ЭСТЕТИКА

Время: 13-01-2013, 23:24 Просмотров: 917 Автор: antonin
    
ЭСТЕТИКА
Аристотелю принадлежало немало ра бот и по эстетике: «О поэтах», «Го меровский вопрос», «О прекрасном», «О музыке», «Вопросы поэтики». Все они пропали. Сохранилась лишь «Поэтика, или Об искусстве поэзии», да и та не полностью. Вопросов эстетики Аристотель касается в «Метафизике», «Физике», «Этике», «Политике», «Риторике».
Искусство. Аристотель говорит об искусстве в широком смысле слова, понимая под ним все то, что создано человеком, а не природой, точнее гово ря, даже не продукт человеческой деятельности, а саму эту деятельность. Искусство есть человеческая деятельность, этим оно отличается от природы: «Через искусство возникает то, формы чего нахо дятся в душе» (35, 7, 158). Творения человека целиком зависят от его воли и разума. «Принцип создаваемого заключается в творящем лице,— ска зано в «Этике»,— а не в творимом предмете...» (17, 110). Остается пока неясным, откуда в душе бе рутся эти формы? Заложены ли они в пассивном разуме наряду с формами природы, реализуемыми, как мы видели, благодаря воздействию, с одной стороны, представлений, а с другой — активного разума? Или же они — создания души, результат ее активности? Согласно Аристотелю, «искусство частью завершает то, что природа не в состоянии сделать, частью подражает ей» (25, 36). Обычные ремесла, обычное производство дополняют приро
ду. Они переводят потенциально существующие в душе формы того, чего нет от природы, в реаль ность. И вопрос о происхождении таких форм, как уже отмечалось, неясен. Аристотель этот вопрос не развивает. Но общий ответ все же можно предпо ложить: формы искусственных вещей — это средст ва осуществления целей и удовлетворения потреб ностей, которые возникают в реальной практиче ской жизни людей. Что же касается искусства в нашем смысле слова, то здесь все гораздо проще. Формы искусства, произведения искусства не есть совершенно новые, невиданные формы, это подра жание формам бытия, как естественным, так и ис кусственным, это подражание тому, что происходит в реальной жизни. Поэтому для Аристотеля, от казавшего искусству в абсолютном творчестве, в творении того, чего нет ни в природе, ни в чело веческой жизни, искусство есть подражание, ми месис.
Мимесис. В отличие от ремесел, которые творят то, чего никогда не было, искусства в нашем смысле слова подражательны. Аристотель говорит в «Поэтике»: «Сочинение эпоса, трагедий, а также комедий и дифирамбов, равно как и большая часть авлетики с кифаристикой — все это в целом не что иное, как подражания...» (36, 112). Подражатель ными искусствами Стагирит называет живопись, скульптуру, поэзию и часть музыки. О мимесисе Аристотеля написана масса литературы. Но авторы не всегда учитывают, что это учение философа на до рассматривать в общем контексте его представ лений о форме и материи, об актуальном и потен циальном, об энтелехии. Не понимая решающего значения производственной практики людей, мыс литель не понял происхождения форм искусствен ных вещей (ведь все формы вечны, формы же ис кусственных вещей творятся человеком) и потому «отыгрался» на изящных искусствах, истолковывая их не как творчество, а как подражание. Правда, это вовсе не копирование. Аристотель на этот счет сделал множество уточнений, оставив большой простор для художественной деятельности. Худож ник волен выбирать предметы, средства и способы подражания. При этом надо оговориться, что в пе речне искусств, с которого начинается «Поэтика» Аристотеля, не названы ни скульптура, ни живо пись; то, что Аристотель отнес изобразительные искусства к подражательным, видно из других тек стов, в которых, однако, этот вопрос не раскрыт. В «Поэтике» говорится о поэзии и о музыке, но музыка там не анализируется. Поэтому проблема подражания и будет нами рассмотрена на примере поэзии.
Поэзия понимается Аристотелем широко — это искусство слова вообще. Поэтика же — наука о поэ зии. Средствами выражения поэзии являются ритм, напев (слово) и метр (гармония). Есть искусство, которое пользуется только словами, без ритма и гармонии. Это то, что мы называем прозой. Но есть искусства, которые пользуются всеми назван ными средствами, «таковы сочинения дифирамбов и номов, трагедия и комедия, а различаются они тем, что одни [пользуются] всем этим сразу, а дру гие в [отдельных] частях» (там же, 113—114). В сохранившейся части «Поэтики» рассматривается в основном трагедия. И в ней Аристотель признает некоторую свободу подражания. Так, показывая людей, поэт может представлять их или лучше, или хуже, чем они есть на самом деле, или такими, как они есть: «...так как все подражающие подражают лицам действующим, а действующие необходимо бывают или хорошими [людьми], или дурными (так как нравы почти всегда определяются именно этим, ибо различаются между собой [именно] доброде телью и порочностью), или лучше нас, или хуже, или как мы... то очевидно, что и каждое из назван ных подражаний будет иметь те же различия и, та ким образом, подражая различным предметам, и само будет различно» (там же, 114). Заметим, что предметом искусства для Аристотеля являют ся исключительно люди. Подражание природе, изображение природы, красота природы для него не существуют. В трагедии стремятся подражать лучшим, в комедии — худшим людям. Подражание же обыкновенным, т. е. драма, у Аристотеля не рас сматривается. Возможны и различные способы под ражания: «...можно подражать одному и тому же одними и теми же средствами, но так, что или [автор] то ведет повествование [со стороны], то ста новится в нем кем-то иным, как Гомер, или все время остается самим собой и не меняется, или [выводит] всех подражаемых [в виде лиц], действую щих и деятельных» (36, 115). Таким образом, под ражание свободно в выборе способов подражания, предметов подражания и средств подражания.
Кроме того, «задача поэта — говорить не о том, что было, а о том, что могло бы быть, будучи воз можно в силу вероятности или необходимости...» (там же, 126). Этим поэзия отличается от истории: «...историк и поэт различаются не тем, что один пишет стихами, а другой прозою (ведь и Геродота можно переложить в стихи, но сочинение его все равно останется историей, в стихах ли, в прозе ли),— нет, различаются они тем, что один говорит о том, что было, а другой — о том, что могло бы быть» (там же). При этом историк должен расска зать и о невероятном, но, однако, случившемся, ведь такое бывает; но поэт не должен говорить об
этом, такие курьезы и невероятные случаи лежат за пределами искусства. «Поэтому поэзия филосо фичнее и серьезнее истории, ибо поэзия больше говорит об общем, история — о единичном...» (там же). В этом суждении Аристотеля искусство, по крайней мере поэзия, соприкасается с наукой, с «технэ», в той мере, в какой оно имеет дело с общим. Однако это общее в искусстве и в науке не одно и то же, в первом случае оно типически образное, а во втором — понятийное. История же как сфера единичного третируется потому, что древ ние знали лишь одну историю — эмпирическую, законы истории им были неведомы.
Итак, мимесис — это подражание, но подража ние довольно-таки свободное в силу многообразия средств, предметов и способов подражания, а так же обобщающего характера искусства, изображаю щего не единичное, а общее, не то, что было, а то, что могло бы быть. Аристотель рассматривает подражание и в гносеологическом плане: ведь и само познание есть подражание в широком смысле слова. Уже простое изображение чего-либо при частно познанию, конечно, на уровне его чувствен ной ступени. Но и такое простое изображение до ставляет людям удовольствие, ведь «познание — приятнейшее [дело] не только для философов, но равным образом и для прочих людей, только по следние причастны ему в меньшей степени. Глядя на изображения, они радуются...» (там же, 116). Но мимесис :не копия, это обработка изображаемого всеми художественными средствами. Искусство под ражает уровню не единичного, а сущностного бытия и не столько действительного, сколько воз можного. Это возможно-сущностное бытие изобра жается в единичном, в конкретных действиях и характерах, однако в этом единичном оставляется
только то, что служит сущностному. В этом также проявляется свобода подражания, его активность. Данную мысль Аристотель развивает на примере трагедии.
Трагедия. В «Поэтике» Аристотель дает знаме нитое определение: «...трагедия есть подражание действию важному и законченному, имеющему [определенный] объем, [производимое] речью, усла- щеннной по-разному в различных ее частях, [про изводимое] в действии, а не в повествовании и совершающее посредством сострадания и страха очищение подобных страстей...» (там же, 120). При этом поясняется, что «услащенная речь» — это речь, имеющая ритм, гармонию и напев, что «по-разному в разных частях» означает, что в одних частях это услащение совершается только метрами (частными случаями ритмов), а в дру гих еще и напевом. Речь и музыкальная часть — средства подражания, зрелище — способ; сказание, характеры, мысль — предмет подражания. При этом сказание — подражание действию, сочетание событий; характер — то, что нас заставляет назы вать действующие лица каковыми-нибудь, это склонности людей; мысль — то, в чем говорящие указывают на что-то конкретное или выражают суждение более или менее общее. При этом глав ное в трагедии, утверждает Аристотель, не харак теры людей, а сказание, действие, связь событий; возможна трагедия без характеров, но невоз можна трагедия без действия. Аристотель го ворит, что «начало и как бы душа трагедии — именно сказание и [только] во вторую очередь — характеры» (там же, 122). Активность мимесиса в трагедии выражается в том, что поэт проводит тщательный отбор изображаемых действий с той целью, чтобы трагедия была целостна, а для этого
zccccccccoocccccccccccccccccccccoo^^
он определяет объем трагедии, единство и дина мику развития трагического действия, различая в нем завязку и развязку, которые разделяются тем, что Аристотель называет «перипетейа» — пе ремена совершаемого, перелом, связанный с «узна ванием», переходом от незнания к знанию, меняю щим всю жизнь трагического героя и приводящим его к гибели.
Катарсис. Посредством сострадания и страха трагедия очищает страсти. О сострадании и стра хе как главных переживаниях зрителей трагедии Аристотель говорит неоднократно. Эти эмоции, по его мнению, вызываются неожиданностью, пере ломом. Например, в «Эдипе» Софокла вестник при ходит к Эдипу объявить, кто тот есть на самом деле, и тем самым избавить героя от страха, но в действительности достигает противоположного. При этом страх может быть вызван при условии, что трагический герой не слишком сильно отлича ется от зрителя, ибо страх — это переживание за подобного себе. Сострадание же может быть вы звано лишь к герою, страдающему незаслуженно, поэтому в трагедии перемена, перелом в судьбе героя должны вести не от несчастья к счастью, а от счастья к несчастью и причиной этого должна быть не порочность человека, а «большая ошибка». Только такое действие, думает Аристотель, может вызвать в душах зрителя и страх (трепет)—пу тем отождествления себя с трагическим героем, и сострадание. Поэт в трагедии доставляет зрителям удовольствие — «удовольствие от сострадания и страха через подражание им...» (там же, 133). Это действие трагедии на зрителей характеризуется также как очищение — катарсис. Аристотель, одна ко, не раскрывает, что он понимает под этим ощу щением, хотя и обещает пояснить (см. 35, 4, 642). 
Можно лишь сожалеть, что это аристотелев ское обещание — по крайней мере для нас — оста лось невыполненным: как не без основания гово рит А. Ф. Лосев, «для окончательного решения вопроса о сущности аристотелевского катарсиса в науке нет еще никаких твердых данных...» . Гипо тез же здесь немало — это нравственное (Г. Лес синг), медицинское (Я. Бернайс), эстетическое (Э. Целлер), религиозное (К. Целль, Вяч. Иванов) и другие истолкования катарсиса у Аристотеля.
Если, по А. Ф. Лосеву, «неясно, понимается ли у Аристотеля очищение как удаление всех аффек тов целиком или же некоторая гармонизация аф фектов» , то А. В. Лебедев склоняется к первой версии: у Аристотеля катарсис — не «очищение
(просветление самих) аффектов», как думал Г. Лес синг, а «очищение от аффектов» . Согласно М. Ф. Овсянникову, «сущность катарсиса состоит в том, что при помощи страха и сострадания про исходит очищение души от аффектов и страстей, вследствие чего человек, с одной стороны, начи нает относиться к превратностям рока со спокойной резиньяцией, с другой — становится способным принять участие в судьбе тех, кто впал в несча стье» (53, 37).
Мы же склонны думать, что очистительное действие трагедии состоит в том, что сильные и явные страсти трагических героев, сопереживаемые зрителями, освобождают последних от аналогич ных, но слабых и неявных, таящихся в их подсо знании эмоций, усиливая и выявляя их в акте со переживания.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: