ницательное из всех искусств.
В противоположность всем другим искусствам музыка (и в этом ее превосходство над ними) воссоздает не образы идей как объективаций во¬ли, а изображает волю, как таковую, саму по себе, как вещь в себе. Поэтому, развивает Шо¬пенгауэр свою спецификацию музыки, если мир есть воплощенная воля, то музыку нужно при¬знать сокровеннейшим самопознанием воли. Композитор в своих творениях раскрывает скрытое от познания самое существо мира, вы¬сказывая глубочайшую мудрость. Шопенгауэр усматривает кровное родство между своей во¬люнтаристической философией и музыкой. Истинная философия и музыка говорят одно и то же, но на разных языках: философия — на языке понятий, музыка — на языке мелодии и гармонии. «Понятие здесь, как всюду в искусст¬ве, бесплодно» (6, 270), уверяет Шопенгауэр, сбрасывая со счетов художественную литерату¬ру, воплощающую понятия в образах. «Следив¬ший за мной и сопричастный моему образу мыс¬лей,— пишет он,— не найдет чересчур парадок¬сальным, если я скажу, что если бы удалось дать вполне верное, полное и доходящее до подробно¬стей определение музыки, следовательно, подроб¬ное повторение в понятиях того, что ею выража-ется», то это было бы не чем иным, как «настоя¬щей философией» (там же, 274). Сами же по себе понятия не только бесплодны в музыке, но выражающие их слова, тексты, даже зрительные образы засоряют ее чистоту, затемняют ее. «Фабула отвлекает, развлекает и делает менее всего восприимчивым к священному, таинствен-ному, задушевному языку звуков» (7, III, 282). Опера, песни, балет не являются порождением чисто художественного вкуса, а скорее принижа¬ют его, противодействуют достижению музы¬кальной цели, являются чужеродным придатком к ней.
В чем подлинное величие музыки и искусства вообще? В ее этической функции — в том, что она отвлекает от субъективной воли, уводит от повседневной жизни, полной невзгод, страданий, скорби, погружает в безвольное чистое созерца¬ние, доставляет «радость прекрасного», безмя¬тежное наслаждение. Величие искусства в том, что оно дает самозабвение, «летаргию воли». В своем финале эстетика Шопенгауэра приобре¬тает явственно выраженное этическое звучание.
Поскольку жизнь и страдание тождественны, и воля к жизни прямо пропорциональна безна¬дежным волнениям и тревогам, безвольное со¬зерцание прекрасного, чуждого жизни приносит освобождение от рабского служения воле, забве¬ние созерцающей личности самой себя, выры¬вает нас из нашей губительной субъективности. Сознание как бы отворачивается от собственной воли, погружаясь в эстетическое наслаждение. Когда мы предаемся безвольному созерцанию прекрасного, всякое хотение умолкает, наши же¬лания и заботы на время угасают. Мы как бы возносимся над ними. Мастера искусств своими творениями заглушают наши мотивы и приоб¬щают нас к «единому великому квиетиву». Ты «забываешь собственный индивидуум, собствен¬ную волю и остаешься лишь чистым субъектом, чистым зеркалом объекта» (6, 183), сливаешься с ним воедино. Буре жизни, «которая несется без начала и цели, все преклоняя, шатая и унося с собою», словно перерезывает путь «покойный солнечный луч, которого она нимало не колеб¬лет» (там же, 190). И нам становится тогда со¬вершенно безразличным, откуда смотреть — «из темницы или из дворца на заходящее солнце» (там же, 202). «Колесо Иксиона остановилось». Беспросветный пессимизм Шопенгауэра обретает в его эстетике наркотическое самозабвение, на¬вевает отраду сновидения.
Но, как всякое сновидение, признает Шопен¬гауэр, художественное наслаждение кратковре¬менно, преходяще, мимолетно. Оно порывает с жизнью как постоянным страданием «не всег¬да, а лишь на мгновения, и остановится... таким образом, не путем из оной, а лишь временным в ней утешением» (6, 277). Оно не исцеляет, не дает спасения.
Эстетика Шопенгауэра — это страстная про¬паганда бесстрастия, безразличия, безволия, проповедь полного отказа от вторжения в
жизнь, от борьбы, от всякого противодействия злу. Прорицатели и эквилибристы модного в на¬ши дни в капиталистических странах декадент¬ского искейпиэма по праву могут считать Шо¬пенгауэра своим родоначальником. Это вовсе не эстетическая «башня из слоновой кости», а нар¬котическое самоотравление.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: