III ПОКРЫВАЛО МАЙИ

Время: 14-01-2013, 16:14 Просмотров: 1401 Автор: antonin
    
III ПОКРЫВАЛО МАЙИ
Число «четыре» столь же символично для структуры философии Шопенгауэра, как триада для гегелевской системы. За «Четверояким кор¬нем закона достаточного основания» последовал «Мир как воля и представление», сначала в одном, затем в двух четырехчастных томах, первое «Размышление» которого — «Мир как представление», эпиграфом к нему служат слова Руссо: «Выйди из детства, друг, пробудись!»
Шопенгауэра вывел из детства, пробудил «изумительный Кант», тот муж, «перед глубо¬комыслием которого я в изумлении склоняюсь и которому я обязан столь многим и великим, что его дух может обратиться ко мне со словами Гомера: «Я снял с очей твоих завесу, которая их прежде застилала»» (5, I, 83). Основополо-жение «Критики чистого разума», что «мир есть мое представление» — это «суждение, кото¬рое, подобно аксиомам Эвклида, всякий должен признать истинным» (5, II, 2). До тех пор пока он этого не признает, философское самосозна¬ние, считает Шопенгауэр, в нем не наступило.
Кантовскому термину «явление» Шопенгауэр предпочитает более субъективистский, радикаль¬нее отграничивающий феномен от ноумена, тер¬мин «представление». «Представление» объемлет все данное нам в чувственном восприятии и обобщенное рассудком в понятиях, все, что яв¬ляется предметом научного познания. Человеку, усвоившему истину, впервые установленную Беркли , согласно которой «всякий объект есть явление, феномен, выражаясь языком Канта» (6, 158), такому человеку «станет ясно и несо¬мненно, что он не знает никакого солнца, ника¬кой земли, а только глаз, видящий солнце, руку, осязающую землю; что окружающий его мир су¬ществует только как представление, т. е. всюду только по, отношению к другому, представляю¬щему, которое есть сам человек» (там же, 1). Существование мира как представления «висит на единственном волоске, и этот волосок — каж-дое данное сознание, в котором он, мир, сущест¬вует» (5, II, 2).
«Великое открытие» Канта по-новому решает вопрос о соотношении объекта и субъекта позна¬ния. Субъект — «носитель мира, сплошное по¬стоянно предполагаемое условие всякого явле¬ния, всякого объекта: ибо только для субъекта существует все, что существует» (6, 3). Все, что мы знаем, лежит не вне сознания, не вне субъекта, а внутри его.
Но если без субъекта нет объекта, если объект постоянно предполагает наличие субъекта, то не менее достоверно и обратное утверждение: «субъект, как таковой, тоже обусловлен объек¬том... Сознание без предмета не есть сознание» (5, II, 14). Они соотносительны. Если объект и представление одно и то же, то объект и субъект нераздельны. Представление есть един¬ство, которое, будучи расчленяемо нами, «рас-падается» на объект и субъект.
В свою очередь субъект есть единство чувст¬венности и рассудка, причем наличие объекта предполагает их единство; поскольку одних форм чувственности — пространства и време¬ни — недостаточно, объект требует также и при¬чинности — априорной категории рассудка. «Без применения закона причинности никогда не мог¬ло бы осуществиться воззрение объективного мира» (5, II, 19). Мир как представление под¬чинен закону основания.
Отмечая, что признание априорности про¬странства, времени и причинности — главная и очень большая заслуга Канта, Шопенгауэр до¬бавляет, что закон основания «есть общее выра¬жение для всех этих a priori известных форм объекта» и «в моем исследовании закона осно¬вания я подробно показал, что ему подчинен всякий возможный объект» (6, 4). Он упре¬кает Канта в том, что он, разграничив чувствен¬ность и рассудок, «не усмотрел последствующей роли, которую играет в эмпирическом воззрении известный нам до всякого опыта закон причин¬ности... Восприятие для Канта — нечто совер-шенно непосредственное: оно совершается без всякой помощи причинной связи и, следователь¬но, рассудка» (5, I, 71—72).
Предметом физики и естествознания в целом, предметом объективного научного познания во¬обще является мир как представление, подчи¬ненный закону основания. Изучаемый наукой материальный мир не что иное, как мир явле¬ний. «Материя» возникает в представлении из соединения времени с пространством. «Мате¬рия — естественный коррелят рассудка» (5, II, 16). Она не может ни произойти, ни уничто¬житься только потому, что пространство, время и причинность не допускают этого, «для проис¬хождения или исчезновения материи у нас недо¬стает форм представления» (6, 69). Точно так же и движение «только и состоит в соединении пространства с временем» (там же, 9). Научное познание не дает выхода за пределы наших представлений. «Никакая наука в строгом смыс¬ле... не в силах достигнуть конечной цели или дать вполне удовлетворительное объяснение, так как никогда не попадает во внутреннюю суть мира, никогда не идет за пределы пред¬ставления» (там же, 28).
Шопенгауэр не ограничивается представлени¬ями о внешнем мире. Он распространяет свои утверждения и на познание собственного тела, которое также признает только представлением, воспринимаемым посредством зрения и осяза¬ния как протяженное, расчлененное, органиче¬ское.
Как в пределах научного познания решается основной вопрос философии, «безумный спор о реальности внешнего мира»? (6, 12). Ответ Шопенгауэра на этот вопрос недвусмыслен: «Допускать существование вещей, как таких, еще и вне нашего сознания и независимо от не¬го— поистине нелепо» (5, II, 7—8).
«С тех пор как люди мыслят,— читаем мы в первой работе Шопенгауэра,— все философские системы везде находятся во вражде между со¬бою и отчасти диаметрально противоположны одна другой» (5, I, 106). Противоположность эта представлена в философии конфронтацией реализма и идеализма. Во второй работе, воз¬вращаясь к этому «спорному» вопросу, Шопен¬гауэр различает скептиков, уклоняющихся от его решения, и враждующих между собой догма¬тиков — реалистов и идеалистов.
На чьей он стороне, Шопенгауэр не оставляет никакого сомнения. «Рассудок должен сперва сам создать объективный мир, и последний вовсе не может, уже заранее готовый, спокойно про¬следовать в голову через чувства и отверстия их органов» (5, I, 47). Субъект первичен, объект вторичен, имманентен субъекту. «Если в даль¬нейшем изложении,— предупреждает Шопен¬гауэр в специальном примечании,— я буду поль¬зоваться для краткости и большей ясности выражением реальные объекты, то под ним надо понимать не что иное, как наглядные представ¬ления, связанные в комплекс эмпирической ре¬альности, которая в самой себе всегда остается идеальной» (там же, 29).
Четко и ясно сформулированную им идеали¬стическую позицию в борьбе двух лагерей в фи¬лософии Шопенгауэр сопровождает парадоксаль¬ным заверением, что его образ мыслей совер¬шенно отличен «от всех до сих пор возникавших философий, которые все исходили или от объек¬та или от субъекта и таким образом искали объяснения один из другого...» (6, 25). Он, дескать, преодолевает и тот и другой «догма¬тизм», возносится над ним, потому что, как мы уже отмечали, для него субъект и объект нераз¬дельны, одного нет и быть не может без друго¬го. Стало быть, как можно говорить о первич¬ности того или другого? Приведенное выше примечание о том, как следует понимать «реаль¬ные объекты», «снимает» противопоставление объекта субъекту, растворяет объект в субъекте, не допускает между ними действия закона до¬статочного основания, значимого только по отношению к «объективному» познанию. Но ведь тот же самый Шопенгауэр неустанно повторяет, что «всякий объект... всецело обусловлен (!) по¬знающим субъектом» (5, II, 173). Как же
так?
Противопоставляя идеализм и реализм как антагонистические философские системы, Шо¬пенгауэр «воздает должное» материализму. «Реализм», исходящий из объекта, бывает раз¬ного рода. «Самым последовательным и способ¬ным к более далекому развитию является объек¬тивный прием, который выступает чистым материализмом» (6, 26). Это реализм, дове¬денный до своего апогея: «реализм необходимо ведет к материализму» (5, II, 12). Таким образом, предельным выражением философского антагонизма между идеализмом и реализмом является противоположность между идеализмом и материализмом, «в своих крайних обнаруже¬ниях представляемых Беркли и французскими материалистами (Гольбах)» (там же).
Для отвергающего всякий реализм Шопен¬гауэра, естественно, нетерпим и противен наибо¬лее последовательный реализм. «...Величайшая нелепость материализма состоит в том, что он исходит из объективного, принимает за крайнюю основу объективное... Между тем в действитель¬ности все объективное, как такое, многоразлич¬но обусловливается познающим субъектом с формами его познания и таковые предполагает, следовательно, с устранением субъекта тоже совершенно исчезает» (6, 27). Отсюда следу¬ет, что «нет ничего нелепее, как по образцу всех материалистов, не задумываясь принимать объ¬ективное за данное безусловно... не обращая внимания на субъект, через посредство которого, однако, и в котором все объективное только и существует. Лучшие образчики такого метода предлагает наш современный модный материа¬лизм, который поэтому и сделался достойной философией цирюльников и аптекарских учени¬ков» (5, И, 173).
«Мир как представление» — не что иное, как субъективно-идеалистическая интерпретация ра-ционального познания, дискредитация объектив¬ного научного мышления. Научное миропонима¬ние иллюзорно. На вопрос: «существует ли вер¬ный критерий между сном и действительностью, между воображаемыми и реальными объектами?» (6, 15), следуя Канту, следовало бы ответить, что различие между ними не более чем различие между долгим сном, жизнью, непрерывно свя¬занным, согласно закону основания, и короткими снами, лишенными этой непрерывной связи; эмпирическим критерием служит здесь пробуж¬дение, прерывающее причинную связь. Но ведь и в действительной жизни нередко причинная связь не может быть отыскана. «В этом слу¬чае, — заключает Шопенгауэр, — тесное сродство между жизнью и сном действительно выступает перед нами очень явно; и мы не будем стыдить¬ся признать оное...» (там же, 16).
От мира как представления до мира как сно¬видения — один только шаг. Объективное позна¬ние, материализм, погружает нас в глубокий, длительный, непробудный сон. Пробудить от него — вот задача, которую ставит перед собой философия Шопенгауэра, для которой субъек¬тивный идеализм — только подступ, первая сту¬пень, переходный период.
Кантовский феноменализм и трансцендента¬лизм пробудили Шопенгауэра от реалистическо¬го сновидения. Но за тысячелетия до Канта основная философская истина, утверждает Шо¬пенгауэр, была познана мудрецами Индии в фи¬лософии Веданты. Исходный пункт этой филосо¬фии состоит в том, что «весь этот воспринимае¬мый мир есть лишь ткань Майи, которая, как покрывало, наброшена на глаза всех смертных и позволяет им видеть лишь такой мир, о котором нельзя сказать ни что он существует, ни что он не существует, ибо он подобен сну» (6, 6). Кантовское противопоставление познаваемого явления вещи в себе предвосхищено стародавней мудростью индуизма, которая говорит: «Это Майя, обманчивое покрывало, спускающееся на глаза смертных и показывающее им мир, о кото¬ром нельзя сказать — ни что он существует, ни что он не существует, ибо он подобен сну, подо¬бен солнечному блеску на песке, который путник издали принимает за воду, или же брошенному обрывку веревки, который кажется ему змеей... То, что во всем этом разумеется и о чем гово¬рится,— заключает, приводя эти слова, Шопен¬гауэр,— есть то самое, что и мы теперь рассмат¬риваем. Мир как представление, подчиненный закону основания» (6, 6).
Кенигсбергский мудрец пробудил Шопенгау¬эра, убедил его в том, что «жизнь и сны суть листы одной и той же книги» (6, 17), что во внутреннюю сущность мира нельзя проникнуть через представления и основанное на них науч¬ное познание. Но Кант своим агностицизмом блокировал подступы к вещам в себе. Для него понятие ноумена только демаркационное поня¬тие, служащее для ограничения притязаний чувственности, оно имеет лишь негативное, а не позитивное применение. Индийские мудрецы, творцы Упанишад и возвышенный Платон не только закрепили усвоенное Шопенгауэром у Канта убеждение в призрачности теней пещер¬ной тьмы представлений, но и открыли путь к недосягаемому для Канта миру, который следо¬вало искать в другой, совершенно отличной от представлений стороне, к миру, таящемуся за непроницаемым для Канта покрывалом Майи.
Кант пробудил его от сна, Платон и Веданта открыли ему глаза на явь. Таков необычный триумвират философских предшественников Шо¬пенгауэра.
Кантовский агностицизм преграждает путь, ведущий из бренного мира явлений. Автор «Критики чистого разума» предостерегает от злоупотребления разумом, неизбежно влекущим за собой в царство неразрешимых противоре¬чий, в мир безнадежных антиномий. Вся его теория познания отвергает метафизику, неправо¬мерные претензии разума проникнуть за преде¬лы наших представлений.
«Вся совокупность опыта,— по словам Шопен¬гауэра,— походит на шифрованное письмо» (5, II, 179). Кант доказал это неопровержимо. Но он исключил возможность расшифровать его. Агностицизм — камень преткновения, поло¬женный им между физикой и метафизикой, раз¬личие между которыми «опирается на кантов¬ское различие между явлением и вещью в себе» (там же, 169). Кант прав, утверждая наперекор материализму, что каждая настоящая, т. е. дей-ствительная, первичная сила природы являет¬ся по своему существу qualitas occulta (скры¬тым качеством), не поддающимся физическому объяснению, но он заблуждается, не допуская метафизического объяснения, выходящего за пределы явления.
«Начиная с Левкиппа, Демокрита и Эпикура, продолжая Systeme de la nature («Систему природы» Гольбаха.— Б. Б.) и вплоть до Ла¬марка, Кабаниса и вновь подогретого за послед¬ние годы материализма, можно проследить не прекращающиеся попытки создать физику без метафизики, т. е. учение, которое из явления делало бы вещь в себе... Они стараются пока-зать, что все феномены, в том числе и духовные, суть физические; это справедливо, но только они не видят, что, с другой стороны, все физическое есть в то же время метафизическое» (5, II, 171).
Физический, материальный мир — мир фено-менальный, мир представлений. Он вторичен по отношению к миру вещей в себе, не физическо¬му, не материальному, а метафизическому. «Физика не в силах стоять на собственных но¬гах и нуждается в опоре метафизики, как она ни важничает перед нею» (5, II, 168).
В расчленении опыта на явление и вещь в се¬бе, в разграничении физики от метафизики Шо¬пенгауэр видит величайшую заслугу Канта. Но Кант не сумел проложить мост, по которому можно было бы выйти за пределы опыта, от физики к метафизике. На первый вопрос, кото¬рый ставит его философское учение: «Что я мо¬гу знать?» — он не дает удовлетворительного ответа, ограничивая познание.
Твердо уверенный в том, что «истинная фило¬софия во всяком случае должна быть идеали¬стической» (5, II, 3), Шопенгауэр высоко оце¬нивает заслугу Канта, который в отличие от Локка совлек с вещи в себе не только вторич¬
ные, но и первичные качества. «Вещь в себе об-ратилась у Канта в нечто беспространственное, непротяженное, бестелесное» (там же, 19). Но Кант не сделал последовательных метафизиче¬ских выводов из этого, остановившись на полпу- ти, придав вещи в себе чисто негативное значе¬ние— значение границы познания, его запрет¬ной зоны. Свой «Мир как воля и представле¬ние» потому именно Шопенгауэр объявляет наиболее оригинальным и важным шагом в раз¬витии философии, что в этой его работе «совер¬шается, признанный Кантом за невозможный, переход от явления к вещи в себе» (там же, 189). Поэтому, предупреждает Шопенгауэр чи¬тателя, «как ни прямо я исхожу из того, что совершил великий Кант, тем не менее именно серьезное изучение его произведений привело меня к открытию в них значительных ошибок, которые я должен был выделить и выставить как подлежащие отрицанию, чтобы затем иметь возможность предпосылать и употреблять все истинное и превосходное в его учении вполне от оных очищенным» (6, XIII).
Вслед за этим предупреждением Шопенгауэр приступает к критике Канта справа, с позиции более последовательного идеализма, притом ко¬ренным образом отличного от идеализма класси¬ческих продолжателей Канта, корифеев немец¬кой классической философии.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: