XX век. Мировой общецивилизационный кризис. Предостережения выдающихся мыслителей

Время: 24-11-2012, 12:49 Просмотров: 1423 Автор: antonin
    
XX век. Мировой общецивилизационный кризис.
Предостережения выдающихся мыслителей
Одним из первых надвигающийся в XX в.. социальный и духовный кризис осознал
выдающийся немецкий философ Ф. Ницше. На рубеже XIX и XX вв. он нарисовал
устрашающую картину будущего европейского мира. В нем господствует техника,
машина и механизация труда; на переднем плане социальной арены — средний человек,
человек массы, человек толпы. Культура рушится — образование подменяется пустым
знанием; душевная субстанциальность — лицедейством жизни «понарошку»; скука
заглушается всякого рода наркотиками, возбуждающими острые ощущения; кругом шум
и грохот, все разлагается в потоке пустых слов; все пробалтывается и предается. «Вся
наша европейская культура давно уже движется с мучительным напряжением, с дрожью и
скрежетом, нарастающим от десятилетия к десятилетию, навстречу катастрофе; движется
не спокойно, а судорожно, стремительными рывками, словно через силу: "скорей бы уже
конец, лишь бы не опомниться, ведь очнуться и опомниться так страшно"», — писал
Ницше.
В работе «Об истине и лжи во "вненравственном смысле"» он весьма
пессимистически отзывается о человечестве и его интеллекте: «В некоем отдаленном
уголке вселенной, разлитой в блестках бесчисленных солнечных систем, была когда-то
звезда, на которой умные животные изобрели познание. Это было самое высокомерное и
лживое мгновение «мировой истории» — но все же лишь одно мгновение. Природа
сделала несколько вздохов, звезда застыла, и умные животные должны были вымереть.
Такую притчу можно было придумать и все-таки она недостаточно иллюстрировала бы
нам, каким жалким, призрачным и мимолетным, каким бесцельным и произвольным
исключением из всей природы является нам интеллект. Были целые вечности, в течение
которых его не было; и когда он снова окончит свое существование, итог будет равен
нулю.
15
Ибо у этого интеллекта нет никакого назначения, выходящего за пределы
человеческой жизни».
Быть может, продолжает Ф. Ницше, «все человечество есть лишь одна
ограниченная во времени фаза в развитии определенного животного вида — так что
человек возник из обезьяны и снова станет обезьяной, причем нет никого, кто бы был
заинтересован в странном исходе этой комедии. Как с падением римской империи и под
влиянием его важнейшей причины — распространения христианства — наступило
всеобщее обезображение человека в пределах римской культуры, так с каким-либо
позднейшим упадком всей земной культуры может наступить еще большее обезображение
и, наконец, озверение человека, вплоть до уровня обезьяны».
В сущности, считает Ф. Ницше, современные люди уж слишком мелки. Что они
хотят? Только удовольствий. «Добродетель для них то, что делает скромным и ручным».
Они превращают человека «в лучшее домашнее животное — человека». Они уже «не
способны родить звезду». Вот почему их надо «преодолеть», ибо настоящий человек,
сверхчеловек — это воля, мужество, полет ввысь.
Однако именно потому, что мы можем представить себе перспективу упадка
человека, «мы, — надеется философ, — быть может, в состоянии предупредить такой
конец истории» (см.: Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое // Соч.: В 2 т. Т. 1. С.
371).
Как очевидно, во многом Ф. Ницше оказался прав. Действительно, некритическая
вера в разум, рационализм в XX в. выродились в апологетические по своей сути
«прогрессистские» концепции с характерным для них представлением о науке (а затем и
технике) как единственном и всесильном средстве разрешения любых человеческих
проблем и достижения социальной гармонии на путях рационально спроектированного
миропорядка.
Но что мыслитель противопоставляет разуму, рацио? Жизнь — вот подлинная
основа бытия; бытие есть нечто всегда себе равное, оно есть «вечное возвращение».
Отсюда вытекает неисторизм его философских воззрений. Он утверждает, что прошлое и
настоящее — это одно и то же; типически одинаковое повторение непреходящих типов.
16
В реальном мире, во всякой вещи нет никакой причинной связи, никакой
необходимости, никакого закона. Это только люди придумали причины,
последовательность, .относительность, закон, свободу, основание, цель. На самом деле
они только условные знаки, но ни в коем случае не суть вещей, не сущность предметов,
утверждает Ф. Ницше в своей работе «По ту сторону добра И зла».
В действительной жизни бывает только воля, только сильная и слабая воля.
Философ переосмысливает традиционное для рационализма отношение к идеям
Сократа и последовавшей за Сократом философии Платона и Аристотеля, заявляя, что
сократизм своим рационализмом разрушил античное мифологическое восприятие и своей
иронией убил его, не предложив ничего взамен. Рациональное знание могло, по
убеждению Ф. Ницше, раскрыть только ту убийственную истину, что жизнь
бессмысленна. Именно открытие этой истины привело греческую культуру к гибели, как
оно приведет к гибели и всякую другую, если она решится вслед за Сократом
провозгласить, что жизнь может быть построена на рациональных предпосылках.
Рационализм, рождающий скептицизм, с точки зрения Ф. Ницше, убивает миф, лишает
человека способности воспринимать вещи в их целостности, во всем их собственном
трагизме.
Ф. Ницше отвергает точку зрения Сократа, других античных философов,
считавших сознание высоким, наивысшим состоянием, предпосылкой совершенствования
человека. Все гораздо сложнее, история развивалась так: грек знал и ощущал страхи и
ужасы существования; чтобы хоть в какой-то мере заслониться от них, он апеллировал к
богам: олимпийцам, к аполлоновскому началу, к сознанию, гармонии и мере. И все же он
не мог жить без Диониса, без буйно цветущей природы, без радости и страдания.
«Индивид со всеми его границами и мерами тонул в самозабвении дионисических
состояний и забывал аполлонические законоположения...» («Рождение трагедии, или
Эллинство и пессимизм»).
Все наши надежды, продолжает мыслитель, страстно жаждут удостовериться в том,
что под этой беспокойно мечущейся культурной жизнью, под этими суррогатами
образования покоится чудная, внутренне здоровая первобытная сила, которая дает о себе
знать мощным подъемом, правда, только в исключи-
17
тельные моменты, и затем снова впадает в сон, грезя о будущем пробуждении. Из
этой бездны выросла немецкая Реформация, в хорале которой впервые прозвучал напев
будущей немецкой музыки. Этот хорал М. Лютера был так глубок, так смел, так полон
чувства, он звучал такой безмерной добротой и нежностью, точно первый дионисиевский
зов, вырывающийся из густой поросли с наступлением весны. В ответ ему зазвучали
отклики дерзновенно-смелых приверженцев Диониса, которым мы обязаны немецкой
музыкой и которым мы будем обязаны возрождением немецкого мифа, пишет Ф. Ницше.
Рационализм, подчеркивает он, парализует жизнь. История, если она становится
предметом чистого, не связанного с жизнью познания, если она не уравновешивается
творческой непосредственностью, гибельна, это — смерть. Познать историческое явление
— значит убить его.
Именно так, считает Ф. Ницше, в свое время научное познание покончило с
религией, ибо анализ религии с позиций рационализма, с позиций истории приводит к
обнаружению фактов, неизбежно разрушающих благочестивые иллюзии, без которых не
может жить ничто, стремящееся к жизни.
Рационалистический, исторический подход не оставляет места для искусства.
Вскормленный, точнее перекормленный, историей человек уже не отваживается
действовать естественно, «отпустить удила», довериться «благородному животному» —
своему инстинкту. История всегда недооценивает нарождающееся новое и парализует
волю к действию, ибо всякое действие неизбежно ущемляет и подрывает установленные
авторитеты. Единственное, чему учит история и что она создает, — это справедливость.
Но жизни не нужна справедливость, наоборот, ей нужна несправедливость, ибо жизнь —
несправедлива по самому своему существу, Она есть воля к власти.
В среде так называемых моральных ценностей, считает Ф. Ницше, невозможно
найти большей противоположности, чем противоположность между моралью господ и
моралью рабов. Мораль рабов основана на христианских моральных представлениях; она
выросла на насквозь разъеденной болезнью почве (Евангелия, выводя перед нами те
физиологические типы, которые изображены в романах Ф. М. Достоевского). Мораль же
господ, напротив, это язык, выражающий здоровье, жизненное восхождение, волю к
власти как принцип жизни.
18
Мораль господ утверждает жизнь столь же инстинктивно, сколь отрицает
христианская («бог», «потустороннее», «отречение от себя» — все это одни отрицания).
Первая одаряет, вещи своим избытком — она просветляет, украшает их, делает мир более
разумным, вторая обедняет, извращает ценность вещей, отрицает мир («Казус Вагнера»).
Христианство, раннее христианство, продолжает Ф. Ницше, «типичное учение
социалистов». Его распространение было «симптомом того, что к низшим слоям начали
относиться слишком дружелюбно, вследствие чего они почувствовали во рту вкус прежде
запретного для них счастья».
«С той минуты, когда Сократ и Платон начали проповедовать истину и
справедливость, они перестали быть греками и сделались евреями или чем-то в этом
роде». Между тем никто не имеет права ни на существование, ни на труд, ни на счастье.
Настоящий человек не хочет счастья. Истинное наслаждение дает ему ощущение власти.
Трагический человек — герой и аристократ — попирает ногами сладенькое мещанское
благо.
Наряду с христианством Ф. Ницше отвергает также демократию, Французскую
революцию и другие ненавистные ему «современные идеи», которые он уничижительно
именует моралью стадных животных. Он едко высмеивает представителей «современных
идей»: лавочники, христиане, коровы, женщины, англичане и прочие демократы.
Ф. Ницше выдвигает концепцию так называемого героического пессимизма,
пессимизма силы духа, противостоящего нигилистическому пессимизму, посредством
которого выражает себя в понятиях и ценностных суждениях слабость, утомление,
декаданс расы и т. п. К подобному типу пессимизма он относит литературный пессимизм
Франции (Г. Флобер, Э. Золя, Ш. Бодлер, братья Гонкур), пессимизм Б. Паскаля, Дж.
Леопарди, Ф. М. Достоевского, пессимизм всех великих нигилистических религий
(христианство, буддизм, брахманизм), ибо все они прославляют в качестве цели высшего
блага — Бога, т. е. противоположность жизни, ничто.
В своей концепции пессимизма Ф. Ницше отводит большую роль искусству.
Подлинное искусство, считает он, дано нам не для пробуждения сострадания к людям, а
для того, чтобы «спасти нас от гибельной истины». Задача искусства — бороться с
узостью морали, пробуждать безжалостную твердость.
19
Примечательно, что в героях Ф. М. Достоевского, которого он высоко ценил,
философ увидел совсем не то, что хотел показать писатель. «Тип преступника, тип
сильного человека при неблагоприятных обстоятельствах, сильного человека, которого
общество сделало больным. Ему недостает дикости, такой более свободной и более
опасной натуры и формы существования, при которой все, что, согласно инстинкту
сильного человека, может служить ему оружием и защитой, делается его правом... Есть
случаи, когда такой человек становится сильнее, чем общество: корсиканец Наполеон —
знаменитейший из них. Для скрытой здесь проблемы важно свидетельство Достоевского,
кстати сказать, единственного психолога, у которого мне было чему научиться:
знакомство с ним принадлежит к самым счастливым случайностям моей жизни, более
счастливым даже, чем открытие Стендаля. Этот глубокий человек... почувствовал в
сибирских острожниках, среди которых он долго прожил, — все они были тяжелыми
преступниками и для них уже не существовало возвратного пути в общество, — совсем не
то, что он сам ожидал в них найти, — он почувствовал, что они были как бы вырезаны из
самого лучшего, самого крепкого и дорогого дерева, которое вообще растет на русской
земле».
Преступники, с которыми Ф. М. Достоевский жил в остроге, были — все вместе и
каждый в отдельности — несломленными натурами: «Разве они не ценнее во сто раз, чем
«сломленные» христиане?» — вопрошал Ф. Ницше.
Еще раз подчеркнем, Ф. Ницше, критикуя идеологию Просвещения, от античности
до Французской революции, с ее чрезмерным рационализмом, требованиями
преобразовать реальность, исходя исключительно из принципов разума, которому якобы
все доступно, в известной мере был прав.
Но Ф. Ницше пошел в своей критике слишком далеко: справедливо не признав за
человеческим разумом божественных прерогатив, он противопоставил ему
иррациональную волю к жизни, которая в конечном счете оказалась волей к власти.
Очевидно, философ абсолютизировал также релятивизм. В известной степени релятивизм
необходим, ибо позволяет глубже осознать подвижность, текучесть, изменчивость мира.
Однако его опасность в том, что он служил и может служить основанием для пересмотра
и отрицания абсолютных, бесспор-
20
ных моральных и духовных ценностей, питая тотальный нигилизм.
Сам Ф. Ницше посредством релятивизма протестовал против лживой морали
буржуазного общества, против декадентского искусства. Но его философия также была по
сути своей декадентской. Она объявляла добро, истину, справедливость всего лишь
утешительными иллюзиями человечества. Она усматривала оправдание жизни
(безжалостной жизни, не признающей морали) в том, что жизнь представляет собой
явление эстетическое.
В свое время романтик Новалис, резко отвергая противопоставление морали и
жизни, морали и красоты, писал: «У нравственного идеала нет соперника более опасного,
нежели идеал наивысшей силы или жизненной мощи, который называют еще (очень верно
по существу и неверно по выражению мысли) идеалом эстетического величия. Этот идеал
был создан варварством, и можно лишь пожалеть, что в наш век одичания культуры он
находит немало приверженцев в первую очередь из числа людей ничтожных и слабых.
Идеал этот рисует нам человека в виде некоего полубога-полузверя, и люди слабые не в
силах противостоять неодолимому обаянию, какое имеет для них кощунственная дерзость
подобного сопоставления». Эти оценки вполне можно переадресовать и ницшеанскому
«сверхчеловеку».
Ф. Ницше, поставивший на рубеже XIX и XX вв. под сомнение веру в знание,
разум, прогресс, в моральные ценности, которые исповедовали европейцы, начиная с
Возрождения и Нового времени, положил начало традиции, которая в XX в. стала в
Европе, пожалуй, самой влиятельной, самой сильной.
Такие выдающиеся западные мыслители XX в., как Т. Адор-но, М. Хоркхаймер, К.
Ясперс, И. Рацингер, X. Ортега-и-Гас-сет, М. Хайдеггер и др., утверждают, что
радикальный перелом, приведший к упадку духовности, был осуществлен в наибольшей
мере философией Нового времени. Р. Декарт единственной и подлинной достоверностью
считал чисто формальную достоверность разума, очищенную от всего фактического,
которое философ рассматривал как нечто сомнительное. Более того, достоверность разума
Р. Декарт выводит из модели математической достоверности. Математика была возведена
им в основную форму всякого разумного мышления.
21
Сто лет спустя Д. Вико внешне (лишь внешне) выдвинул прямо противоположный
тезис: познаваем лишь «факт», то, что мы сами сконструировали. Иными словами,
совершенное знание, начиная с эпохи Нового времени, было отнесено в конечном счете к
тому, что было обусловлено деятельностью человека. Бытие, жизнь — все стало
предметом истории, все стало пониматься как исторический процесс. Мир перестал быть
прочным домом бытия. Человек перестал быть центром мира, поскольку и сам был
продукт становления. В этих условиях размышления о бытии как таковом все более
утрачивали свой смысл. Наступило господство факта; человек стремился познать лишь
собственное дело.
Но если во времена античности и Средневековья человек был обращен к вечному, в
эпоху Нового времени, в период господства историзма — к настоящему и прошлому, то
ныне он ориентируется преимущественно на будущее, на то, что он сам может создать,
утверждает, в частности, М. Хайдеггер. «Техне» (умение, искусство, ремесло — греч.)
перестало быть подспорьем подлинной науки, ищущей смысл в самом бытии; оно стало
для современного человека тем, что поистине определяет для него возможное и должное.
И если в эпоху античности человек был «слит» с окружающим его миром, с
природой, с государством — полисом, если в Средневековье он, возвышаясь над
природой, полностью зависел от Бога, то в Новое время он осознает себя господином над
природой, стремится к господству над ней. В период господства историзма сознание, что
он всего лишь случайный результат эволюции, несколько ослабило иллюзии человека
относительно его возможностей. Однако в XX в., избавившись от старых иллюзий, он
приобрел новые, связанные с надеждой, что он может сделать все, что захочет. Ясно, что
для такого человека главное — не истина, не смысл бытия, а истина субъективистского
изменения, преобразования мира.
Типичными чертами его мышления и поведения стали узкий солипсизм,
прагматизм, агностицизм. Он признает реальным лишь то, что осязает, что может
доказать, чем можно овладеть и т. д. Для такого стиля мышления характерно ограничение
феноменами (в кантовском смысле), тем, что является. Такой стиль мышления не
способен постичь целое и смысл жизни, проникнуть в сущность бытия и увидеть
перспективу.
22 Социальные и духовные ценности на рубеже II и III тысячелетий
В работе «Опыт философии жизни» М. Шелер уподобляет жизнь современного
человека жизни «в темной тюремной камере». «Тюрьма — это ограниченная нашим
разумом,^ориентирующимся исключительно на чисто механические феномены,
человеческая среда с ее цивилизацией». Европейский человек — это узник, который со
вздохами и стонами влачит груз им же изобретенных механизмов и который из-за того,
что взгляд его устремлен вниз, на землю... забыл своего Бога и свой подлинный мир».
М. Хайдеггер также отмечает, что в свое время Новалис ностальгию рассматривал
как фундаментальное настроение для философствования. Но существует ли сегодня
ностальгия? Не стала ли она невразумительным словом? «Разве нынешний городской
человек, обезьяна цивилизации, не разделался уже с ностальгией?» — пишет М.
Хайдеггер.
В 30-е гг. XX в. немецкий философ и социолог А. Вебер предостерегал
человечество: надвигается опасная эпоха господства «четвертого человека», человека
дезинтегрированного, утратившего целостность, способность воспринимать бытие, а
потому легко поддающегося дрессировке, манипулированию. Его предшественник,
«третий человек» — это потомок неандертальца, человек, начавший с примитивных
пракультур, создавший высокие культуры древности и, наконец, капиталистическую
промышленную культуру. «Третий человек» — человек, в котором интегрированы
зачатки свободы и гуманности. Исторический процесс, носителем которого является
«третий человек», составляет 6000 лет. Но сейчас он заканчивается. Земля уже полностью
освоена, население достигло угрожающе больших размеров, человек превратился в
функцию, ему отведена определенная социальная роль.
В середине XX в. на упадок человека, растущее господство бюрократии во всех
сферах социальной жизни очень точно указал К. Манхейм, опубликовавший важную
работу «Диагноз нашего времени». Нет сомнения, писал он, что человечество больно.
Время свободного общества, общества «laissez-fair» прошло, теперь утверждается
массовое, планируемое общество. Телефон, радио, телеграф, пресса, железная дорога и
автомашины облегчают централизованное управление, влияние правительства на массы с
целью держать их под контролем. Наука о человеке и его поведении также дает в
распоряжение прави-
Глава 1. XX век. Мировой общецивилизационный кризис 23
тельства важные средства управления чувствами и сознанием людей. Неизбежным
следствием этого, предостерегал К. Ман-хейм, является угроза установления
тоталитарной диктатуры.
В современном массовом обществе изменяются все прежние ценности. Если в
обществе мелких крестьян и ремесленников идея частной собственности была творческой
и справедливой (она служила тому, чтобы поддержать социальную ценность труда), то в
мире огромных индустриальных предприятий она полностью утратила свое
первоначальное значение и стала фактически правом немногих эксплуатировать многих.
Если в обществе ремесленников труд имел высокую социальную ценность и престиж, то в
современном обществе человек стал лишь частью производственной и бюрократической
машины. Она формирует его взгляды и привычки по своему подобию. Он — ее функция.
Пожалуй, особенно остро трагизм XX в., прежде всего его первой половины,
выразил Э. Юнгер. Он охарактеризовал весь XX век как эпоху модерна, сущность
идеологии которого заключается в мифе человека-рабочего, тотально мобилизованного на
преобразование мира в процессе героического труда. Э. Юнгер отталкивался в данном
случае от античного мифа о борьбе богов и титанов и утверждал, что люди XX века
превратились в титанов и подняли восстание против богов.
Перед Первой мировой войной всем европейским странам была присуща
мобилизационная готовность к делу. В ходе войны на первый план вместо воина
выдвинулся рабочий. Война утратила героический характер, превратилась в битву
техники и материалов; молох войны бесстрастно, механически проглатывал армию за
армией.
После Первой мировой войны потерпевшая поражение Германия ответила на
попытку западных стран затормозить ее развитие тотальной мобилизацией, воплощением
которой стал гитлеровский национал-социализм. Россия, растерзанная в революциях и
Гражданской войне, также ответила на вызов истории — большевизмом как идеологией
тотальной мобилизации.
Тотальная мобилизация требовала от индивидов, от «рабочих» безусловного
самопожертвования, укрепления воли к власти, тотального труда, беспрекословной
готовности исполнить приказ.
24 Социальные и духовные ценности на рубеже II и III тысячелетий
Источник модерна, этой мобилизационной готовности кроется, по Э. Юнгеру, в
гегелевской теории мирового духа, раскрытие которого посредством деятельности
субъективного духа, т. е. человека, и есть процесс мировой истории. Гегелевское
понимание мировой истории как тотального присвоения истории человеком достигло, как
считает Э. Юнгер, именно в гитлеровском и сталинском модернизме своего высшего
пункта (хотя зачастую и гитлеровские и сталинские идеологи от Г. Гегеля
открещивались).
Модерн, тотальная мобилизация, прячущиеся под маской прогресса, разума и
гуманности, на самом деле принесли людям только боль, жертвы и страдания. Вместо
прогресса — движение по кругу, завершенный нигилизм. Тотальное устремление
нацистов и большевиков преобразовать мир трудом привело к технически хорошо
организованному уничтожению людей.
И это неизбежно, подчеркивает Э. Юнгер. Ибо для «рабочего» все окружающее
пространство — только тотальное поле преобразования, тотальное поле битвы. В этой
битве он тотально использует все средства: сталь, огонь, газ. Происходящее перестает
иметь для него ценностный характер; все приобретает лишь функциональное значение;
индивиды утрачивают персональный, личностный облик, становятся абстрактными
номерами.
Но если Э. Юнгер в сущности предостерегает: модерн должен заставить людей
понять, что им угрожает и чем они не должны быть, то О. Шпенглер и особенно К. Шмидт
по сути выступают в качестве идеологов модерна.
В философских построениях О. Шпенглера прежде всего следует отметить
следующие моменты.
Первый: он решительно отклонил европоцентризм. «Я называю эту привычную для
нынешнего западноевропейца схему, в которой развитые культуры вращаются вокруг нас
как мнимого центра всего мирового свершения, птоломеевской системой истории и
рассматриваю как коперниканское открытие в области истории то, что в этой книге место
старой схемы занимает система, в которой античность и Запад наряду с Индией,
Вавилоном, Китаем, Египтом, арабской и мексиканской культурой — отдельные миры
становления, имеющие одинаковое значение в общей картине истории и часто
превосходящие античность грандиозностью душевной концепции, силой взлета, занимают
25
соответствующее и нисколько не привилегированное положение», — пишет
философ {Шпенглер О. Закат Европы. М., 1993. С. 146-147).
Второй: Выделив восемь исторических культур, подчиняющихся «законам
морфологии», он констатировал, что западная культура уже показывает «симптом
разложения». Каковы эти симптомы? Урбанизация, демократия, плутократия, техника и т.
п.
Вместо мира — город, некая точка, в которой сосредоточивается вся жизнь далеких
стран, в то время как все остальное увядает; вместо богатого формами, сросшегося с
землей народа, — новый кочевник, паразит, обитатель большого города, человек,
абсолютно лишенный традиций, растворяющийся в бесформенной массе, человек фактов,
без религии, интеллигентный, бесплодный, исполненный глубокой антипатии к
крестьянству (и его высшей форме — поместному дворянству); все это, подчеркивает
мыслитель, «огромный шаг к неорганическому, к концу...», от культуры к цивилизации
(Там же. С. 165).
С этого момента, утверждает философ, «ареной» больших духовных решений
становится уже не «весь мир», как это было в эпоху орфического движения и Реформации,
когда собственно каждая деревня играла свою роль, а три или четыре мировых города,
которые «всосали в себя все содержание истории и по отношению к которым совокупный
ландшафт культуры опускается до ранга провинции, только и занятой тем, чтобы питать
мировые города остатками своей высшей человечности» (Там же. С. 164, 165).
Упадок!? Да, но этот упадок обнаруживает в то же время и подъем,
свидетельствует о том, что грядет новый век, в котором появятся новые цезари, новая
элита твердых, как сталь, героев, которые будут искать не личной выгоды, а будут
служить обществу. Поэтому, считает О. Шпенглер, сегодня нужно «вдребезги» разбить
все старые идеалы, и чем «громче будет звон, тем лучше». Твердость, римская твердость
— вот что утверждается и должно утверждаться теперь в мире. Искусство? Да, но из
бетона и стали. Поэзия? Но созданная людьми с железными нервами и взглядом,
безжалостно устремленным вглубь. Политика? Но проводимая государственными
мужами, а не преобразователями мира (Reden und Aufsatze. Munchen, 1938. S. 78).
26
Юрист и государствовед К. Шмидт, анализируя ситуацию в Германии в 30-е гг. XX
в., рассуждает в том же духе: порядок можно восстановить, только когда государственным
нуждам будет, отдан приоритет перед пресловутыми личными свободами. Рейх не будет в
безопасности, считает он, пока Веймарская республика не будет перекроена в
авторитарное государство.
Специфической реакцией, протестом против духовного умаления человека в
западном обществе, против жестких рационалистических принципов, всеобщности науки,
общезначимости и т. п., которые не оставляют места для самоопределения, для свободы
человека был экзистенциализм, сформировавшийся в философии Запада после Первой
мировой войны. «Мы очень хотели верить, что западный гуманизм сможет противостоять
ожесточенному напору тех сил, которые толкали его к катастрофе. Кажется, никто из нас
не подозревал хрупкости и непрочности окутавшего нас покрова цивилизации,
цивилизации, которой множество веков придало, по-видимому, такую прочность, что
сомневаться в ней было бы безумием», — писал, в частности, Г. Марсель в связи с
трагическими событиями Первой мировой войны.
Исходя из противопоставления человека и общества (в обществе человеку присуще
неподлинное бытие, вызывающее скуку, заботу, страх), опровергая науку, все другие
факторы объективности, экзистенциалисты апеллируют в первую очередь к жизни,
характеризуя ее как первоначало, как принцип первичности субъективности, активности,
свободы человека.
Подобные идеи выражали и персоналисты. Э. Мунье, например, в духе
экзистенциалистских принципов подверг решительной критике современное ему
капиталистическое общество. По его мнению, капитализм привел к ряду убийственных
явлений: угнетению, нищете, разрыву и борьбе между классами, увековечению
социальной несправедливости, утрате человеческих ценностей в погоне за прибылью и т.
д.
Буржуа утратил смысл бытия. Чувственный мир уже не очаровывает его. Он
прогуливается среди вещей. Частная собственность обеспечивает материальную
безопасность человека, но делает убогой, скудной его внутреннюю жизнь. Его понятие о
счастье сводится к стремлению к наслаждению. Мелочны его цели; главное для него —
иметь. Он — посредственность. «Послушайте только, что и как он говорит: моя жена, мой
автомо-
27
биль, моя земля; во всем этом чувствуется, что в счет идет не жена, не автомобиль,
не земля, а именно сочное притяжательное местоимение "мое"».
Буржуа попирает самые основы духовной жизни, продолжает Э. Мунье. Мы видим,
как ее место занимают разного рода эрзацы: то самоуверенное умствование и болтовня, то
расплывчатые мечтания... кое-где это застоявшаяся в миллионах душ пресная водица
мнений, взращенных зашоренной прессой, огромное публичное болото, куда выливаются
зловонные сплетни, рождающиеся в салонах и кафе. К. Маркс, считает философ, лучше,
чем кто бы то ни было, показал иллюзорность такой псевдосвободы в мире, где
господствуют товарная необходимость и деньги, где искусственная свобода либерализма
привела к тому, что весь социальный организм постепенно оказался во... власти
оккультных сил.
Испанский философ X. Ортега-и-Гассет в духе экзистенциализма также весьма
критически оценивает нынешнюю социальную ситуацию. «Наша эпоха — растленная
эпоха; в ней смешались обезумевшая техника, мертвые боги и истощенные идеологии; на
авансцене — посредственные люди, которые могут все уничтожить; разум опустился до
прислужничества перед ненавистью и угнетением». Современными людьми правят
страсти и нетерпение, они игнорируют все непосредственное и близкое. На первом плане
— политика, которая слишком большое значение придает «великому», «священным
инстинктам»: обществу, науке, искусству, агрессивно вытесняя все личное значимое:
дружбу, любовь, наслаждение малым.
Немецкий католический философ Р. Гвардини центральной проблемой
современной эпохи считает власть. Она чрезмерна. Современный человек не подготовлен
к чудовищному взлету своей власти, он не умеет ею пользоваться. К тому же в
современном обществе нет и продуманной, соответствующей современной власти
системы воспитания: ни для элиты, ни для всех.
Очень содержательные мысли, глубокие оценки человека и общества в
современную эпоху высказал Э. Фромм. Перед человеком, считает Э. Фромм, всегда
стояла дилемма: растущая пропасть между свободой и чувством личной безопасности,
ощущением личной незначительности. В этих условиях многие люди «бегут» от свободы.
Э. Фромм указывает на три формы бегства от свободы: авторитаризм (в нем две
тенденции — ма-
28 Социальные и духовные ценности на рубеже II и III тысячелетий
зохизм и садизм), деструктивность (стремление покорить других) и конформизм
(желание стать как все другие).
Э. Фромм проводит параллель между современной эпохой и Реформацией.
Реформация — это один из источников идеи свободы и автономии человека в том виде,
как эта идея представлена в современных западных государствах. Но у Реформации,
отмечает Э. Фромм, был и другой аспект: «акцент на порочность человеческой натуры, на
ничтожность и беспомощность индивида, на необходимость его подчинения внешней
силе». Именно идея ничтожности отдельной личности, ее неспособности полагаться на
себя, ее потребности в подчинении и составляет, подчеркивает философ, главный тезис
идеологии фашизма.
В современных условиях, считает Э. Фромм, «дилемма» человека стала еще более
болезненной, более трагичной. Человек «развил свой ум до того, что справляется с
загадками природы, и уже освободился от слепой власти природных сил. Но в момент его
величайшего триумфа на пороге нового мира он подпал под власть созданных им же
самим вещей и организаций. Он изобрел новый метод производства вещей и превратил
производство и распределение в нового идола. Он поклоняется делу рук своих, а себя
низвел до положения прислужника вещей. Он поминает всуе такие слова, как Бог,
свобода, человечность, социализм; он гордится своей мощью, воплощенной в бомбах и
машинах, чтобы замаскировать свое человеческое банкротство; он хвастается своей
разрушительной мощью, чтобы спрятать человеческую несостоятельность» (Фромм Э.
Душа человека. М., 1992. С. 372, 373).
Э. Фромм подчеркивает: быть свободным трудно. Это требует желания быть
свободным, это требует мужества.
Бесчеловечным, асоциальным и поверхностным считает современный мир
французский философ Ж. Бодрийар. Этот мир, по его мнению, находит свою
эстетическую и экстатическую форму в образе пустыни. Пустыня представляет собой
очищенную форму социального дезертирства. Дезаффектация здесь находит свое
совершенное выражение в неподвижности. Холод и мертвенность, заключенные в
дезертирстве или социальном отчуждении, здесь, в зное пустыни, обретают зримый образ.
Пустыня в своей иссушенности является негативом наших цивили-зационных установок.
Это место, где царят искусственность и
29
тишина. Тишина создается протяженностью взгляда, который не находит для себя
ничего, на чем бы он мог сосредоточиться. Пустыня — это окаменевшие сплетения
человеческого разума, это предельное безразличие, здесь ниспровергаются, уничтожаются
все человеческие желания.
Другой характерной чертой нашего времени, полагает Ж. Бодрийар, является
скорость. Скорость создает чистые объекты, и сама по себе она также является чистым
объектом, поскольку ускоряет и поверхность, и время... Скорость — это победа следствия
над причиной, триумф мгновения над временем как глубиной, триумф поверхности и
чистой объектности над глубиной желания.
Скорость — это стирание следов, торжество забвения над памятью, это истощение
и исчезновение форм.
Жизнь сегодня, продолжает философ, стремительная смена картин. Безразличное
свечение телевизора, череда дней и ночей, проносящихся сквозь пустое пространство,
безаффектная последовательность знаков, образов, лиц, ритуалов. Вот во что
превратилась сегодня ядерная и вылущенная вселенная. Самый яркий образец такой
жизни Ж. Бодрийар находит в США.
В Америке (но не только, скорее, повсюду) люди улыбаются все больше и больше,
но никогда друг другу, всегда самим себе... На всех лицах — маски. Маски, которые в
архаичных культурах изображают старость или смерть, здесь, в Америке — у молодых...
В Америке много одиноких людей, но они и не пытаются объединиться. Напротив,
они избегают друг друга. Они едят пищу в одиночестве на глазах у всех. Это, по мнению
Ж. Бод-рийара, самая печальная сцена в мире, она даже печальнее, чем нищета. Тот, кто
ест в одиночестве, тот Мертв.
Современный человек — марафонец. Но если около 2,5 тыс. лет назад смерть
греческого воина, пробежавшего свыше 40 км и принесшего в Афины весть о победе
греков, имела смысл, то бег современных людей — марафонцев по сути не имеет
никакого другого смысла, кроме того, что человек доказывает себе и другим: Я
существую.
Возможно, продолжает Ж. Бодрийар, это немало. Но надо ли постоянно
доказывать, что ты живешь? По сути, это знак
30 Социальные и духовные ценности на рубеже II и III тысячелетий
слабости. Знак представлений без лиц, демонстрирования без конца.
В современном мире все схватывается черед, симуляцию. Пейзажи — через
фотографию, женщины — через сексуальный сценарий, мысль — через письма,
терроризм — через моду и масс-медиа, события — через телевизор. Кажется, что вещи
существуют единственно ради этого странного предназначения. Можно даже задаться
вопросом, не существует ли сам этот мир только как реклама, созданная в каком-то
другом мире.
Все искусственно: красота тела рождается посредством пластической хирургии,
урбанистическая красота создается эстетическим препарированием зеленых пространств.
Встреча лицом к лицу, поступки заменены тем, что называется интерфейс, или
сообщение. Но как осуществляется это сообщение? Точно так же, как, например,
основание кастрюли сообщает свою температуру воде, не соприкасаясь с ней; подобно
этому человек передает свои «флюиды» другому человеку, не соприкасаясь с ним, не
волнуясь и не волнуя его.
Что делать, когда все доступно: секс, цветы, стереотипы жизни и смерти?
...Все дома мертвенны, и ничто не нарушит этого искусственного спокойствия. ТВ,
стерео, видео, которые устанавливают контакт с внешним миром, машина, машины,
обеспечивающие связь с торговым центром, супермаркетом, наконец, жена и дети как
наглядные признаки успеха — все это говорит о том, что смерть в конце концов нашла
себе идеальное пристанище...
В современном мире, подчеркивает Ж. Бодрийар, реализуется антиутопия.
Антиутопия беспамятства, безрассудства, конца культуры.
Французский философ Э. Чоран также приходит к пессимистическим выводам.
Человек делает историю, история же разделывается с ним. После всех своих блестящих
завоеваний и свершений человек начинает выходить из моды. Он агонизирует. До сих пор
он еще как-то тянет только потому, что не хватает силы капитулировать. История
задушила в нас вневременное содержание. Вместо того чтобы нестись сквозь столетия,
лучше бы было человеку попытаться жить вглубь. Кульминационные точки, подлинные
вершины прошлого — это эпохи метафизических исканий. Ближе всего к неуловимой
сущности
31
подступают внутренние прозрения, пусть они длятся порой секунду, зато
перевешивают всю жизнь и вообще стоят больше, чем время.
Беспощаден в оценке современной эпохи Д. Белл.
Современная эпоха, считает он, цинична, расчетлива, эгоистична. Современный
человек страдает ослаблением личности! Сегодняшнее поколение — слабые люди, это
поколение евнухов. Современные ученые — не люди, а только воплощенные учебники и,
так сказать, конкретные абстракции. Современные философы тоже не решаются жить как
настоящие философы. Все их философствование носит политический и полицейский
характер и осуждено нравами и людской трусостью на роль только ученой внешности.
Современный век -* век лишь производительного труда. Нет никаких
гармонически развитых личностей. Людей дрессируют для работы на фабрике
общеполезных вещей. Некоторых птиц ослепляют, чтобы они лучше пели. Современных
людей также заблаговременно ослепляют. Средством, к которому прибегают, чтобы их
ослепить, служит слишком яркий, слишком внезапный, слишком быстро меняющийся
свет (реклама, потребительство, манипуляция общественным сознанием, если сказать
современным языком).
Подобно китайским болванчикам, люди, чтобы добиться успеха, готовы гнуть
спины и преклонять колени перед всякой властью, механически поддакивают власти и
двигают своими членами строго в такт с движением нитки, за которую дергает власть.
Д. Беллу вторит А. Тоффлер: «У меня вызывают отвращение способы, с помощью
которых индустриализм разрушал первую волну и подавлял первобытного человека. Я не
могу забыть, как он придал войне массовый характер, породил Освенцим. Высвободил
энергию атома, чтобы испепелить Хиросиму. Мне стыдно за высокомерие, проявляемое
им в культуре, за его хищническое отношение к остальной части мира... Индустриальное
общество — бездумный, искусственный, массовизированный во всех отношениях мир, в
котором просто нет места индивидуальности».
Мы видим сегодня, продолжает А. Тоффлер, как миллионы людей отчаянно
пытаются поймать свою собственную тень, как жадно поглощают они фильмы, пьесы,
романы, книги, посвя-
32
щенные самоусовершенствованию, которые... обещают им помочь в поисках
ускользающего Я.
А. Турен также весьма пессимистично оценивает современное состояние
человечества. Он полагает, что общество прогрессивно двигалось от традиции к
современности, от верований к разуму, от воспроизводства к производству, от общности к
обществу. Однако, считает А. Турен, Первая и особенно Вторая мировые войны,
гитлеровский Освенцим «сожгли» идею прогресса. Подобно этому в ГУЛАГе умерла
окончательная надежда на пролетарскую революцию.
В 60-е гг. XX в. произошли массовые выступления молодежи против
«безжалостных механизмов всемогущего государственного господства». Участники этих
выступлений, отбросив общепринятые правила общественной жизни, в поисках своей
идентичности замыкались в маленьких группах, обладающих собственным сознанием и
способом его выражения. Либо демонстративно бросали вызов обществу своим
«контркультурным поведением».
В 80-е гг. XX в. всякого рода политические концепции, ориентирующиеся на
коллективные, массовые действия с целью завоевания власти, потерпели окончательный
крах. Обращения к людям как к субъектам истории, как к гражданам также
«рассыпались».
В частности, отмечает А. Турен, потерпели крах как всякого рода
коллективистские, тоталитарные идеологии, так и либерализм (см.: Турен Л. Возвращение
человека действующего. М., 1998).
Ибо что такое, например, либерализм? Концепция, сводящая общество к рынку, к
свободному рынку. Но где этот свободный рынок? Он ограничен олигополиями,
государственным вмешательством, политико-лоббистским давлением.
Концепции, сделавшие акцент на функциональное совершенствование системы (Т.
Парсонс), тоже оказались несостоятельными. Люди не желали интегрироваться в
обществе, правителям которого был присущ «иррациональный империализм».
Вместе с тем А. Турен не согласен с утверждением, что современное общество
переживает кризис. (Разумеется, когда старые общества, старые агенты прогресса терпят
крах, то их адепты «голосят» о кризисе, о декадансе.) По его мнению, сегодня речь
должна идти о смене ценностей, о трансформации об-
33
щества. «Как говорить о закате, конце истории, постоянном кризисе, когда наука
снова взрывает и модифицирует представления о живом существе, его наследственности и
мозге?» Речь должна идти не об упадке, а о мутации общества и соответственно
общественной мысли. Но в любом случае, признает А. Турен, «зов эгоистического
интереса» разрушил прежние представления и формы борьбы за свободу, равенство и
справедливость. Почему, как это произошло? В прежних традиционных обществах, в
которых доминируют механизмы социального и культурного воспроизводства,
социальные и культурные преобразования всегда носили воинственный характер,
характер «прогрессистских» революций. В современном обществе, которое способно
воздействовать на самого себя и подчинено власти аппаратов, решающее значение
приобретает не борьба с системой, а дистанцирование от нее. Именно в этой связи
формируется новый образ субъекта; он обретает себя в протесте против тоталитаризма,
против казенного языка и псевдорациональности политики, в отказе от политических
действий; в протестующем молчании. «Из революционера он стал анархистом».
Наконец, Ф. Фукуяма, возвещая, что современная эпоха означает «конец истории»,
также считает, что «конец истории печален. Борьба за признание, готовность рисковать
жизнью ради чисто абстрактной цели, идеологическая борьба, требующая отваги,
воображения и идеализма, — вместо всего этого — экономический расчет, бесконечные
технические проблемы, забота об экологии, удовлетворение изощренных запросов
потребления. В постисторический период нет ни искусства, ни философии; есть лишь
тщательно оберегаемый музей человеческой истории... Признавая неизбежность
постисторического мира, я испытываю самые противоречивые чувства к цивилизации,
созданной в Европе после 1945 года, с ее северо-атлантической и азиатской ветвями...
Быть может, именно эта перспектива многовековой скуки вынудит историю взять еще
один, новый старт?» (Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. 1990. №3).
И если Ф. Фукуяма провозгласил «конец истории»: после окончательного
утверждения либеральной демократии на.всей нашей планете в мире ничего
существенного больше происходить не будет, то профессор Стэнфордского
университета
34
С. Хантингтон в книге «Столкновение цивилизаций и переустройство мирового
порядка», напротив, полагает, что с разрушением двухполюсного мира человечество
спустя однр-два десятилетия ожидает нарастание фундаменталистских настроений,
соответственно, обострение противоречий и, вероятнее всего, столкновение между семью-
восемью базовыми цивилизациями, внутренне консолидирующимися вокруг
традиционных религий.
Так оценивали тенденции социального развития в XX и накануне XXI в.
выдающиеся мыслители.
А какова была реакция людей на массовом уровне? В начале XX в. — революции.
Прежде всего победоносная революция в России. В 30-е гг. XX в. массовое недовольство
людей использовал фашизм.
В 1950-е гг. в Европе, особенно в Германии, на авансцене социальной жизни
преобладало скептическое поколение (Г. Шельски). Это было трезвое поколение, оно
было достаточно аполитичным, стремилось поскорее стать взрослым, получить
профессию, завести семью. Цели и желания молодых людей (детей) мало чем отличались
от целей и желаний родителей.
В 60—70-е гг. прошлого века ситуация изменилась: молодежь резко
радикализировалась. Ее устремления теперь были нацелены на коренное изменение
общественной жизни, на ее освобождение от социальной репрессии. В основе этих
устремлений лежали теоретические и этические аргументы, вытекающие из
социалистических учений. Молодое поколение вступило в полемику с отцами,
содержанием которой было время национал-социализма. Молодые люди осуждали отцов
за трусость и оппортунизм. Их представления о новом обществе характеризовались
моральным ригоризмом, отказом от двойной морали в политических, социальных и
сексуальных вопросах.
Конечно, молодежь переоценивала свои силы. Поскольку родители были
коррумпированы, постольку, считали молодые люди, лишь они, молодые, могут изменить
общество.
В 80-е гг. XX в. молодежь отказывается от глобальных размышлений о будущем,
она ориентируется на разработку частных проектов, не претендующих на изменение
общества в целом. Она уходит от дискуссий об экономических проблемах, о проблемах
техники и науки, об образовании и воспитании
35
и т. п. Она ограничивается опытом совместной, автономной жизни,
противопоставляя ее холодному, анонимному, ориентирующемуся на конкуренцию и
рынок миру.
В современных условиях, в начале XXI в. многие молодые люди также пока не
задумываются о будущем, как, впрочем, и не особенно остро противопоставляют
настоящее прошлому. Они идеализируют и эстетизируют юность и потому не нуждаются
ни в каких утопических проектах будущего1. Хотя инстинктивно молодежь ощущает
опасность надвигающейся глобализации мира и начинает уже против нее протестовать.
1 Здесь следует учитывать и такой социально-психологический момент: сегодня
молодые люди весьма рано начинают вести себя по-взрослому, особенно это касается
свободного времени, культуры, потребления, сексуальности и т. п. В этом смысле у
молодых людей сужается период, когда они нуждаются в мечте, иллюзиях, утопиях.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: