ФРАНКФУРТСКИЙ ОТШЕЛЬНИК

Время: 14-01-2013, 16:08 Просмотров: 994 Автор: antonin
    
ФРАНКФУРТСКИЙ ОТШЕЛЬНИК
Первая половина XIX столетия была беспо¬койным, тревожным периодом немецкой истории: последовавшее за французской революцией вторжение наполеоновских войск, Иенская бит¬ва 1806 г., Лейпцигское сражение 1813 г., осво¬бодительная война, завершившаяся в 1815 г. победой под Ватерлоо, деспотическая реакция «Священного союза» («Папа и царь, Меттерних и Гизо...»), сверкнувшая на мрачном фоне и бес¬пощадно подавленная революционная вспышка
1848 г. и последовавшие за нею политические сумерки...
Но в то же время первая половина XIX сто¬летия была эпохой расцвета философской мысли в экономически и политически отсталой, раз¬дробленной немецкой нации,— эпохой взлета классической немецкой философии, послужившей источником и теоретической предпосылкой вели¬чайшего в истории философии революционного переворота. «Немецкая теория французской ре¬волюции» принесла в эти годы свои благотвор¬ные плоды. В классической немецкой философии «революция дана и выражена в форме мысли... В Германии это начало ворвалось бурей как мысль, дух, понятие,— во Франции же — в дей-ствительность» (16, 404). А к середине века го¬лос гениальных провидцев возвестил: «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма!» Над миром засияло яркое светило грядущего, крас¬ное знамя — «Манифест Коммунистической пар¬тии».
Артур Шопенгауэр родился 22 февраля в год, предшествовавший началу Французской револю¬ции. Родиной его был бывший Данциг и ны¬нешний Гданьск, в то время (после первого раз¬дела Польши) — «вольный город» Данциг. Отец его, коммерсант и банкир, Генрих Флорис был полуголландского происхождения, предки пере¬селились в Гданьск в XVIII в. Мать Артура Иоганна Генриета Трозинер (двадцатью годами моложе отца) была гданьской немкой. По ха¬рактеру своему и образу жизни это были два совершенно различных человека: замкнутый,
строгий, угрюмый, меланхоличный отец (два его младших брата обладали психопатической на-следственностью) и чрезвычайно общительная, неугомонная, жизнерадостная, неуравновешен¬ная мать.
Перед прусской блокадой Данцига, завершив¬шейся в 1793 г. вторым разделом Польши, ро¬дители пятилетнего Артура покинули родной город и переселились в другой «вольный го¬род»— Гамбург, где в 1797 г. родилась его единственная сестра Аделаида. В течение четы¬рех лет он учился в местном коммерческом учи¬лище. Долгое время он обучался (частным образом) во Франции (в Гавре) и Англии и много разъезжал по странам Европы. Впослед¬ствии в своей автобиографии, представленной им при поступлении в университет, он подчер¬кивал свой космополитизм и пацифизм: воспи¬танный как гражданин мира, он считал, что его отечество обширнее Германии, и предпочитал служить человечеству не своими кулаками, а своим мозгом (33, 8). Освободительная война против французской оккупации не вызвала у него никаких патриотических чувств.
В 1803 г. психологический контраст между родителями Артура заставил их разъехаться: отец остался в Гамбурге, а мать с сыном возвра¬тились в Данциг. Но два года спустя, по настоятельному требованию отца, семнадцати-летний Артур также переселился в Гамбург и вынужден был приступить, вопреки своим склон¬ностям, к обучению коммерческой практике: бух¬галтерии, счетоводству, банковским операциям. Однако эти вынужденные занятия продолжа¬лись недолго. 20 апреля 1805 г. Генрих Флорис был обнаружен в канале неподалеку от дома: в приступе ипохондрии он покончил самоубий¬ством. Началась ликвидация коммерческих пред¬приятий Шопенгауэра. Артур избавился от тяготивших его обязанностей. Его мать с девя¬тилетней дочерью переехала в Веймар, а он вскоре поступил сначала в готскую, а затем пе¬решел в веймарскую гимназию, с увлечением занявшись классической филологией — изучени¬ем греческого и латинского языков и античной литературы.
Иоганна Шопенгауэр развернула обширную литературную деятельность. Опубликованные ею произведения, в особенности роман «Габриела», приобрели значительную популярность (по¬смертно изданное полное собрание ее сочинений насчитывает 21 том). Ее оживленный литера¬турный салон нередко посещали такие известные деятели немецкой культуры, как Гёте, Ф. Шле- гель, философ Рейнгольд. В материальном отно¬шении она была вполне обеспечена. Раздел на¬следства покойного мужа между нею и двумя детьми принес каждому из них около двадцати тысяч талеров.
Артур, обучаясь в веймарской гимназии, не жил, однако, вместе с матерью. Сохранив глу¬бокое уважение к памяти об отце, он неприяз¬ненно относился к матери. «Мне очень трудно с тобою жить»,— писал он 13 декабря 1807 г. Унаследовав умственные способности матери, он вместе с тем унаследовал меланхолический ха¬рактер отца, и, так же как для отца, для него был невыносим ее неугомонный образ жизни.
Осенью 1809 г. 21-летний Артур поступил в Гёттингенский университет, где проучился два года. В первом семестре он обучался на меди¬цинском факультете, во втором — перешел на философский факультет, где с большим усерди¬ем занимался естествознанием: физикой, химией, ботаникой. Увлечение природоведением продол¬жалось и на последующих семестрах: анатомия, физиология наряду с астрономией и метеороло¬гией были средоточием его занятий. Он прослушал также курс антропологии. Но на втором году обучения у него пробудился интерес к философии: его увлекли «божественный Пла¬тон» и «изумительный Кант». «Философия,— писал он матери 8 сентября 1811 г.,— это высо¬кая альпийская дорога, к ней ведет лишь крутая тропа с острыми камнями и колючими шипами; она единственная и становится тем пустыннее, чем круче по ней восходишь...».
Увлечение философией побудило Артура по¬кинуть Гёттинген ив 1811 г. вступить на крутую философскую тропу Берлинского университета. Но властители дум тогдашних студентов фило¬софии не оправдали его ожиданий. И Фихте и Шлейермахер разочаровали его. Это, пренебре¬жительно отзывался он о лекциях Фихте, не «наукоучение», а «болтология» . В то же время он не прекращал свои занятия естествознанием, посещая лекции по курсам химии, магнетизма и электричества, зоологии, энтомологии, физиоло¬гии. В области же философии он начал задумы¬ваться, памятуя о Платоне и Канте, о своем собственном тернистом пути на ее крутую вер¬шину.
Начало освободительной войны, отступление наполеоновских оккупантов из России на немец¬кую территорию, майская битва при Лютцене нисколько не вдохновляли Шопенгауэра. Он по¬кинул Берлин, поселился в Рудольфштадте — подальше от военных операций — и всецело по¬грузился в работу над своей диссертацией. «Я,— писал он впоследствии,— даже при всей этой военной шумихе остался верен музам... Моя настоящая и подлинная жизнь — это мои фило¬софские занятия, которым я всецело подчинил все остальное...» (Письмо К. Боттигеру от 24 апреля 1814 г.).
Он быстро завершил свою диссертацию, пред¬ставил ее в Иенский университет и 2 октября 1813 г. получил диплом доктора наук, после чего вернулся к матери в Веймар. Там он познако¬мился с Гёте и приобщился к проводившимся в
то время великим поэтом и мыслителем иссле¬дованиям о цвете. Результатом его работы был (опубликованный им в 1816 г.) трактат «О зре¬нии и цветах» . Хотя, подобно Гёте, Шопенгау¬эр отвергал взгляды Ньютона по этому вопросу, его трактовка не совпадала и со взглядами Гё¬те — на его понимании зрительных восприятий явно сказывались его философские воззрения. Когда Шопенгауэр в беседе с Гёте однажды за¬явил, что Солнечная система — это наше пред¬ставление, и света не было бы, если бы мы его не видели, Гёте пристально взглянул на него своими глазами Юпитера и сказал: «Нет, вас не было бы, если бы свет вас не озарял» (41, 42). и
Однако долго оставаться в Веймаре Шопен¬гауэр не мог. Его неуживчивость с матерью осложнялась еще более раздражавшими его по¬вседневными встречами с сожителем матери, не¬законным «отчимом» Ф. фон Мюллером, само присутствие которого в доме оскорбляло его. В 1814 г. он переехал в Дрезден.
К этому времени относится увлечение Шопен¬гауэра древнеиндийской философией. Разочаро¬вавшись в современных течениях европейской философии, он с упоением погружается в изуче¬ние брахманизма: Вед, Упанишад. Эти учения послужили вслед за платонизмом и кантианст¬вом третьим, притом доминирующим, источни¬ком его, окончательно сложившегося в этот период, мировоззрения.
Четырехлетнее пребывание Шопенгауэра в Дрездене было насыщено упорной, напряженной работой над его основным философским трудом, содержащим всестороннее изложение его ново¬явленной философской системы. Все последую¬щие произведения были не чем иным, как даль¬нейшим отстаиванием, обоснованием, разработ¬кой и уточнением основоположений этого завершенного в 1818 г. тридцатилетним автором opus majus: «Мир как воля и представление».
«Мой труд,— писал Шопенгауэр издателю Брокгаузу 28 марта 1818 г.,— представляет со¬бою, таким образом, новую философскую систе¬му, притом новую в полном смысле слова: не новое изложение уже существующего, а в выс¬шей степени взаимосвязанный новый ряд мыс¬лей, которые до сих пор еще никогда не прихо¬дили в голову ни одного человека. Работа эта в равной мере далека как от высокопарного, пу¬стопорожнего и бессмысленного словоблудия новой философской школы, так и от многослов¬ной плоской болтовни докантовского периода».
То был год вступления Гегеля на кафедру Берлинского университета. Год рождения Карла Маркса.
По завершении этой всецело поглощавшей Шопенгауэра работы самодовольный творец но¬вой философской системы совершил увесели¬тельное путешествие со своей (не первой и не последней) любовницей («моей Дульцинеей») в Венецию. Затем он возвратился в Дрезден, по¬дав заявление о принятии его преподавателем безотрадно покинутого им ранее Берлинского университета. 21 февраля 1820 г. он был зачис¬лен приват-доцентом и, прибыв в прусскую сто-лицу, 23 марта прочел перед коллегами свою пробную лекцию о принципе причинности, после которой присутствовавший на лекции Гегель за¬дал Шопенгауэру иронический вопрос по поводу его утверждения, что животные в своем поведе¬нии руководствуются мотивами. Несколько дней спустя, согласно традиции, новый приват-доцент прочел на латинском языке лекцию о значении и ценности философии.
24 семестра числился Шопенгауэр приват-до¬центом Берлинского университета, но препода¬вал он в нем лишь первый семестр, самонадеянно назначив свои лекции три раза в неделю в те самые дни и часы (от двенадцати до часа), когда читал и Гегель. Но посещали его лекции не бо¬лее четырех-пяти студентов (трое из них — ме¬дики). А объявленные в последующие двадцать три семестра курсы его лекций на тему «Осно¬воположения философии, или всеобщая теория познания» не состоялись за отсутствием слуша¬телей.
«Что я здесь имею?—писал Шопенгауэр Ф. Г. Озауну (20 апреля 1822 г.).— Нет даже слушателей в таком количестве, чтобы стоило труда. Живу я дорого и плохо и вообще не люб¬лю это гнездо». Безотрадное пребывание в Бер¬лине несколько оживлял его продолжительный роман с хористкой берлинской оперы Каролиной Рихтер (псевдоним: Медон). Зато скандальная история с другой Каролиной — его соседкой по квартире, 47-летней швеей Маркет — долгие го¬ды отравляла его существование. В 1821 г., озлобленный шумом, зачастую доносившимся из ее комнаты, он однажды, встретив соседку, так толкнул ее с лестницы, что полученные от па¬дения ушибы искалечили ее. После длительного судебного процесса Шопенгауэру пришлось не только уплатить 300 талеров за ее лечение, но в течение двадцати лет платить ей алименты за нетрудоспособность. «Obit anus, obit onus» (спа¬дает бремя, старуха умирает),— воскликнул он, узнав о ее смерти.
В конце августа 1831 г., когда в Берлине воз¬никла эпидемия холеры (от которой погиб не¬навистный Шопенгауэру Гегель), он наконец после долголетнего томительного и бесплодного пребывания покинул этот безотрадный для него город. «Я благодарен холере,— писал он много лет спустя Ю. Фрауенштедту,— за то, что 23 го¬да тому назад она изгнала меня оттуда...» (письмо от 9 апреля 1854 г.). На этом заверши¬лась университетская карьера Шопенгауэра. По¬селившись во Франкфурте-на-Майне, он в продолжение 27 лет, до конца своей жизни, оставался там, ведя, предоставленный самому себе, затворническую, одинокую жизнь отстав¬ного приват-доцента.
Ему исполнилось уже 43 года. Ни универси¬тетская деятельность (вернее, вынужденная без¬деятельность), ни литературное творчество не принесли ему признания и известности. На сво¬ей философской «альпийской вершине» он оста¬вался в полном одиночестве.
Из 500 экземпляров изданной в 1813 г. дис¬сертации десять лет спустя 350 остались нерас¬проданными. Из 800 экземпляров его основного труда за полтора года было продано лишь 100. Оставив для продажи 50 экземпляров, издатель превратил все остальные в макулатуру. «Полное пренебрежение, которому подверглись мои тру-ды,—- писал Шопенгауэр в своих франкфуртских «Размышлениях» в 1832 г., — доказывает либо то, что я не был достоин современности, либо наоборот. В том и другом случае это значит: «The rest is silence...» (дальнейшее — молча¬ние)» (41, 82).
* * *
Как правило, историки философии уделяют очень мало внимания личным особенностям, чер¬там характера и образу жизни «героев» своих исследований, ограничиваясь минимальными биографическими данными. Шопенгауэр — ред¬кое исключение. Его скверный, несносный, строптивый характер и нелюдимый образ жизни стали предметом многочисленных воспоминаний его современников и излюбленной темой многих его биографов.
«Уже в семнадцатилетнем возрасте... я был настолько проникнут горестью жизни, как Буд¬да в своей молодости, когда он узрел болезнь, старость, страдания и смерть»,— гласит ру¬копись Шопенгауэра «Книга о холере» (41, 17). Глубокий пессимизм омрачал все его существо¬вание. Он был мрачным, угрюмым, раздражи-тельным. В письме к Гёте от 3 сентября 1815 г., задолго до своих университетских и литератур¬ных злоключений, он пишет о своей ипохонд¬рии.
Материально он был вполне обеспечен и ни¬когда не нуждался в средствах существования. «Благодаря небу и моему отцу я обладаю зна¬чительным и надежно сохраняющимся капита¬лом,— писал он после получения своей доли наследства,— которым могу располагать в любой момент...» (4, 64). А «обладать со дня рожде¬ния состоянием, дающим возможность жить, хоть бы без семьи, только для самого себя, в полной независимости, т. е. без обязательного труда,— это неоценимое преимущество» (8, 48). До старости лет он сохранил свое здоровье.
«В 72 года,— сообщает он в письме к Оттилии фон-Гёте,— я по-прежнему совершенно здоров и, благодаря моей очень быстрой и легкой походке, все еще подвижен... Я могу таким образом до¬жить до глубокой старости, если тем временем ничего не случится» (4, 186). Он читал без оч¬ков («даже при слабом освещении»), и лишь слух его стал несколько хуже.
Но это нисколько не умаляло его депрессив¬ного, пессимистического умонастроения, которое с годами все больше возрастало.
Он был насквозь пропитан эгоцентризмом. То был поистине «птолемеевский» эгоцентризм. И хотя мир упорно не вращался вокруг него, именно поэтому он не желал вращаться вокруг мира, самоуглубленно сосредоточившись на сво¬ем собственном Я. Самомнение, самонадеянность, амбиция и претенциозность его были беспре¬дельны. Равных ему не было — в этом он никог¬да нисколько не сомневался... «Почти все,— писал он за полгода до смерти,— имеют какой- либо непреодолимый или хронический порок (Uebel); я наблюдаю это ежедневно. А я — нет» (34, 126). Его не превозносят. Лекции его не посещают. На его книги нет спроса. Это вызы¬вает у него лишь презрение к людям, недостой¬ным его, неспособным воздать ему должное. Ведь книга, по его словам, подобна зеркалу: «Когда осел глядит в него, он не может увидеть в нем ангела» (49, 223).
Он крайне неуживчив. Он живет в окружении «двуногой породы обезьян» (zweibeinige Affen- geschlecht) (К. Розенкранцу, 12.VII. 1838), осы-паемых им едкими, язвительными сарказмами. Лучше быть от них подальше. Он живет в полном одиночестве. Подальше от родных. Хо¬лостяк . Всячески избегает общения и дружбы. Никому не доверяет. Даже обедая в ресторане, он издевается над застольными соседями. «Но-вых знакомств с учеными я стараюсь по возможности избегать, в особенности с рабо¬тающими по моей специальности; все они поголовно меня ненавидят от всего сердца, в этом отношении сходятся все, в остальном рас¬ходящиеся между собой»,— пишет он (4, 90). Вопреки его уверениям: «То, что я думаю, что пишу, представляет для меня ценность и это мне важно; а то, что происходит лично со мною, что касается меня самого — это имеет второсте¬пенное значение и я отношусь к этому с на-смешкой» (4, 29). Его приводила в негодова¬ние, в бешенство дискриминация его учения официальными, университетскими философами: «Для меня легче, если черти будут есть мое те¬ло, чем если профессора станут грызть мою фи¬лософию» (20, 60).
В знаменитой в свое время книге «Гениаль¬ность и помешательство» Чезаре Ломброзо в главе «Гениальные люди, страдавшие умопоме¬шательством» приводит Шопенгауэра в качестве яркого примера мыслителя, одержимого манией преследования. «Он жил всегда в нижнем эта¬же, чтобы удобнее было спастись в случае пожа¬ра, боялся получать письма, брать в руки бритву , никогда не пил из чужого стакана, опасаясь заразиться какой-нибудь болезнью... Исключительной и постоянной заботой его было собственное Я, которое он старался возвеличить всеми способами...» (20, 60). Впрочем, сам Шо¬пенгауэр, убежденный в «сродстве гениальности с безумием» (8, III, 359), не возражал бы Лом- брозо, причислявшему его к гениальным безум¬цам: «Что у гениальности и безумия есть сторо¬ны, коими они сходятся и даже переходят друг в друга,— было часто замечаемо...» (6, 195).
Ничто не было столь чуждо Шопенгауэру, как общественная, а тем более политическая дея¬тельность. Об этом он прямо заявлял еще в письме М. Лихтенштейну (декабрь 1819 г.), считая унижением собственного достоинства «серьезное применение своих духовных сил к предоставляемой мне столь узкой и незначи¬тельной сфере, как современные условия некоего данного времени или определенной страны». Он был твердо уверен, будто «нельзя одновременно служить миру (der Welt) и истине» (Фрауен- штедту, 21.VIII.1852), противополагая фило¬софское творчество общественной деятельности.
Современность отвернулась от него, и он по¬вернулся спиной к современности, замкнулся в себе, в свои философские раздумья. «Я живу как отшельник, целиком и полностью погрузив¬шись в свои изыскания и занятия»,— писал он Г. В. Лабесу (30.V.1835). «Кто не любит оди¬ночества — тот не любит свободы, ибо лишь в одиночестве можно быть свободным» (8, 131). Большую часть дня проводил он в кабинете сво¬ей двухкомнатной квартиры, поглощенный пи¬санием и чтением. Его окружали бюст Канта, портрет Гёте, тибетская статуя Будды, 16 гра¬вюр на стенах с изображениями собак и книги, книги, книги... 1375 томов хранилось в его биб-лиотеке. «Не будь на свете книг, я давно при¬шел бы в отчаяние...» — признавался он (41, 105).
Образ жизни Шопенгауэра был монотонным и однообразным. Он придерживался строгого режима. Надев старомодный фрак и аккуратно повязав шею белым бантом, он в установленный час шел обедать в близлежащий ресторан. Совершал длительные прогулки, на ходу разго¬варивая с самим собой. Его сожителем и посто¬янным спутником был белый пудель Атма (брахманское: духовное первоначало, «самость»). Шопенгауэр-младший,— называли его соседи. «Эй ты, человек!» — бранил своего пса Шопен¬гауэр . По вечерам философ отдыхал, играя на флейте, а перед сном читал произведения антич¬ных поэтов (многие из которых он знал на¬изусть). Но наибольшее удовольствие доставля¬ло ему чтение «Дупнекхата» — 50 отрывков из Упанишад .
Так шли год за годом, десятилетие за деся¬тилетием монотонной, безрадостной жизни. «Вы знаете, что я никогда не был особенно общите¬лен, а теперь я живу еще более замкнуто, чем когда бы то ни было»,— делился он в последний год жизни с невесткой Гёте (4, 186). Ему «вы¬пало счастье жить более среди книг, чем между
людей...» (7, III, 190).
Но никакие неудачи, никакие провалы не сло¬мили его настойчивости, его непреодолимого стремления отстаивать свои убеждения. Шопен¬гауэр не сдавался. Упорно, непрестанно, неуто¬мимо продолжал он свою работу, ведя неприми¬римую борьбу против своих идеологических противников. Его не печатали, не читали, не слушали. Его сочинения, как правило, игнориро¬вали. Он видел в этом «заговор профессоров» против него. «Господа профессора совершенно правильно усмотрели, что единственное средст¬во для борьбы с моими сочинениями — это сде¬лать их тайной для публики путем глубокого замалчивания...» (5, III, 4). Крайне редко, в ис¬ключительных случаях, появлялись резко кри¬тические отзывы о его произведениях (например, рецензия Ф. Э. Бенеке на «Мир как воля и представление»).
Но этот антагонист всей классической фило¬софии отнюдь не был графоманом, заурядным писакой, невежественным путаником. Как бы отрицательно мы ни относились к его воззрени¬ям, нельзя не признать, что это был весьма ода¬ренный человек с разносторонней эрудицией, обширными познаниями и большим литератур¬ным мастерством. Он не только внимательно следил за ненавистной ему послекантовской не¬мецкой философией, но и хорошо знал античную, английскую, французскую философскую литера¬туру. Он обладал основательными познаниями в различных областях естественных наук и с полным правом утверждал: «Всю мою жизнь я непрестанно следил за достижениями всех этих наук и изучал их основные произведения...» (И. Фрауенштедту, 12.Х.1852 г.). А его основ¬ной замысел — синтез достижений западноевро¬пейской философии с откровениями восточной религиозно-философской мысли — потребовал от него тщательного изучения ведизма, брахманиз¬ма и буддизма . «Изучение Упанишад было утешением моей жизни и будет утешением, когда я буду умирать» (25, II, 573). Весьма скудными и убогими были, однако, его социально-эконо¬мические и политические знания. Шопенгауэр в совершенстве владел многими, новыми и древни¬ми, языками. Он предлагал различным издате¬лям свои переводы: Гёте — на английский язык, художественных произведений — с французско¬го, итальянского, испанского, философских работ Джордано Бруно, Юма, с испанского этического сочинения Б. Грациано. Однако все его предло¬жения отклонялись издателями.
Девятнадцать лет спустя после выхода в свет основного труда Шопенгауэр добился опубли¬кования (не у Брокгауза) в 500 экземплярах, без оплаты авторского гонорара, своего нового философского произведения «О воле в приро¬де». Увы, через год из них было продано лишь 125 экземпляров.
Первый проблеск света в философской био¬графии Шопенгауэра мелькнул в 1839 г., на пятьдесят втором году жизни: представленная им на конкурс, объявленный Норвежской коро¬левской академией, работа «О свободе человече¬ской воли» была удостоена первой премии. Но в следующем году его работа «Об основе морали», хотя она была единственной представленной на конкурс, объявленный Датским королевским на¬учным обществом, премии не получила. Позднее, издав совместно обе эти работы, Шопенгауэр сопроводил это издание предисловием с язви¬тельными замечаниями в адрес копенгагенских судей.
Лишь через четверть века после выхода в свет своего главного труда Шопенгауэру удалось убедить Брокгауза издать также многолетний плод его неустанной работы — объемистый вто¬рой том, в котором, параграф за параграфом, даны обстоятельные комментарии и обоснование философских положений, первоначально изло¬женных в первом томе «Мира как воли и пред-ставления». Этот том был издан (как всегда без оплаты авторского гонорара) тиражом в 750 эк¬земпляров наряду со вторым изданием давно забытого первого тома (500 экземпляров). «Это, во всяком случае, лучшее из всего того, что я написал»,— уверял автор своего издателя (7 мая 1843 г.).
Наконец, на седьмом десятке, в 1851 г., после того как три издателя отказались от публика¬ции, Шопенгауэр дожил до «дня рождения свое¬го последнего детища» (Фрауенштедту, 23 ок¬тября 1850 г.)—своей разносторонней работы «Парерги и паралипомены», «побочные» и «оставшиеся» сочинения, объемлющей рассуж¬дения на самые разнообразные темы, привлекав-шие его размышления и раздумья. Эта работа, несмотря на его восклицание: «Как велика
бездна между народом и книгами!» (7, III, 191), написана более популярно и доступна для более широкого круга читателей, а не только для спе¬циалистов в области философии.
Впрочем, все произведения Шопенгауэра напи¬саны по-иному, нежели труды его классических современников. Независимо от их идейно-теоре-тического содержания они написаны с большим литературным мастерством, ярко, живо, темпе¬раментно. Он искусно иллюстрирует свои мысли наглядными образами, эффектными цитатами, саркастическими выпадами против инакомысля¬щих. Особенно велико его афористическое ма¬стерство. Вся его стилистическая манера — пря¬мая противоположность царившему в тогдашней немецкой философии туманному, выспренному, заумному метаязыку. И как бы мы отрицатель¬но ни оценивали его воззрения по существу, в стилистическом отношении нельзя не воздать ему должное. «Нет ни одного мыслителя в фило¬софской литературе всех народов,— с восхище¬нием писал неокантианец Виндельбанд,— кото¬рый сумел бы формулировать философскую мысль с такой законченной ясностью, с такой конкретной красотой, как это мы видим у Шо¬пенгауэра» (14, II, 285). Даже тех, для кого со-вершенно неприемлемы и нетерпимы его взгля¬ды, его литературное мастерство убеждает в том, что «можно весьма серьезно философство¬вать, не будучи ни непонятным, ни скучным» (5, III, 144). Марксистский историк и философ Франц Меринг, «со страстной антипатией» от¬носившийся к учению Шопенгауэра, признавал, что «Шопенгауэр несомненно принадлежит к ве¬личайшим художникам немецкой прозы» (21, 254). Сам философ, само собой разумеется, с гордостью отзывался о собственных сочинениях; «Ибо я не многописака (только переведенные на русский язык его сочинения заполняют 2500 убористых страниц.— Б. Б.), не фабрикант ком¬пиляций, я не пишу ради гонорара и не рассчи¬тываю на то, чтобы своими книгами заслужить одобрение министра... Кто хочет меня узнать и понять, не должен оставить непрочитанной ни одной строки из моих произведений» (5, II, 475).
Эрудиция и литературное мастерство Шопен¬гауэра, тот неоспоримый факт, что он в совер¬шенстве владел опасным оружием борьбы — как мы убедимся во всем последующем изложении — против прогрессивной философской и обществен¬ной мысли, обязывает нас к самому серьезному и основательному опровержению и разоблачению несостоятельности и реакционности столь умело пропагандируемых им реакционных идей.
За приведенными нами словами Шопенгауэра о нежелании угождать министру кроется не что иное, как неприязнь к легальной университет¬ской философии, а за его отвращением к общест¬венной деятельности — злостный политический консерватизм. Об этом недвусмысленно свиде¬тельствует его враждебное отношение к револю¬ции 1848 г. В то время как лишенный за свои радикальные воззрения права преподавания и вынужденный жить и творить в деревенском изгнании Людвиг Фейербах был вдохновлен и окрылен революционным подъемом, франкфурт¬ский отшельник с нескрываемым ожесточением проклинал революционных «каналий», «сброд». «Духовно мне пришлось в течение этих четырех месяцев тяжело страдать в страхе и заботах: под угрозой находилась всякая собственность, даже весь законный порядок!» (Фрауенштедту от 11.VI.1848). Для Шопенгауэра «все револю¬ционные порывы, все стремления избавиться от традиционных установлений воплощают не что иное, как разнуздание звериной природы чело¬века...» (41, 96). В письме к Фрауенштедту, вспоминая о баррикадах и уличных боях во
Франкфурте-на-Майне 18 сентября 1848 г. («что мы пережили!»), он сообщает о том, как отрад¬но было, когда в его дом вошли «достойные друзья» — 20 прусских солдат под командой офицера, стрелявшие из его окон по повстанцам (письмо от 2 марта 1849 г.). Впоследствии он произносил тост за душителя восстания «благо¬родного князя Виндишгретца». Единственным достижением революции он, с обычной язви¬тельностью, признавал то, что после нее... изме¬нились номера домов (Фрауенштедту от 26.IX.1851). Первый пункт его предсмертного завещания предусматривал сумму, предназна¬ченную «для организованных в Берлине фондов по оказанию поддержки ставших инвалидами прусских солдат, участвовавших в восстановле¬нии в Германии законного порядка во время бунтарских и повстанческих сражений 1848 и
1849 гг., а также для членов семьи тех из них, кто погиб в этих боях» (41, 97). Политический облик «аполитичного» философа предстает на¬глядно — во всей его неприглядности.
А между тем идеологическая ситуация, обост¬рившаяся в результате политического размеже¬вания, упадочные настроения в одних и озлоб¬ление в других общественных слоях, возникшие после поражения революции, создали духовную атмосферу, благоприятствующую распростране-нию пессимистического умонастроения, про-поведовавшегося франкфуртским философом. Появились приверженцы, нашедшие здесь мировоззрение, соответствующее духу времени. «...Реакционное направление времени,— конста¬тировал в своей монографии о Шопенгауэре Ку- но Фишер,— шло ему на пользу и способствова¬ло его превознесению» (33, 98).
В 50-х годах началось оживление вокруг де¬сятки лет прозябавшей философии, извлеченной из мрака забвения. «И лишь тогда, когда после неудачи своей революции она (немецкая бур¬жуазия.— Б. Б.) впала в состояние весьма не ис¬торического похмелья,— тогда впервые филосо¬фия Шопенгауэра стала излюбленным молит¬венником ее житейской мудрости» (23, 35). Никогда ранее не упоминавшегося историками философии Шопенгауэра И. Э. Эрдман попросил прислать автобиографию для второго тома свое¬го «Развития немецкой спекуляции, начиная с Канта» (1852 г.). В вышедшей в том же году в Лейпциге «Генетической истории философии со времен Канта» К. Фортлаге 16 страниц было уделено учению Шопенгауэра. В 1856 г. Бре- славльский университет объявил конкурс на те¬му «Философия Шопенгауэра». А в следующем году в Боннском и Лейпцигском университетах уже читались курсы лекций на эту тему (одним из лекторов был иезуитский каноник).
«В конце концов,—■ приводит в своей рукопи¬си «Senilia» Шопенгауэр слова Петрарки: — «Все это преодолено — закат моей жизни стал зарей моей славы» (41, 114). На немецкой фи¬лософской сцене началось разыгрывание перво¬го акта его «Комедии славы». «Вопреки много¬летнему сплоченному противодействию профес¬соров философии я наконец-то пробился...» (там же, 110),— писал за несколько недель до своей смерти герой этой трагикомедии, ибо при любом к нему отношении никак нельзя согласиться с тем, что Шопенгауэр был «одним из самых счастливых когда-либо живших людей...» (34, 132). Первый акт этой трагикомедии славы за¬кончился 21 сентября 1860 г.: семидесятидвух¬
летний философ — незаурядный, экстравагант¬ный, эксцентричный пессимист — в последний раз тяжело вздохнул после одолевшего его вос¬паления легких, покинув мир и как волю и как представление.
Вторым пунктом духовного завещания Шо¬пенгауэра были авторские права на его произ¬ведения, а третьим — сумма, выделенная на обеспечение преемника Атмы — коричневого пса.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: