II ФИЛОСОФСКИЙ ДЕБЮТ

Время: 14-01-2013, 16:13 Просмотров: 906 Автор: antonin
    
II ФИЛОСОФСКИЙ ДЕБЮТ
Докторская диссертация Шопенгауэра «О чет- верояком корне закона достаточного основания» в 1847 г. была издана вторым, доработанным и расширенным изданием. В предисловии к сво¬ему главному труду Шопенгауэр указывал, что без знакомства с этой работой совершенно не¬возможно как следует его понять, она является необходимым введением и содержание ее «всюду здесь предполагается настолько, как если бы находилось в самой книге» (6, XII).
Закон достаточного основания служит осно¬ванием всей его системы. Это всеобщий закон всякого бытия и познания. На нем зиждутся все науки. Так как ничто не существует без основа¬ния для своего бытия, оно является тем самым и законом основания познания, принципом вся¬кого объяснения: «Объяснить какую-нибудь
вещь — значит свести ее данное содержание, или связь, к какой-либо форме закона основания...» (5, I, 137). Коль скоро все имеет свое основа¬ние, «то почему можно назвать матерью всех наук» (5, I, 6).
Однако все то, чему до сих пор учили о за¬коне достаточного основания, не удовлетворяет Шопенгауэра. Первостепенно важным является различение между основанием познания и осно¬ванием бытия (причиной). Аристотель до изве¬стной степени обнаруживает правильный взгляд на этот коренной вопрос, но «до совершенно ясного сознания этой разницы он еще не до-шел» (5, I, 8). Не дали удовлетворительного решения этого вопроса ни Декарт, ни Спиноза, ни Лейбниц, ни Юм. К правильному его реше¬нию вплотную подошел лишь Кант, но «против¬ники Канта» (к которым Шопенгауэр относит и его классических продолжателей) вроде Шел¬линга извратили его понимание, договариваясь до «легкомысленной и вздорной болтовни», ко¬торая не заслуживает места «среди мнений серьезных и честных исследователей» (5, I, 21). Однако, заключает Шопенгауэр, как ни важно различие двух применений закона достаточного основания — одного к суждениям, другого — к изменениям самих вещей,— есть слишком мно¬го примеров того, что «выражения основание и причина смешиваются и употребляются безраз¬лично» (5, I, 139).
На чем покоится наше убеждение в достовер¬ности и универсальности закона достаточного основания, этой архимедовой точки опоры всего познания? Имеем ли мы достаточные основания для уверенности в непререкаемой истине закона достаточного основания? Ответ Шопенгауэра на этот вопрос (как и многое другое в его рассуж¬дениях) является неожиданным: нет и быть не может. В специальном параграфе «О доказатель' ствах этого закона» он утверждает, что «искать отдельного доказательства для закона достаточ¬ного основания — это особенно странное заблуж¬дение, которое свидетельствует о недостатке сообразительности» (5, I, 22). Любое доказа¬тельство предполагает доказательность, т. е. уже руководствуется законом достаточного основа¬ния. Тем самым ищущий такого доказательства попадает в заколдованный круг — он требует доказательства для права требовать доказатель¬ства. Поскольку закон основания является принципом всякого объяснения, самый этот за¬кон «не поддается дальнейшему объяснению,— ибо нет принципа, который объяснял бы прин¬цип всякого объяснения» (5, I, 137) . Отсюда один шаг до утверждения, что «не существует познания познания» (5, I, 124). Такое словосо¬четание— либо тавтология, либо contradictio in se: невозможно, чтобы познающий субъект отделился от познания и все-таки познавал при этом познание. Однако на деле, своей собствен¬ной философской практикой, Шопенгауэр опро-вергает это отрицание им металогики, гносеоло¬гии: наряду с метафизикой его философское учение вслед за Кантом придает все же перво¬степенное значение признанному им непознавае¬мым познанию познания. Что же такое вся его «дианойология», как не познание познания?
Закон достаточного основания обнаруживает всевозможные связи и отношения, принимающие различные формы согласно различию рассмат¬риваемых объектов познания. Лежащие в его основе разновидности отношений являются кор¬нем этого закона. Все наши представления на¬ходятся между собой в закономерной связи, в силу которой ничто не существует само по себе, изолированно, как отдельное и независимое.
Говоря об объектах познания, Шопенгауэр употребляет это понятие в кантовском смысле. Заявляя, что «наше познающее сознание... рас¬падается на субъект и объект и, кроме них, не содержит в себе ничего», он тут же добавляет: «...быть объектом для субъекта и быть нашим представлением — это одно и то же. Все наши представления — объекты субъекта, и все объек¬ты субъекта — наши представления» (5, I, 23—24). Признание того, что всякое познание неизбежно предполагает субъект и объект, он сопровождает пояснением: быть субъектом зна¬чит то же самое, что иметь объект, и точно так же «быть объектом значит то же, что быть по¬знаваемым со стороны субъекта» (5, I, 125) — без субъекта нет и объекта. Таким образом, идеалистическая направленность философии Шо-пенгауэра заложена уже в самом его понимании корня фундаментального закона достаточного основания. «Сказать ли: нет более чувственно¬сти и рассудка, или: мир кончился,— это одно и то же»,— гласит четкая и выразительная фор¬мула его диссертации (5, I, 125—126).
Тем самым лежащий в основе всего нашего познания закон — это «закон трансценденталь¬ный, прирожденный нашему разуму» (5, I, 3). Подводя итоги своей диссертации, в параграфе «Два главных результата» Шопенгауэр закреп¬ляет свой тезис: «Закон основания во всех своих формах априорен» (5, I, 138). Это в равной ме-ре относится к обеим формам этого закона: как к физической причине и действию, так и к логи¬ческому основанию и следствию. В предисловии к своему основному труду Шопенгауэр вновь убеждает читателя, что закон основания — это «не что иное, как форма, в коей постоянно обусловленный субъектом объект, какого бы ро¬да он ни был, всю^у познается, поскольку субъект является познающим индивидуумом» (6, XIII). Без этого убеждения нельзя присту¬пить к предлагаемому им методу философство¬вания.
Утвердив основоположный закон, объемлю¬щий все возможные виды отношений между объектами познания, Шопенгауэр устанавливает классификацию основных типов этих отношений, выделяющихся в отличные одна от другой, раз¬нородные группы. Все, что может стать для нас объектом («то есть, значит, все наши представ-ления»), расчленяется им на четыре класса, ана¬лизу которых посвящен его трактат. Подобно тому как не существует треугольника вообще, а различные виды треугольника (остро-, прямо-, тупоугольные и т. д.), так же не существует и основания вообще, а каждое основание принад¬лежит к одному из четырех возможных его ви¬дов. «Вот почему я и стараюсь в этом трактате представить закон достаточного основания как суждение, которое имеет четвероякую основу — не четыре различные основы... а одну основу, являющуюся в четырех видах, или, как я ее об¬разно называю, четвероякий корень» (5, I, 97). Причем каждая отрасль знания, «каждая наука имеет своей путеводной нитью какую-нибудь од¬ну форму закона основания преимущественно перед другими» (5, I, 137).
Исходя из этой четвероякой классификации, Шопенгауэр приступает к исследованию каждо¬
го из корней в его своеобразии и соответствую¬щей им «четвероякой необходимости».
Первым корнем является физическая необхо¬димость по закону причинности, в силу которой «лишь только наступила причина, действие не может не произойти» (5, I, 135). Корень ее — закон достаточного основания становления (principium rationis sufficientis fiendi), которо¬му подчиняются все объекты, являющиеся в эм¬пирическом представлении и составляющие всю эмпирическую реальность. В этом своем прояв¬лении закон выражается во всяком изменении и имеет дело исключительно с ним и ни с чем другим.
Закон достаточного основания выступает здесь в форме закона причинности, неотъемле¬мой от наших представлений, неизбежно осуще¬ствляемых в пространстве и времени. Но про¬странство и время, согласно Канту,— это имманентные формы нашей чувственности, апри¬орные формы сосуществования и последователь¬ности. Эти формы чувственности соединяются и познаются, будучи опосредованы рассудком, привносящим в них трансцендентальную катего¬рию, обусловливающую восприятие причинно¬сти. Стало быть, «закон причинности познается нами a priori и поэтому трансцендентален, отно¬сится ко всякому возможному опыту и не имеет исключений» (5, I, 36), его творит рассудок из «сырого материала» чувственности. Время, про¬странство и причинность, таким образом, не проникают в наше сознание извне, а являются делом рассудка, оперирующего присущими чув¬ственности ощущениями. Рассудок — «творец- художник», которому чувства, как «простые ра¬ботники», подносят материал (там же, 70). Все
2 Б. Э, Быховскнн
это доказывает «врожденную априорность при-чинного закона» (там же, 81), этого первого корня закона достаточного основания, и поэто¬му «мы не в праве значение этого вытекающего из самого устройства нашей познавательной способности основного закона распространять также и вне последней и независимо от нее, как самодовлеющий и вечный порядок мира и всего бытия» (там же, 84).
Сказанное о первом корне закона достаточного основания уже не оставляет ни малейшего со¬мнения в том, что диссертация Шопенгауэра пропитана идеализмом и острием своим направ¬лена против допущения объективной реально¬сти причинности, «этой властительницы всех и всяких изменений» (5, I, 41), а тем самым про¬тив объективной реальности всякого изменения и становления. Чтобы не оставлять в этом ни малейшего сомнения, сам Шопенгауэр заявляет: «Надо быть покинутым всеми богами, для того чтобы воображать, будто созерцаемый внешний мир, тот мир, который наполняет пространство в его трех измерениях, движется вперед в неумо¬лимо строгом ходе времени, в каждом шаге своем управляется не знающим исключений законом причинности, и во всем этом следует только за¬конам, которые мы можем предписывать до вся¬кого опыта,— будто такой мир существует вот здесь, вне нас, вполне объективно реально и без нашего содействия...» (там же, 45—46).
Вот что произросло из первого корня всеоб¬щего закона достаточного основания.
Вторым корнем этого закона является корень, в котором он выступает в совершенно отличнои от первого логической форме как закон основа¬ния познания (principiuni rationis sufficients
cognoscendi). Он относится не к сфере пред-ставлений, не к отношениям и связи между обра¬зами, а к сфере понятий, к отношениям и связи между основанными на абстракции способностя¬ми образовать «представления из представле¬ний» — способностям суждения, мышления.
В сущности речь идет здесь о формально-ло¬гическом законе достаточного основания в соб¬ственном смысле этого термина, расширительно употребляемого Шопенгауэром, экстраполирую¬щим его за пределы логики. Речь идет в данном случае уже не об отношении причины и следст¬вия, а об отношении посылки и заключения; не об «эмпирической истинности», а о «логической истинности»; об обосновании одного суждения при помощи другого, а не об отношении сужде-ния к чему-то отличному от него, к тому, что называется «объект».
В своей диссертации Шопенгауэр различает четыре вида истинности. Первый из них, кото¬рый и является вторым корнем закона достаточ¬ного основания,— логическая истинность, осно¬ванная в свою очередь на законах тождества, противоречия, исключенного третьего, последней своей основой имеет закон достаточного основа¬ния (в традиционном смысле слова) .
Соответственно четырем корням этого закона Шопенгауэр наряду с формальной логической истинностью устанавливает «эмпирическую ис¬тинность», соответствующую ранее рассмотрен¬ному «первому корню», а также «трансценден¬тальную истинность» и «металогическую истин¬ность», о которых речь впереди.
Сами по себе рассуждения Шопенгауэра о втором корне закона достаточного основания не представляют интереса. Для понимания его учения имеет значение лишь место, уделяемое им логическому основанию в общем контексте его четырехмерной концепции.
Третий корень шопенгауэровского закона до¬статочного основания — закон основания бытия (principium rationis sufficients essendi), от¬личаемый им не только от отношения между основанием и следствием познания, но и от отно¬шения между причиной и действием. Это чисто математическое отношение, имеющее в отличие от последнего не эмпирическое, а трансценден¬тальное происхождение. Время и пространство, рассматриваемые вне связи с причинностью, в этом виде отношения чувственно не воспринима¬ются, а созерцаются путем чистой интуиции. На истинности этой трансцендентальной интуиции покоятся априорные (а не эмпирические) мате¬матические науки как аксиоматически предопре¬деляемые учения о последовательности (ариф¬метика) и положении (геометрия). Наша уверен¬ность в истинности теоремы зиждется не на данных, приобретаемых в опыте, и не на основе дискурсивного доказательства («Но кто же основывает свою уверенность в приведенной геометрической истине на этом доказательст¬ве?»— 5, I, 121), а на интуитивном постижении оснований бытия, данном в трансцендентальной апперцепции. Сказанное относится и к арифме¬тике, основанной на законе последовательности: «каждое число предполагает предыдущие, как основания бытия» (там же, 118).
Понятие «бытие», противополагаемое здесь понятию «изменение» (в первом законе), никоим образом не задевает при этом идеалистического принципа, лишь расчленяя, раздваивая его, пол¬ностью сохраняя имманентность бытия со¬знанию.
Наконец, четвертый по счету (но не по важ¬ности) вид всемогущего закона — закон доста¬точного основания действия (principium rationis sufficientis agendi), закон мотивации.
Речь идет о законе достаточного основания как волевом акте, обусловленном тем или иным мотивом. Субъект может рассматриваться дво¬яко: не только как субъект познания, как по¬знающий, но и как субъект хотения, воли. Причем самосознание последнего — совершенно своеобразный вид познания. В отличие от пер¬вого класса представлений, в котором рассудок оперирует сочетанием пространства, времени и причинности, второго класса, в котором разум осуществляет логические операции, и третьего класса, базирующегося на чистой интуиции, в данном случае мы имеем дело не с опосредован¬ным, а с непосредственным, не с внешним, а с внутреннним чувством. Внутреннее «Я хочу» непричастно к пространству, а только ко вре-мени.
«Мотивация — это причинность, видимая из¬нутри» (5, I, 128), непосредственно восприни¬маемая нами как воля, которая приводит в дей¬ствие все пружины «деятельного субъекта». При наступлении мотива субъект должен исполнить диктуемое им действие, по отношению к которо¬му данный мотив служит законом достаточного основания. Тем самь)м этот четвертый корень изучаемого в диссертации закона, закон мотива¬
ции, будучи причиной поведения, является так¬же и «путеводной нитью этики», тогда как ранее рассмотренные законы (изменения, суждения и «бытия») являются путеводными нитями физи¬ки, логики и математики. В дальнейшем мы увидим, что он служит фундаментом не только этики Шопенгауэра, но также (и именно поэто¬му) краеугольным камнем всей его метафизики, что было провозглашено им уже в диссертации (там же).
Таковы теоретические предпосылки философ¬ской системы, пять лет спустя сформулирован¬ной в умозаключениях его основного труда «Мир как воля и представление».
Говоря о четверояком корне закона достаточ¬ного основания, Шопенгауэр не забывает о том, что уже Аристотель установил, что «о причинах речь может идти в четырех смыслах» (11, 23). Он приводит четырехзначную перипатетическую классификацию: материальная, формальная,
действующая и конечная (целевая) причина. Но Шопенгауэр упрекает Аристотеля в том, что до совершенно ясного сознания разницы между причиной и логическим основанием «он еще не дошел» (5, I, 8). Однако, дойдя до осознания этой разницы, сам Шопенгауэр вследствие свое¬го идеалистического истолкования принципа причинности во всех его формах деформирует этот принцип в целом, лишая его объективности, преобразуя его в четыре формы закона доста¬точного основания, одной из форм которого яв-ляется основание логического суждения. Дефор¬мация эта распространяется и на различие между аристотелевской «конечной причиной» и шопенгауэровским «законом мотивации».

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: