ПОЧЕМУ СУЩЕСТВУЮТ ФИЛОСОФЫ

Время: 23-11-2012, 21:00 Просмотров: 1082 Автор: antonin
    
Великие основатели аналитической философии — Фреге, Карнап» Витгенштейн и Рассел — поставили вопрос: «Каким образом язык “цеп¬ляется” за мир?» в самый центр философии. Я слышал, как по край* ней мере один французский философ сказал, что англо-саксонская философия «загипнотизирована» этим вопросом. Недавно известный американский философ > подпавший под влияние Деррида, настаивал на том, что не существует внешнего «мира», за Который мог бы цеп¬ляться язык, существуют только «тексты». Конечно, вопрос: «Как тек¬сты связаны с другими текстами?» очаровал французскую филосо¬фию, и американскому философу может показаться, что современная французская философия «загипнотизирована» этим вопросом.
В последние годы я не участвовал в дискуссии о Том, каким дол-жен быть этот вопрос, поскольку, как мне представляется, обе сторо-ны в этом споре находятся в тисках упрощенных идей; идей, которые не работают, хотя это скрыто тем фактом, что на этих шатких основа-ниях гениальные мыслители были способны развить богатые системы мысли, выражающие потребность человека в метафизике. Более того, мне представляется, что эти идеи внутренне связаны, что огромные различия в стиле между французской (и вообще континентальной) философией и англо-саксонской философией скрывают глубинное сходство,
РЕЛЯТИВИЗМ И ПОЗИТИВИЗМ
Если прибегнуть к широкому, но необходююму упрощению, то ведущим направлением в аналитической философии можно назвать логический позитивизм (не с начала развития анаЛЯШческой фило-софии, а с 1930-х гг. приблизительно до 1960-х гг.). Это движение было атаковано «реалистическими» тенденциями (в моем лице и Крип¬ке), «историцисткнмн» тенденциями (в лице Куна и Фейерабенда) и материалистическими тенденциями. Я не возьму на себя риск опреде¬ления ведущего направления в современной французской философии, но если идеи логического позитивизма долгое время (30 решающие лет) были в центре «англо-саксонской» философии, то в центре
французской философии были (и возможно остаются) релятивист¬ские идеи. Это может показаться удивительным, потому что филосо¬фы во всех странах регулярно отмечают, что позитивисткие и реляти- висткие идеи являются само-опровергающимися (и это правильное замечание). Одшдео факт само-противоречия кажется ие остановил или даже не замедлил интеллектуальной моды частью потому» что это мода, а частью по менее легкомысленной причине, а именно, что люда не прекращают работать до тех пор, пока под эгидой какнх-то идей вырабатываются интересные результаты. Тем не менее, в своей недав¬ней работе я нопытался положить конец этой моде, потому что она стала угрожать самой возможности философских занятий, к чему здра¬вомыслящие мужчины н женщины могут отнестись очень серьезно.
Релятивисты, действительно, не являются во всем последователь¬ными. Пол ФеЙерабенд стремится быть последовательным, например в той мере, чтобы отказаться допустить какую-либо разницу между высказываниями «Идет дождь» и «Я думаю, что идет дождь» (или что-либо еще). Для Фейерабенда все, что он думает и говорит, явля¬ется лишь, выражением его собственной субъективности в данный мо¬мент времени. Однако Мишель Фуко утверждает, что он — не реля¬тивист, мы просто должны ожидать будущую структуралисткую Ко- перниканскую Революцию (мы еще не можем предсказать ни единой конкретной детали этой революции) для объяснения того, как избе¬жать проблемы реализм/релятивизм в целом . Ричард Рорти одно-временно отрицает та что вообще существует проблема истины (проб¬лема «представления») и настаивает на том, что некоторые идеи «оправдывают себя», а некоторые нет.
Если существует такая вещь, как оправданность идеи, т. е. ее пра¬вильность, то неизбежно существует вопрос о природе этой «правиль¬ности». Что делает речь чем-то б&лыпим, нежели просто выражением напей моментальной субъективности? — То, что она может быть оцене¬на по додачшо или отсутствию этого качества - назовите его «истина», «правильность»., «оправданность» или как-либо еще Даже если оно яв¬ляется культурно относительным качеством (неужели релятивист на самом деле думает, что релятивизм является истинным только для eto субкультуры), вто не избавляет нас от ответственности за определе¬ние, чтб »то аа качество. Если быть истинным (или «оправданным» как идея), значит просто быть успешным согласно, например, стаи- дартам чьих-то культурных современников, то все прошлое становят¬ся своего рода логической конструкцией нашей собственной культуры.
С пониманием этого приходит и осознание того, насколько пози-тивистским является на самом деле современный релятивист. Сам Ницше (работа которого «Генеалогия морали» является парадигмой для многих современных релятивистско-постструктуралистких сочи-нений) находится На вершине своего позитивизма, когда пишет о природе истины н ценности. С моей точки зрения, в проблеме пред-ставления и релятивистов и позитивистов беспокоит то, что представ¬ление — т. е. интенциональность — просто не укладывается в нашу редукционистскую пост-дарвиновскую картину мира. Вместо того чтобы допустить, что эта картина является только частичной истиной, только абстракцией целого, и позитивисты и релятивисты стремятся удовлетворить себя упрощенными, На самом деле абсурдными, отве¬тами на проблему интенциональности в.
ЛОГИЧЕСКИЙ ЭМПИРИЗМ И РЕАКЦИЯ РЕАЛИЗМА
В США релятивистские и исгорицистскне воззрения фактически игнорировались вплоть до 1960-х годов. Ведущими направлениями в 1940-х и 1950-х годах были эмпириСтские направления — прагматизм Джона Дьюи и (в бблыпей степени) логический эмпиризм, перене¬сенный в США Рудольфом Карнапом, Гансом Рейхенбахом и други¬ми. Для этй философов проблема природы истины стояла на втором месте после проблемы подтверждения.
Первичный вид правильности и неправильности предложения рассматривался как величина индуктивной поддержки, получаемой предложением на основании данных, которые говорящий воспринима¬ет и помнит как данность. Для Куайна, имеющего много общего с этими философами, хотя он й должен рассматриваться как постпози¬тивист, истина вообще не является свойством; 4сказать, что высказы¬вание истинно, значкт просто повторить высказывание». (КуаЙн так¬же говорил, что единственная признаваема^ им ИстиНа — это «Имма¬нентная истина»: истина в пределах развивающейся доктрины. Отме¬тим, насколько «по-французски» это звучит!) Но если истина и ложь вообще не являются свойствами — если высказывание «истинно» или «ложно» в сущностном смысле только э^сгеМологически (только в смысле подтверждения или опровержения существующим опытом и памятью говорящего), — то как тогда можем мы избежать солипсиз¬ма? Почему эта картина не является картиной именно солипсизма- данного-момента? (Сказать, что это только методологический солип¬сизм, вряд ли будет ясным ответом. Это звучит, как если бы выска¬зывание о том, что существуют прошлые времена, другие говорящие и истины, не подтвержденные в данный момент, било правильным «обыденным высказыванием», ио неправильней исходаой точкой зре¬ния философского размышления).
Возможно в ответ на эти вопросы в конце 1960-х годов я начал возрождать и развивать своего рода реализм (потом присоединился Крипке, который, как я узнал в 1972 г., работал в том же направле-нии). Однако наш реализм был ие просто возрождением идей про-шлого, поскольку в бблыпей степени он состоял из критики понятий, находящихся в центре реализма с XVII века.
ТЕОРИЯ НЕПОСРЕДСТВЕННОЙ РЕФЕРЕНЦИИ
XVII век рассуждал о понятиях как о сущностях, непосредствен-но доступных мышлению, с одной стороны, и способных фиксировать отношения с миром, с другой. В этой картине понятие золото, напри¬мер, находится в мышлении любого говорящего (использует ли он греческое, латинское или персидское слово), который может сослаться на золото; «экстенсионал», иди референт, слова «золото» или слова «хрисос» и т. п. определено понятием. Эта картина языка является одновременно индивидуалистической (каждый говорящий обладает механизмом ссылки каждого слова, которое он использует в своем мышлении) (априористичной (существуют «аналитические истины» относительно природных свойств,,на которые мы ссылаемся, н они «содержатся в наших понятиях»).
Нетрудно, однако, заметить, что эта картина дает неправильное представление о фактах использования языка и понятийного мышле-ния. Сегодня лишь небольшое число говорящих может быть уверено в том, что-данный объект является золотом, не проконсультировавшись с ювелиром или другим экспертом. Значение наших слов часто опре¬деляется другими членами лингвистического сообщества, которым мы хотам уступить. Существует лингвистическое разделение труда, кото¬рое совершенно игнорирует традиционная картина 7.
Крипке отметил ', что это лингвистическое разделение труда (или «коммуникация» «стремлений означить» в его терминологии) распро¬страняется на фиксацию значений имен собственных. Многие люди не могут дать, например, определяющее описание пророка Моисея (даже описание «еврейский пророк, известный как «Моисей» не явля¬ется правильным; на древнееврейском Моисей назывался «Моше», а не Моисей). Это не значит, что эти люди ни на что не ссылаются, ко* гда говорят о «пророке Моисее»; мы понимаем, что они ссылаются на определенную историческую фигуру (допустим, что Моисей действи¬тельно существовал). Современные эксперты могут сказаггь, что эта фигура называлась (что-то вроде) «Моше», но это не является опре¬деляющим описанием Моисея. Могли существовать забытые еврей¬ские пророки, которых тоже звали «Моше», а действительный «Моше» мог иметь египетское имя, превратившееся в последующие века в «Моше». Истинным Моше, или Моисеем, может быть кто-то один в конце цепочки, цепочки, уходящей назад во времени. Или, на¬оборот, «истинным» Моисеем — тем, кого мы имеем в виду — являет¬ся кто-то в начале истории, истории, которая причинно подкрепляет наше современное использование имени и которая связывается во¬едино намерениями говорящих ссылаться на личность, на которую ссылались предыдущие говорящие.
Мы можем использовать описания для обозначения того значе-ния, которое, как мы думаем, имеет слово, но даже когда эти описа-ния правильны, они не становятся синонимами слова. Слова требуют своего рода «Прямой» связи со своими референтами, не будучи при-крепленными к ним метафизическим клеем, но будучи используемы-ми для их обозначения, даже когда мы предполагаем, что определяю-щее описание ложно, или когда мы рассматриваем гипотетические си¬туации, в которых оно может быть ложным. (Мы уже привели при¬мер этого: мы можем ссылаться на Моисея как на «Моисея», даже ко¬гда мы знаем, что это не является его настоящим именем. Я могу объяснить, какого Ричарда Никсона я имею в виду, говоря «тот, кто был президентом США», а затем представить ситуацию, в которой «Ричард Никсон никогда не был бы избран президентом США». Я повторяю, называть такие случаи «случаями непосредственной рефе-ренции» значит просто отрицать, что имя - «Монсей» или «Ричард Никсон» — являются синонимичными описаниями для «еврейского пророка по имени "Моисей”» или «президента США по имени “Ри-чард Никсон”». Механизмы, посредством которых установлены эти «непосредственные референции», как раз противоположны, ибо Цред- полагают цепочки лингвистической коммуникации и лингвистическо¬го разделения труда).
Другой способ, которым модель референции XVII века, зафикси¬рованная понятиями индивидуальных сознаний, неправильно описы¬вает факты, является, возможно, более тонким. Значения наших слов
определяются (в некоторых случаях) как окружающей средой, так и другими говррящими. Когда я говорю о «водеь> предполагается, что я говорю о жидкости, которая выпадает в виде дождя в нашей ojcpy- жающей среде, которая наполняет известные нам реки ,н озера и ?. д. Если где-то во Вселенной существует двойник Земли, на котором все очень похоже на Землю, за исключением того, что жидкостью, выпол¬няющей роль «воды» на двойнике Земли, является не Н20, a XYZ, то это не фальсифицирует наше утверждение, что «вода есть Н20>. То, на что мы ссылаемся как на «воду», является какой-то жидкостью, смесью и т. д. наших парадигматических примеров воды. Открытие смесей или законов поведения субстанции может заставить ученых сказать, что некоторая жидкость, которую не-ученый человек воспри¬нимает как воду, в действительности вообще не является водой (и не¬ученый человек доверит этому суждению). Таким образом, значения понятий «вода», «леопард», «золото» IT. д. частично зафиксированы самими веществами н организмами. Прагматист Чарльз Пирс доволь¬но давно сказал, что «значение» этих понятий открыто бесконечному будущему, научному исследованию.
После осознания этих двух факторовлингвистического разде-ления труда и вклада окружающей среды в фиксирование значений — открывается широкий, путь по преодолению индивидуалистического н априористкаго философского мировоззрения, долгое время ассоции¬ровавшегося с реализмом. Если то, что означает понятие,.зависит от других людей и от способа,, которым общество вписывает это значе¬ние в понятие, то естественно взглянуть со скептицизмом на утвер¬ждение, что «концептуальный анализ» кресла может открыть нечто огромной важности о природе вещей. Этот вид «реализма» относится к наиболее ошибочному в философии. Однако традиционные нробле- мы, связанные с реализмом, предстают на этом фоне значительно резче.
МОЗГИ В КОТЛЕ
Новый реализм отбрасывает идею, что наши ментальные пред-ставления имеют какую-либо внутреннюю связь с вещами, которые они обозначают. Это видно из примеров с двойником Земли, упомя-нутом выше: наши «представления» о воде (прежде, . Проще говоря, нельзя сделать какого-либо заключения, исхо¬дя из факта, что мы не можем дать «научного» объяснения возможно¬сти ценностей до тех пор, пока не будет доказано, что возможно «на-учное» объяснение возможности значения, истины, оправдания и т. п. Трудности с теорией соответствия предполагают, что спрашивать о них — значит спрашивать о том, чего мы не зиаем.
ПОЧЕМУ Я НЕ РЕЛЯТИВИСТ?
Моя неудача представить какую-либо метафизическую картину или проЬто объяснить возможность референции, истины, оправдания, ценности и т. п. часто вызывает вопрос: «Почему же тогда Вы не ре¬лятивист?» Я согласен с вопросом (и даже с раздражительностью, ко¬торая часто его сопровождает), потому что я могу согласиться с необ¬ходимостью знать, иметь целостное объяснение, включающее мысли¬теля в процесс открытия целостного объяснения того, что оно объяс¬няет. Я пе говорю, что эта необходимость является «избирательной» или продуктом XVI века, или что она основывается на ложном пред¬положении, что не существуют на самом деле такие вещи» как истина, оправдание или ценность. Я говорю о том, что проект обеспечения та¬кого объяснения провалился.
Ои провалился не потому, что демонстрировал нелегитимную не¬обходимость — что, может быть, более достойно уважения, чем челове¬ческая потребность знать, — а потому, что вышел за пределы любого понятия объяснения, которым мы обладаем. Сказать это, возможно, не означает оставить навсегда великие проекты Метафизики и Эпистемо¬логии (гадать, что принесет следующее тысячелетие или другой глу¬бокий поворот в человеческой истории, подобный Ренессансу, не на¬ше дело), а означает, что пришло время для моратория на Онтологию и Эпистемологию. Или так: пришло время для моратория ва такого рода онтологические спекуляции, которые стремятся описать Содержа¬ние Универсума, и сказать нам, что Там Действительно Есть и что та¬кое Собственно Человеческая Проекция; и для моратория на такого ро¬да эпистемологические спекуляции, которые стремятся дать нам Един¬ственный Метод, которым могут быть оценены все наши воззрения.
Объявление «моратория на эти проекты» является, в сущности, противоположным релятивизму, Вместо того чтобы смотреть с подоз¬рением на утверждение, что некоторые ценностные суждения являются разумными, а некоторые неразумными, иди, что некоторые воззрения являются истинными, а некоторые ложными, или что некоторые слова имеют значение, а некоторые нет, я стремлюсь вернуть нас назад имен¬но к утверждениям, которые мы постоянно делаем в конце конце» в нашей повседневной жизни. Принятие «очевидной картины» или жиз¬ненного мира (Lebenswelt), мира, как мы его проживаем, требует от нас, кто был (лучше или хуже) философски обучен, чтобы мы одновремен¬но вернули наш смысл загадки (поскольку это является загадочным, что что-то может одновременно быть в мире и быть о мире) и наш смысл общего (то, что некоторые идеи «неразумны», является, в конце концов, общим фактом — только сверхъестественные понятия «объек¬тивности» п «субъективности», которые мы узнали из Онтологии и Эпистемологии, делают для нас неприемлемым существование в целом).
Оставляю ли я, тем самым, вообще какое-либо занятие для фило-софов? И да, и нет. Сама идея, что поэт может говорить поэтам, при-ходящим после него, «что нужно делать», или новеллист может гово¬рить новеллистам, приходящим после него, «что нужно делать», пред¬ставляется абсурдной. Тем не менее, мы продолжаем ожидать от фи¬лософов не только достижения того, что они могут достичь — иметь озарения, делать различения, следовать доказательствам и т. п., — но и сказать философам, которые придут за ними, «что нужно делать». Я предлагаю, чтобы каждый философ оставлял более проблематичным для философии то, что ей предстоит сделать. Если я в чем-то и согла¬сен с Деррида, так это с тем, что философия является письмом, что она должна сейчас учиться быть письмом, чей авторитет должен по¬стоянно завоевываться вновь и вновь, а ие наследоваться или призна¬ваться, поскольку это - философия. Философия представляет собой, в конце концов, одну из гуманитарных, а не естественнонаучных дис¬циплин. Однако, это ничего не исключает ни символической логики, ни уравнений, ии доказательств, ни эссе. Мы, философы, наследуем область, а ие авторитет. В конце концов, эта область восхищает мно¬жество людей. Если мы не разрушили окончательно это восхищение нашими строгостями или положениями, то есть нечто, за что мы дей-ствительно должны быть благодарны.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: