Аналитическая философия и метафизика

Время: 23-11-2012, 21:02 Просмотров: 1004 Автор: antonin
    
Аналитическая философия сегодня в некоторых важных отноше-ниях ближе к своим источникам первого десятилетия нашего века, чем это было тридцать, сорок или даже пятьдесят лет назад. Я отнюдь не имею в виду, что произошел поворот к отдельным доктринам или теориям Прошлого. Я полагаю, что само понимание философии — как она должна развиваться и что от нее можно ожидать — гораздо ближе к тому, с чего аналитическая философия начиналась, чем к большинству предложенных за истекшие годы концепций. Поэтому то, что в широ¬ком смысле называется «аналитической философией», предполагает гораздо более сложное развитие, чем то, что подразумевается под самим названием. Одно Из главнейших различий лежит в понимании природы я возможностей философской теории, в особенности, метафизики. В этом важном пункте и произошло возвращение к прошлому.
Аналитическая философия всегда рассматривалась главным обра-зом как негативная, критическая философия как радикальный разрыв с одурманивающей метафизической традицией. Если это и верно, то липА по отношению к некоторым чертам аналитической философии в средний период ее развития. Но только отчасти можно отнести это положение к работам Бертрана Рассела 1900—1918 гг., с которых ана¬литическая философия и начиналась. Рассел определенно считал, что отверг господствующую философию своего времени и большинство метафизических систем прошлого. В основном его критика сводилась к тому, что метафизика дала неправильное объяснение мира, и Рассел полагал, что ему удалось выяснить, почему это произошло. Но он не отвергал саму задачу законченного объяснения мира и приближений к тому, что называл «окончательной метафизической истиной» 2. Напро¬тив, Рассел Искал средства, необходимые для ее правильного решения.
Основанием к расселовскому разрыву с прошлым стала логика. Но даже в Ней такой разрыв не мог быть окончательным. Рассел по-лагал, что любая здравая философия Всегда должна начинаться с объ-яснения предложения, т. е. того, что может быть истинным или лож-ным, а это — вонрос логики. Он показал, что вся лейбницевская ме-тафизическая теория монад была выведена из логической доктрины предложений и истины. То, что было новым у самого Рассела, — это вид логики, которую следовало разработать для метафиз ического
употребления. Теория Лейбница опиралась на традиционное логиче¬ское допущение, что все предложения имеют субъектно-предикатную форму. Рассел считал это характерным и для философских систем Спинозы, Гегеля или идеалистов своего времени. Их ложная логшса была препятствием в поисках истины. Источником же оптимизма са¬мого Рассела стала кванторная логика Пеано и Фреге, которая была развернута до таких впечатляющих результатов в «Priacipia Mathe¬matical. С этой логикой, понимаемой как «сущность философии», можно было ожидать реального прогресса.
Богатые ресурсы новой логики должны были быть использованы в философии для того, чтобы обнаружить природу основных элемен¬тов реальности. С ее помощью было показано, что вся математика есть в действительности логика. Поэтому не требуется, например, предполагать, будто натуральные числа существуют в дополнение к классам, поскольку чисто логическими средствами показано, что они могут быть сведены к классам, или же быть сконструированы из них, а, следовательно, не могут являться предельными элементами мира. Сами же классы должны считаться «логическими фикциями», будучи, в свою очередь, редуцируемы к «пропозициональным функциям». И именно идея редукции стимулировала поиски подобной экономной метафизики в других областях. Объекты в пространстве и времени могут быть редуцированы к явлениям, а положения в пространстве должны быть сконструированы из чувственных данных и т. д. Этот применяющийся повсеместно принцип был расселовским вариантом того, что он сам называл «бритвой Оккама»: «имея дело с любым предметным содержанием, следует выяснить, какие сущности оно со¬держит несомненно, и все выражать в терминах этих сущностей» . Под этими сущностями понимались такие сущности, которые ие мог¬ли быть определены в терминах чего-либо еще.
Анализ, как его понимал Рассел, был способом обнаружения ре-альной логической формы предложений, которые» как мы считаем, должны быть истинными относительно мира, а также методом откры¬тия формы фактов, делающих ваши утверядения истинными. По¬верхностная грамматическая структура понимаемых нами предложе¬ний не является надежным проводником к истинной форме соответ¬ствующих им фактов. Именно поэтому философы прошлого зашли в тупнк. Арифметические утверждения не указывают на особые сущно¬сти, называемые натуральными чвслами, а то, что выглядит как имена и определенные дескрипции, не обязательно обозначает что-либо, даже если бы предложения, в которых они появляются, были бы совершенно осмысленными. Рассел полагал, что почти вся традиционная метафизи¬ка полна ошибок, возникших благодаря тому, что он называл «плохой грамматикой», непозволяющей проводить различия, которые новая ло¬гика сделала возможными. Требовалась «философская грамматика» — именно грамматика, ибо она имела дело с формой предложения; «фило¬софская» же потому, что открывала формы и элементы, которые обра¬зуют реальность, если предложения оказываются истинными. Для та¬ких исследований не должно быть различий между выявлением дей¬ствительной формы предложений и изучением природы реальности.
Философия в таком понимании была бы неотделима от науки или, во всяком случае, их нелегко было бы различать. Философия ха-рактеризуется бблыпей, чем любая другая наука, общностью своих терминов. И хотя она не начинается с наблюдения или эксперимента, но остается чисто научной подобно научности математики. Адекват-ность любого предложенного анализа или редукции является вопро-сом логики, и она может быть убедительно установлена. Именно по-этому Рассел возлагал такие большие надежды на аналитическую фи-лософию в том виде, как ои ее понимая. С появлением анализа на первое место выходит изобретательность и логическая изощренность, поскольку для обнаружения плодотворной логической гипотезы не существует механической процедуры. Но если гипотезы найдены, то они могут быть Проверены, и доказательная сила логики заключается в том, чтобы показать — работают они или нет. Такова, во всяком случае, была идея. Для самого Рассела было безразлично — называть ли окончательное заключение по поводу реальности «научным» или «философским». Важно только, были ли найдены предельные элемен¬ты реальности.
«Логико-философский трактат» Витгенштейна положил начало повой концепции философии или, во всяком случае, новому понима¬нию природы философии, кульминацией которого было отрицание возможности метафизической или философской истины. Радикальное отличие Витгенштейна от традиционного расселовского подхода часто упускается или преуменьшается из-за наличия между ними значи¬тельных совпадений. Витгенштейн тоже занимался природой предло¬жений, т. е. тем, как можно определенным образом представлять ве¬щи. Для него предложение было образом положения дел, а для того, чтобы представлять реальность, оно должно было иметь с ней нечто общее — логическую форму. Но он, как н Рассел, считал, что видимая логическая форма предложения может ие быть его реальной формой. Язык переодевает мысли, так что их реальная форма трудно различи¬ма сквозь внешние лингвистические одежды. Философия требуется для «логического прояснения мыслей», которое либо вообще не осу¬ществлялось, либо плохо осуществлялось в прошлом. Для Виттен- штейна: «Большинство вопросов и предложений философов вытекает из того, что мы не понимаем логики нашего языка» .
Это кажущееся согласие с расселовским отстаиванием необходи-мости философского анализа было фактически основанием для со-вершенно иного понимания природы и перспектив философии. Фило* София Не может осуществлять анализа предложений, эксплицитно ус¬танавливая то, что это предложение имеет общего с реальностью, ко¬торую оно представляет. Предложение получает свой смысл только благодаря представлению реальности, а чЪтаЯьность истинных пред¬ложений будет представлять всю реальность. Поэтому для Витгенштей¬на не могло быть предложений о предложениях, которые каким-то об¬разом представляют то, что предложение должно иметь общего с реаль¬ностью, чтобы ее представлять. Подобные предполагаемые предложения просто не будут определенным образом представлять, какой должна быть реальность, так как они не удовлетворяют условиям осмыслен¬ности. Любые попытки фиксации результатов философского «анали¬за» или «логического Прояснения мыслей» по тем же самым причи¬нам будут лишены смысла. Философия не может состоять из философ¬ских предложений или истин, поскольку их вообще не может быть.
Невозможность философских предложений вытекает из установ-ления пределов того, что может быть сказано. Предложения могут показывать Логическую форму, поскольку они её имеют, но не могут ее выражать/Прояснение предложений как Задача философии есть деятельность, а не совокупность утверждений. Она будет состоять из разъяснений, но ни одно предложение, полученное в ходе Такого про¬яснения,' Не будет предложением философии. Даже очевидные пред¬ложения «Трактата», которые как будто бы устанавливают концепцию предложений, обосновывающую эту точку зрения, сами должны быт* отвергнуты как бессмысленные. Мы должны отбросить лестницу пос¬ле того, как на нее поднялись. Есть только один мир - все, что имеет место, — а Это описывается тем, что Витгенштейн назвал «совокупно¬стью всех естественных наук» s. Философия не является одной из ес¬тественных наук, и не ее задача описывать мир. «Правильным мето¬дом философии был бы следующий; не говорить ничего, кроме того, что может быть сказано, — следовательно, кроме предложений естест¬вознания, т. е. того, что не имеет ничего общего с философией, - и затем всегда, когда кто-нибудь захочет сказать нечто метафизическое, показать ему, что не придал никакого значения некоторым знакам в своих предложениях. Этот метод был бы неудовлетворителен для на¬шего собеседника: он не чувствовал бы, что мы его учим философии, но все же это был бы единственный строго правильный метод» 6.
Венский кружок одновременно и поддержал, и трансформировал некоторые центральные идеи «Трактата», особенно касающиеся при¬роды и возможностей философии. Его представители нашли в вит- генштейновском понятии тавтологии ключ к пониманию природы ло¬гики, и, следовательно, самой философии в целом. Тавтология допус¬кает все возможности, и поэтому ничего не может сказать о том, как мир действительно существует; противоречие же исключает все воз¬можности, и, соответственно, тоже ничего не может сказать. Поэтому все логические истины бессодержательны и лишены фактуального со-держания. Они не устанавливают никаких фактов. Отсюда логика яв¬ляется чисто формальной, истина логических утверждений основыва-ется только на своих структурных свойствах, на значении содержа-щихся в них терминов. Прояснение этой мысли, как полагали, опре-делило судьбу метафизики.
В центре венского позитивизма была идея Витгенштейна о том, что внутри всей сферы осмысленного просто не остается места для метафизических предложений, выходящих за пределы осмысленного. Первоначально Щлик оставался блнзрк к Витгенштейну в своих вы¬водах относительно философии. Он принял идею о том, что сама ло¬гическая форма не может быть описана, так что задачей философии Ие может быть даже установление значений предложений с помощью тех же средств, которыми мы представляем миф. Философия должна быть деятельностью, благодаря которой эти значения обнаруживаются или определяются, но не может быть совокупностью предложений.
Другие позитивисты, особенно Карнап, отвергли идею невырази¬мости логической формы, но не для того, чтобы оставить хоть какое- то место метафизике. Карнап считал, что логика имеет чнсто фор¬мальный характер, и пытался показать, как структура предложений и отношений между иими могут быть формально опнсаиы в том же языке, в котором эти предложения выражены. Именно к этому своди¬лись ранние исследования «логического синтаксиса языка». Их резуль¬таты должны были быть истинными только благодаря своей форме, значению составляющих терминов. В задачу философии входил ар ал из логической формы предложений теми же средствами, с помощью ко¬торых мы делаем утверждения о мире — средствами «логики науки». Ее вопросы были логическими. Но поскольку все логические истины были лишены фактуального содержания, философия также не должна была иметь фактуального содержания. Ее результаты выражаются в осмысленных, но бессодержательных утверждениях, ничего неустанав¬
ливающих по поводу фактов. Философия может обнаружить форму нашей мысли, но не истинность или ложность ее содержания.
Такое понимание философии преобладало во всех поздних трансформациях исходной идеи. Именно таким образом ответило бы большинство философов-аналитиков на вопрос, чем они занимаются. Главная идея заключалась в разработке витгенштейновского понима-ния того, что может быть сказано. Было найдено место для филосо-фии и даже для философских предложений, но не оставалось места для метафизики. Область осмысленного исчерпывалась возможным и эмпирически верифицируемым, с одной стороны, и «аналитическим» — с другой. Знаменитый позитивистский принцип верифицируемое™ использовался для того, чтобы гарантировать установление содержа¬ния факта только теми предложениями, которые в принципе эмпири¬чески верифицируемы. То, что возможно и эмпирически верифици¬руемо, установлено научным образом, но ие метафизически. И ни од на философская или метафизическая теория не может заключать в себе никакого фактического содержания, поскольку все философски познаваемое будет фактуальио бессодержательным и познаваемым только логически или аналитически. Для метафизики снова не нахо¬дится места в соответствии с условиями осмысленности; ей просто ие о чем сказать.
Признавалось при этом, что многие метафизические предложения или философские вопросы о мире не выглядят совершенно бессмыс¬ленными. Кажется, что они подчиняются обычным правилам грамма¬тики. Но это только подтверждало расселовскую идею о том, что по¬верхностная грамматическая форма не является необходимо тем же самым, что и реальная логическая форма. Только тогда, когда иссле¬дователь проникает в реальную форму утверждения и показывает, что оно необходимо и поэтому бессодержательно, или возможно и научно верифицируема, только тогда его бессмысленность как метафизиче¬ского предложения может быть обнаружена. Это был бы один из спо¬собов продемонстрировать то, что метафизик, согласно витгенштей- новской фразе, «не придал никакого значения некоторым знакам в своих предложениях» .
Показав в целом невозможность метафизики, логические позити¬висты не затрачивали больших усилий на доказательство бессмыслен¬ности отдельных метафизических предложений. Они сосредоточились на разработке понятий, требуемых для адекватного анализа логики иауки, а тот факт, что естественный язык позволяет образовывать бессмысленные последовательности слов без нарушения правил обыч¬ной грамматики, только указал им на несовершенство естественного
языка с логической точки зрения. В логически сконструированном языке метафизические предложения не могли бы быть даже сформу¬лированы, поскольку в нем не должно быть ничего, что вводило бы нас в заблуждение. Это было одним из обоснований того, почему за¬дача построения языков в соответствии с «логической грамматикой» представлялась такой важной.
Но не все нз тех, кто в середине века с подозрением смотрел на метафизику, пытались построить формализованные языки, пригодные для выражения того, что может быть сказано. Поздний Витгенштейн был настолько же критичен по отношению к возможности философ¬ской теории, насколько он был критичен к ней в «Трактате», но те¬перь акцент в его работах был смещен на изучение путей, которыми повседневный язык ведет нас к заблуждениям. Витгенштейн называл свои поздние работы «грамматическими», но не потому, что в них со¬держалась попытка «окончательного анализа» наших языковых форм.
Цель состояла в том, чтобы рассеять неправильное понимание ра¬боты языка — ту путаницу, в которую мы почти неизбежно впадаем, например из-за определенных аналогий между формами выражений в различных областях языка. Эти аналогии являются одним из источ¬ников проблем, которые мы считаем философскими. Витгенштейн даже соглашался с тем, чтобы деятельность по удалению таких недо¬разумений называлась анализом, поскольку иногда она подобна раэ¬бору чего-либо на части, хотя и не дает результатов в виде «аналити¬ческих» истин, устанавливающих значения исследуемых выражений.
Витгенштейн никогда не отклонялся от своей исходной идеи о том, что философская доктрина или теория является попыткой ска-зать то, что не может быть сказано. Не изменились его представления о том, что может и что не может быть сказано. В своих последних ра¬ботах он рассматривал язык как, в сущности, погруженный в челове¬ческую жизнь феномен. Употребление языка есть сторона деятель¬ности,. н_ понимание чего-то сказанного в определенной ситуации включает в себя понимание того, что было сказано. Поскольку мы го¬ворим о значении многими способами, то можно сказать, что значение выражения есть его употребление в языке, его роль в сложном ряду человеческих действий.
Философия, которая пытается устранить заблуждения и прояс-нить то, что мы говорим, должна сосредоточиться на описании дейст¬вительного употребления исследуемых выражений. Именно этим, по мнению Витгенштейна, философия и должна заниматься, хотя такие описания не являются специальными «философскими» предложения¬ми. Они устанавливают очевидное содержание факта, который каж¬дый может наблюдать, ио какой-то возвышенной области как объекта философии вообще не существует, поскольку есть только то, о чем мы говорим или думаем, когда пытаемся понццать самих сфя и МИР тем способом, на который философия традиционно претендуем Вы¬сказанные и записанные предложения являодр!, по Витгенштейну, «исходными данными» для философии. Задача же заключается в том, чтобы увидеть, как действительно использует^ то, что мы естесгфен- во высказываем, когда начинаем философствовать. Описания будут иметь философский статус только потому, что они являются ответом на наше естественное, возможно, неизбежное, побуждение затемнять работу своего языка.
Поздние работы Витгенштейна воплощают идею философии как деятельности по разъяснению ИЛИ прояснению, но не как совокупно-сти доктрин или истин. Прояснение достигается только обращением внимания на то, цт находится прямо перед нашими глазами — про-сто все ставится перед нами, но ничего не объясняется. «Работа фи-лософа — сбор воспоминаний с определенной целью» *. Определение того, какие воспоминания будут наилучшим образом служить нашей цели, является не простым вопросом. Но это дело стратегии, изобре¬тательности, а не открытие философской доктрины внутри некоторой специальной области. «Эти проблемы решаются не получением новой информации, а упорядочением того, что нам уже давно известно. Фи¬лософия есть битва против околдования нашего разума средствами языка» Эта околдованность порождает метафизику. Мы думаем, что задаем глубокие вопросы о мире, но в действительности Только вы¬ражаем неясность или путаницу по поводу грамматики языка, на ко¬тором их задаем.
Собирая свои воспоминания о действительном использовании выражений, Витгенштейн пытается «вдоуть слова от их метафизиче-ского употребления вновь к их первоначальному обыденному упот-реблению» . Мы должны осознать, что нам не удается сказать TQ, что может быть сказано, если мы попытаемся навязать пощпгным вы-ражениям нестрогое «метафизическое» употребление. Мы это увидим, пытаясь соответствующим образом действовать, а также имея воспо¬минания о хорошо известных фактах по поводу того, как эт^ выраже¬ния действительно употребляются. «Еслр бы кто-нибудь попытался выдвинуть в философии тезисы, то сомневаться в них было бы не¬возможно, ибо все согласились бы с ними» п.
В пятидесятые годы некоторые философы сосредоточили свое внимание на повседневном употреблении выражений, с помощью ко¬торых обычно формулировались философские доктрины. Наиболее важной была деятельность Дж. Л. Остина и его последователей в Оксфорде. Все они были вполне независимы от Витгенштейна и не особенно сочувствовали его явно несистематическому подходу. Это, конечно, не означает, что Остин создал какую-то теорию природы и показал возможность метафизики; он просто был особенно внимате-лен, пытаясь понять то, что именно философы стремятся сказать, за-давая свои вопросы и формулируя свои теории. У него были посто-янные подозрения по отношению к терминологии, изобретенной фи-лософами, и к особому использованию ими вполне обычных выраже-ний. Например, в теории восприятия или вообще в теории знания он стремился показать, как формулирование традиционных философских доктрин, даже в исходных вопросах, основывалось либо на ошибоч¬ных допущениях, либо Иа отклонении от повседневного употребления выражений, которые они в себя включали.
Обнаружение таких искажений и путаницы зависит от точного описания действительного употребления терминов. До некоторой сте¬пени цели Остина совпадали с задачами Витгенштейна. Но для по¬следнего описания получают свою значимость под давлением филос- фоских проблем, которые ведут к заблуждениям. Без учета этой поч¬ти неминуемой тенденции к неправильному пониманию работа наше¬го Языка «воспоминания» Витгенштейна представляют небольшой ин¬терес. ДлЯ Остина же описания действительного употребления пред¬ложений и тщательное различение значений тесно связанных терми¬нов Имеют свой собственный смысл. Язык необычайно богат, и мы едва начали отчетливо и систематическим образом понимать огромное разнообразие того, чем имплицитно владеем.
Остин считал необходимым многое выяснить с помощью подроб¬ного исследования самого языка,' а не только на основании утвержде¬ний о языке в целом. Обостренное восприятие слов способствует на¬шему восприятию феноменов, какими бы они ни были. Его Исследо¬вания ближе связаны с действительной человеческой жизнью, чем при абстрактном изучении формального Исчисления как «модели» че¬ловеческого языка. Вопрос о том, может ли деятельность самого Ос¬тина называться1 «философской», не имеет большого смысла. Однаж¬ды он предложил называть ее «лингвистической феноменологией», возможно обратив внимание на проблематичное отношение своих ис¬следований к философской традиции >г. Если же его деятельность иногда называли «анализом языка», то не в том смысле, в каком это выражение Применимо в расселовской программе. Остин не занимал¬ся тем, что называется «философской грамматикой» или «логическим синтаксисом». Ои имел дело с обычным синтаксисом или грамматикой
u Austin J. L Philosophical Papers. Oxford, 1961, p. 130.
для тех же самых слов, которые написаны и на этой странице. Остин находил традиционную грамматику в состоянии становления и предан- дел контуры того, что он понимал как науку о языке;
Эти концепции господствовали в нашем столетии в «аналитичес¬кой» философии около тридцати лет. Среди них были большие раз¬личия, но все вместе они порывали с расселовской идеей философ¬ского анализа. После ранних работ Рассела именно философия стано¬вится проблематичной при любом из подходов. Природа и обоснован¬ность этого традиционного занятия, известного как философия, в осо¬бенности перспективы особого философского знания о реальности, начинают представляться спорным моментом. Для Рассела вопрос, который можно было задавать и на который можно отвечать на раз¬личных уровнях общности, заключался единственно в том, что явля¬ется истинным: как вещи существуют? Физика, математика, логика — каждая из наук дает нам часть истины, так как предоставляет нам информацию о части реальности. Задача же логического анализа со¬стоит в том, чтобы точно сообщить, какая именно часть реальности делает эти истины истинными. Следовательно, анализ говорит нам о том, что существует. Логический или философский анализ и направ¬ляет нас к метафизической истине.
В средний период развития «аналитической» философии, харак-теризующийся большим критицизмом, первостепенной задачей стало наступление на природу логической или необходимой истины, кото¬рое поставило под вопрос само существование философии, а следова¬тельно, и метафизики. Для философии было найдено место внутри концепции логики как формальной, лишенной фактуального содержа* ния дисциплины, а все фактуальное понималось как познаваемое эмпи¬рическими, научными средствами. Наиболее широкое распространение получил взгляд на философию как на анализ, заключающийся в изуче¬нии значений слов, форм нашего мышления о мире И отношений меж¬ду понятиями. Философия поэтому ничего ие может прибавить к на¬шим знаниям о мире. В лучшем случае она может дать «аналитичес¬кие» истины, которые фактуально бессодержательны и истинны един¬ственно благодаря значениям своих термине». Картина того, чем явля¬ется философия, казалась настолько убедительной, что с ее помощью попытались дать определение аналитической философии как Для тех, кто ею занимается, так и для всех остальных. Его предполагалась даже применить — а иногда оно и применялось — к работам Витгенштейна и Остина, относившихся к притязаниям метафизики по-иному.
В последние двадцать лет аналитическая философия в Целом от-казалась от четкой картины своего предмета, хотя многие установки логического позитивизма уцелели. Но исследователи уже больШе ие придерживаются дескриптивной или дефляционной линии Вйтген- штейна и Остина, даже если на некоторые сложности естественного языка обращается гораздо большее внимание. Суммировать большое разнообразие проводимых сегодня исследований может обобщение, заключающееся в том, что аналитическая философия на своей совре-менной стадии стала более научной. Исследователи сегодня м^нее беспокоятся из-за перехода границ, первоначально предписанных соб¬ственно философии, и подчеркивают важность общей теории как в фи¬лософии, так и в науке. Они намного ближе к расселовскому понима¬нию философии, чем к тем критическим идеям, которые были выдви¬нуты позднее.
Эти новейшие установки наиболее ясно развернуты в работах ве¬дущего философа современности У. В. Куайна. Он с самого начала был критически настроен но отношению к позитивистскому различе-нию «аналитических» и «синтетических» предложений, и, конечно же, к самой идее того, что существует нечто познаваемое a priori или пол¬ностью независимое от всякого опыта. Он также отверг принцип ве¬рифицируемое™ значения, согласно которому каждое эмпирическое утверждение имплицирует ряд позитивных и негативных опытов, не¬обходимо служащих подтверждению или отрицанию этого отдельного утверждения. Для Куайна наши убеждения соотносятся с опытом все вместе и подтверждаются или же не подтверждаются только как со¬вокупность, но не по отдельности. В любую такую систему убеждений включаются предложения логики и математики, принятие которых является до некоторой степени эмпирическим, а ие априорвым. Если же совокупность убеждений находится в конфликте с опытом, то во¬прос об исключении из нее отдельного убеждения решается теорети¬ком или является делом стратегии. Суть проблемы заключается в том, чтобы внесенные изменения позволяли нам придерживаться наиболее простого общего объяснения, согласующегося с полученными прежде данными. Даже если наилучшая стратегия будет сохранять логические и математически е положения, с которых мы начали, то из этого вовсе не следует, что эти положения известны a priori.
Без априорного знания ничего не остается для объяснения поня-тия «аналитическое», и вообще не требуется какое-либо иное сомни-тельное понятие. Тогда философия не является деятельностью по об-наружению «аналитических» истин, выражающих значение или фор¬му нашей мысли а мире. Куайновская точка зрения вообще не остав¬ляет мест» Для особого философского знания, существенно отличного от физического, математического или повседневного. Просто филосо-фия использует более общие категории, чем какая-либо из конкрет-ных наук. Но подобно всем областям, она стремится к знанию того, что истинно: что такое реальность, что она содержит и как действуют составляющие ее элементы.
Наука является попыткой постичь смысл мира — внести контро-лируемую степень простоты и понятности в поток опыта. По Куайну, это происходит с помощью теоретизирования, выдвижения гипотез, принятия постулатов, выходящих за пределы данных и подтверждаемых до той степени, до какой они объясняют эти данные. Целью является простота теории, отыскание более глубоких отношений между различ¬ными феноменами. Философия также ее преследует, опираясь на об¬щий метод науки. Наука признает существование только того, в чем она нуждается в своем стремлении к объяснению ' Философия продолжает этот процесс иа более высоком уровне общности. Она пытается найти простейшую и наиболее общую схему, на основе которой можно го¬ворить о существующем. В этом Куайн следует расселовскому проекту «находить сущности, которые нельзя исключить, я выражать все в тер¬минах этих сущностей». Куайн привнес в этот метафизический план критерий «онтологического допущения» — способ говорения о том, действительно ли определенный вид сущностей нельзя устранить из корпуса знания. Предложения спорной теории должны быть Переф¬разированы в логическую форму, обеспечиваемую математической ло¬гикой. Теория обязана принять существование только тех сущностей, которые находятся среди значений связанных переменных кванти¬фицированных предложений, некоторые из которых они превращают в истинные. «Быть — значит быть значением связанной переменной» ,3.
Концепция онтологии Куайна является прямым продолжением расселовского метафизического проекта, но перед ним не встает во* прос, который, возможно, вставал перед Расселом: что же «Действи-тельно» включается в то, что мы говорим и думаем о мире. Не суще-ствует также проблемы обнаружения логическим анализом скрытых, но yjke определённых «значений» вещей, которые мы знаем. Фило-соф, подобно другим ученым, столь же творец, сколь и первооткрыва¬тель. Он предлагает формулировку, Надеясь на ее адекватность по¬ставленной задаче, и изменяет ее, если более простая и плодотворная научная схема вырисовывается в недалеком будущем. Появление Наи¬более экономичной и ясной научной схёмы будет результатом того, что в конце концов диктуется «Логической формой» или «онтологи¬ческим допущением», которые он приписывает системе знания, Пыта¬ясь организовать его в логических терминах. Но при перефразирова¬нии и организации исследователь говорит не только о способах речН или формах мысли без каких-либо серьезных выводов ио поводу ре¬альности. Он работает внутри системы науки или Мания, принятого в данное время. Ничто не выходит за эти пределы. ПсЬтому Нельм из¬бежать онтологических допущений, в которых мы убеждены, если не создать каких-либо других допущений. Куайн последовательно проти¬востоял бессодержательной, чисто формальной философии.
Следует также принять во внимание его строгую философию языка. Она приняла свою форму именно благодаря более общим убеж¬дениям Куайна о природе реальности. Мир является физическим ми¬ром, поэтому все реальные различия должны, в конце концор» иметь символ, будучи выраженными в физических терминах. Его тезис не¬определенности перевода гласит, что «нет фактов, на основании кото¬рых можно утверждать, что некто высказывающий предложение под¬разумевает скорее одно, чем другое» ,4. Это положение может быть переведено двумя неэквивалентными предложениями нашего собст¬венного языка, что не только не будет иметься каких-либо данных поведения для выбора между ними, до сами эти предложения окажут¬ся совместимыми с одним и тем же физическим положением дел. Вследствие этого, значение, интенсиоиал и пропозициональные уста¬новки всех видов ие являются частью реальности. Выражаясь словами самого Куайна, они не могут быть научно респектабельными.
Немногие философы наших дней могли бы зайти так далеко, как Куайн, в метафизическом отказе от значения и всего сугубо психоло-гического. Однако нельзя особенно надеяться понять эти феномены, определение редуцируя психологическую или интенсиональную об-расти к физической. Даже в наиболее активных сферах современной философии редко стремятся |С. редукции того вида, который был предложен Расселом и Уайтхедом для математики. «Анализ» в таком понимании больше не является первостепенной задачей «аналитичес¬кой» философии.
В настоящее время центроу -г некоторые сказали бы осаованием — аналитической философии является философия языка. Главный ее вопрос: Что такое значение, каким образом слова означают то, что гсни означаю^? Но в подобных исследованиях не ставится задача по-иска простого «анализа» или редукции понятия значения в неинтен- сиональных терминах. Интерес вызывает то, что значение может наи¬лучшим образом постигаться: какова должна быть теория значения, что она будет объяснять и как. Широко признано, что понимание значения того или иного выражения может получить опору только в *сонтексте ответа на этот общий вопрос. Должны быть некоторые ко¬нечные эмпирические ограничения на «анализы», предлагаемые фило¬софами, но как однолюбом адоирическом подтверждении неизбежно возникают большие вопросы теории. Люди говорят и понимают друг друга, без затруднений произнося предложения, которце они раньше никогда не слышали. Изучение языка должно помочь объяснить такой знакомый, но сложный феномен. Именно это является вопросом все¬объемлющей теории; проблема также заключается в том, как это объяс¬нение может быть верифицировано. Кажется, что не должно быть суще¬ственной эпистемологической разницы между высоко теоретичными философскими исследованиями языка и подходом абстрактной эмпири¬ческой науки в других областях. Пока неясно, или же неопределенно, где кончается лингвистика или психология и начинается философия.
Проблемы значения сейчас стали центральными, поскольку пред¬полагается, что философское рассмотрение отдельных тем или пред¬метных областей может быть оценено только с помощью общей тео¬рии значения. Например, философская теория причинности ищет ре¬презентации значений или структуры предложений, утверждающих каузальные отношения. Мысли, мнения, интенции, желания и эмоции изучаются в философии с помощью отображения формы и значений предложений, приписывающих ментальные состояния и пропозицио¬нальные установки. Природа возможности и необходимости постига¬ется через семантическую теорию модального языка и т. д.
Даже те философы-аналитики, которые противостоят Куайну по этим и другим темам, тем не менее доказывают своей деятельностью, что они являются прямыми продолжателями расселовского проекта «философской грамматики». Поиск «реальной формы» под поверхно¬стной грамматической структурой, как сейчас считается, должен быть ограничен требованием общей теории. Какая форма будет приписана предложению, зависит в конце концов от вида теории, наилучшим об¬разом представляющей и, следовательно, объясняющей значения всех предложений, доступных пониманию говорящего на данном языке. «Анализ» становится более экспериментальным, более сложным и, в конце концов, более эмпирическим, чем ранее предполагалось. Фило¬софия языка — и, следовательно, «анализ» той или иной области языка — понимается как заключительная часть всестороннего теоре¬тического исследования человеческого познания. В целом философы сохраняли близость логике «Principia Mathematica» или ее естествен¬ным (особенно модальным) продолжениям, выявляя структуры языка. В этом одна из наиболее тесных связей с ранней аналитической тра-дицией. Но теоретически вопрос о средствах, наилучшим образом служащих пониманию языка, остается открытым. В этом смысле «реальная» логическая форма того, что мы сейчас говорим и во что мы верим, является открытым эмпирическим вопросом.
Другими устойчивым связующим звеном с прошлым является эксплицитное выведение метафизических заключений из «анализов» той или иной области языка. Есть большие разногласия, в основе ко-торых лежат разногласия по поводу анализа предложений и того, ка¬
к ими должны(дать отдельные метафизические выводы. Однако все же достигнуто определенное общее согласие по поводу того, как может бщя принята метафизическая точки зрения. Исходный проект Рассе¬ла, теперь понимаемый в терминах чего-то похожего де куайновский критерий, все еще остаетсягвсиле.:
Например, даже в скудном физическом универсуме Куайна сле-зет признавать наличие (абстрактных сущностей, по крайней мере, в виде классов^ необходимых ДЛЯ понимания математики, которая, в свою очередь* существенна для физической науки. Поэтому классы существуют*,.'Дэвидсоновскве .же объяснение предложений, приписы¬вающих агенту действие, или предложение, утверждающие каузаль¬ные отношения, вводит кванторы, охватывающие события. Дэвидсон полагает, что представил нам все основания для того, чтобы быть уве¬ренными в существовании событий. Это ие обычные утверждения о существовании ^классов или событий, которые мы можем высказать, как, например, то, что есть много различных классов, к которым при¬надлежит единичная вещь, или что вчера вечером произошли три важных событие Существование классов и событий является метафи¬зической истиной, если оно требуется тем, что наилучшая теория зна¬чения говорит о значении определенных предложений. В любом слу- уае классы и события конституируют «фундаментальную онтологиче¬скую категорию» .
Общая метафизическая установка распространяется и за пределы строгих экстенсиовалтстских предпочтений Куайна, Давидсона и их Последователей. Что же касается тех, кто имеет более богатую онтоло-гию, то к признанию существования определенных сущностей они неминуемо приходят посредством более тщательного проведения ана¬лиза предложений которые-МР* оонимаем и о которых знаем, что они тщт быть,истинными. Кто же защищает реальность чувственных кяяффп, свойств атрибутов или возможных сущностей, даже целых eogjwwwx миров, -г делает все. это на тех же самых основаниях. Во¬прос заключается в том, как нанлучшим образом объяснить способ рАботы языка и то, как мы его понимаем. А поэтому мы должны счи¬тать рольными нее те вещи, которые неизбежно предполагаются в наилучшей теории значения того, чтр мы говорим о мире.
Я ионытался показать, что в основном современная аналитиче¬ская философия является продолжением расселовского подхода к ме¬тафизике. Она далека от того, чтобы быть критической, негативной или революционной, а ее самые ноэдние вариант нредегавяяют со¬бой возвращение, .рзад ж досократикам. Интересы, сомнения и вопро¬сы «аналитиков» сергдмиы нашего века теперь в целом не являются
превалирующими. Метафизикой снова энергично занимаются, но те¬перь это происходит в «научном» духе. Для Рассела основной про¬блемой была логика. Он разыскивал эксплицитные редукции, адек¬ватность которых была только вопросом логики. Более поздние фило¬софы-аналитики искали общую философию языка для объяснения нашего понимания всего того, что мы говорим о мире в науке или где-то еще. Адекватность такой философии — эмпирический вопрос огромного масштаба. Задачей становится отыскание наилучшей «тео¬рии» нашего понимания всего. Локальные и временные исторические особенности, вероятно, могут еще гарантировать название «аналити¬ческий» данному философскому проекту, но его основная задача и самонадеянность, с которой она решается, настолько же стары, на¬сколько стара сама философия.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: