ФИЛОСОФИЯ В АМЕРИКЕ СЕГОДНЯ

Время: 23-11-2012, 20:51 Просмотров: 1061 Автор: antonin
    
1. АНАЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ И ТРАДИЦИЯ
Революционные изменения в какой-либо интеллектуальной дис¬циплине требуют ревизионистской истории ..,810Й (Дисциплины. Для аналитической философии такое ревизионистское рассмотрение про¬делал Рейхенбах в своей работе «Происхождение научной филосо¬фии». Эта книга, опубликованная в 1951 году, .иредставляет такую точку зрения на историю, которая объясняет замечание Куайна о том, что люди идут в философию по одной или двум причинам: некоторых интересует история философии, а некоторых — философия. Это остро¬умное замечание Куайна предполагает, а книга Рейхенбаха доказывает, что истинная цель философии состоит в ранении набора поддающихся идентификации проблем, возникающих из деятельности и результатов естественных наук Рейхенбах так описывает свою книгу:
Она утверждает, что философское размышление — это преходящая стадия, которая имеет место тогда, когда философские проблемы подни¬маются в момент, нерасполагающий логическими средствами для их ре¬шения. Книга говорит о том, что научный подход к философии существу¬ет и всегда существовал. И она призвана доказать, что именно на этой почве возникла научная философия, которая в науке нашего времени об¬рела средства для решения тех проблем, которые ранее были лишь пред¬метом догадок. Короче говоря, эта книга написана для того, чтобы пока¬зать, что философия перешла от спекуляции к науке .
Историю Рейхенбаха сейчас уже нельзя было бы писать в тех терминах, в каких он ее писал, поскольку он считал нетребующими доказательств все те позитивистские доктрины, которые В течение дальнейших тридцати лет были развенчаны Витгенштейном, Куайном, Селларсом и Куном. Но большинство постпозитивистских филосо- фов-аналитиков и сейчас согласились бы с тем, что философия отно¬сительно недавно 4 перешла от спекуляции к науке». Они разделили бы ту точку зрения, оо которой философию можно определить в тер¬минах набора поддающихся идентификации постоянных проблем, ко¬торые ранее решались наивными и неуклюжими методами, а теперь решаются с дотоле неведомой точностью и строгостью. Могут сущест¬вовать разногласия в вопросе о том, какие из этих проблем надо ре¬шать, а какие следует разделить на составные части или просто отло¬жить. Могут также существовать разногласия и в том, предоставляют¬ся ДО эти средства’ Наукой, как считал Рейхенбах, или их должны изобретать сами философы. Но эти разногласия не столь важны по сравнению*» всеобщим согласием о типе исторического повествова¬ния; которому предстоит быть изложенным.
Рейхенбях создал широкомасштабную историческую драму, и это потребовало оТ него избирательности в выборе эпизодов. Если кому- то угодно толковать философию как попытку понять характер естест¬венной науки, как то, что расцветает с расцветом естественной науки, и то, что способно привести к удовлетворительному заключению те¬перь, когда науки достигли «зрелости», то необходимо принимать «проблемы философии» как проблемы, которые были впервые четко сформулированы в XVII—XVIII веках — в период, когда фено-мен Новой Науки был главным объектом внимания философов. Это были прежде всего проблемы, связанные с характером и возможно¬стью научного познания, эпистемологические проблемы. Идентифи¬цировав философию с этими проблемами, можно объяснить, почему греческим и средневековым философам не удалось четко их сформу¬лировать, приписав эту неудачу примитивному состоянию науки до 1600 года и отметая при этом как нефилософский и идеологический интерес греков к политике и поэзии и интерес христиан к Богу. Это позволит взглянуть на Канта как на «высшую точку умозрительной философии», по выражению Рейхенбаха, и легко перескочить через XIX и начало XX Века (эта привычка все еще сохраняется среди фи- лософой-аналнтиков, которые рассматривают временной интервал от Канта до Фреге как некий период замешательства).
Рейхенбах считал серьезным заблуждением видеть в Гегеле пре¬емника Канта. Рейхенбах поэтому говорил: «Система Гегеля — это слабое построение фанатика, который увидел одну эмпирическую ис¬тину и пытается сделать ее логическим законом в рамках самой не¬научной из всех логик» (с. 72). По мнению Рейхенбаха, Маркс, к не¬счастью, отказался от эмпиризма и воспринял гегельянство по «пси* хологическим причинам» (с. 71). XIX век следует рассматривать не как начало поисков смысла истории, но как время, когда к решению вопросов, поставленных Декартом, Юмом и Кантом, приступили уче-ные-естественники, а не профессора философии. Рейхенбах осуждает тот тип учебника, где в главе о XIX веке упоминаются Фихте, Шел¬линг, Гегель, Шопенгауэр, Спенсер и Бергсон, а их системы описыва¬ются как если бы они были философскими творениями, однородны¬ми с системами более раннего времени. По словам Рейхенбаха, мы вместо этого должны видеть, что
философия систем заканчивается Кантом, и обсуждать более поздвде системы на одном уровне с системами Канта или Платона — значит не понимать историю философии. Эти более старые системы отражали нау¬ку своего времени и давали псевдоответы, когда более подходящих отве¬тов не было. Философские системы XIX века строились во время фор¬мирования более развитой философии; они являются творением людей, которые не считали философские открытая присущими науке своего Вре¬мени и которые развивали, под именем философии, системы наивных обобщений и аналогий... С исторической точки зрения, эти системы следо¬вало бы сравнить с рекой, которая, пройдя через плодородные земли, в кон¬це концов иссякает в пустыне (с. 121—122).
Такой взгляд на историю философии полон глубокого смысла, даже если согласиться с Куном в том, что иаука ие столь систематич¬на, как мы когда-то считали, и с Куайном в том, что те «философские открытия*, которыми восхищался Рейхенбах, были в основном дог¬мами. Можно отказаться от этих догм и все же сохранить большую часть истории Рейхенбаха. Можно все еще придерживаться того мне¬ния, что философия началась как самооценка естественной науки, что попытки претендовать на знания вне естественных наук следует соиз¬мерять с используемыми в этих науках методиками и что философия лишь недавно стала научной и точной. Я полагаю, что этих взглядов придерживается подавляющее большинство философов-аналитиков, и я не хочу спорить против контекстуального определения «филосо¬фии» в этих терминах. Это вполне подходящее определение, если мы хотим, чтобы ^философией» называлась дисциплина, набор исследо¬вательских программ, самостоятельный сектор культуры. Рейхенбах был прав, говоря, что некоторые проблемы XVII-XVIII веков, — гру¬бо говоря, кантовские проблемы, — которые возникли т попытки дать научную оценку самой науке, зачастую считались философскими проблемами. Думаю, что он прав и в отмежевании опт многих фило¬софских программ как от попыток претендовать на статус «науки», ие придерживаясь при этом ее методик и не учитывая ее результатов.
Я бы сам вместе с Рейхеябахом отмежевался от классической гуссерлианской феноменологии, Бергсона, Уайтхеда, Дьюи с его «Опы¬том и Природой», Джеймса с его «Радикальным Эмпиризмом», нео- томистского эпистемологического реализма и целого ряда других сис¬тем конца XIX — начала XX века. Бергсон, Уайтхед и неудачные («метафизические») разделы Дьюи и Джеймса мне кажутся просто более слабыми вариантами идеализма, попытками ответить на «нена¬учно* сформулированные эпистемологические вопросы об «отноше¬нии субъекта и объекта» с помощью «наивных обобщений и анало¬гий», которые подчеркиваютскорее «чувство», чем собственно «поз-нание». Если продолжить направление, заданйое Рейхенбахом, то фе-номенология и неотомизм тоже, видимо, подлежат диагнозу и от-ме- жеванию. Оба эти направления напрасно старались обособить дляг себя некий Fach 3, отличный от науки и ее саморазъясиеиия, придавая зна¬чение идее исключительно «философского», сверхнаучного знания .
Поэтому я считаю, что иозитивизм вообще и Рейхенбах в част¬ности хорошо послужили американской философии тем, что нроведи четкое разграничение между философией как объяснением и про¬должением научного повнавяя и философией как чем-то еще. Но я хочу поднять'два вопроса об отношении между аналитической фило¬софией и традицией:
1) Может ли оценка прошлого в духе Рейхенбаха дать нам кар¬тину настоящего и будущего, которая описывает значительную куль¬турную функцию, некую постоянную задачу, которую бы выполняла философия?
2) Что можно сказать о *философии в качестве чего-то еще*, — к примеру, о работе философов, которые не претендуют на то, что дают нечто вроде ерешвний философских проблем» или *сверхнаучного знания* — о ^континентальном* соревновании, о таких авторах, как Хайдеггер, Фуко и их предшественниках в XIX веке? Что мы теряем, исключая их из философии?
Далее я попытаюсь ответить на оба эти вопроса.
2. АНАЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ СПУСТЯ ПОКОЛЕНИЕ ПОСЛЕ СВОЕГО ТРИУМФА
В начале 1950-х годов, примерно в то время, когда вышла книга Рейхенбаха, аналитическая философия начала овладевать американ¬скими отделениями философии в университетах. К великим эмигран¬там - Карнапу, Гемпелю, Фейглю, Рейхенбаху, Бергману, Тарскому — начали относиться с тем уважением, которого они заслуживали. Их последователей стали назначать на самые престижные отделения, где они имели большое влияние Отделения, которые не следовали этой
тенденции, стали терять свой престиж. К I960 году установился но¬вый набор философских парадигм. Закрепился Новый тип аспирант¬ского образования в философии, когда больше ее читали героев пре¬дыдущего поколения Дьюи и Уайтхеда, когда значение истории фило¬софий намеренно принижалось и когда изучению логики стали при¬давать такое же важное значение, какое ранее придавали изучению языке». Благодаря послевоенному демографическому взрыву в 60-е годы и напало 70-х Подов оказались именно тем временем; когда По¬лучали образование большинство ныне живущих американских док¬торов философии. В итоге большинство нынешних преподавателей философии в американских колледжах и университетах усвоило, обучаясь в аспирантуре, какой-то вариант предложенной Рейхенбахом картины истории и философии. Они воспитывались на том представ¬лении, что им повезло стать участниками начала новой эры в фило¬софии — Эры Анализа, и теперь наконец-то все будет сделано пра¬вильно. Нередко их учили презирать тех, кто больше интересовался историей философии или вообще историей мысли, а не решением философских проблем. Как и Рейхенбах, они считали, что
философ старой школы — это обычно человек, которого обучали ли-тературе и истории, который никогда не изучал точных методов матема-тических наук и не испытывал счастья, доказывая закон природы путем проверки всех его последствий (с. 308).
Согласно чаяниям логических позитивистов, приход этого поко¬ления должен был дать начало беспрецедентной эре сотрудничества, коллективизма, согласия по части достигнутых результатов. Прочные строительные блоки должны были укрепить здание знаний. Но этого не произошло. Теперь, в 1981 году, предсказание будущего филосо¬фии кажется гораздо более невероятным, чем в 1951 году, когда писал Рейхенбах. В 1951 году аспирант, который (как это было со мной) находился в процессе изучения аналитической философии или обра¬щения к ней, все еще мог полагать, что существует ограниченное ко-личество особых, поддающихся точному определению философских проблем, подлежащих разрешению, проблем, которые любой серьез¬ный философ-аналитик мог бы назвать выдающимися проблемами. К примеру, существовала проблема контрфактуального условного (пред¬ложения), проблема того, удовлетворителен ли «эмоциональный» анализ этических терминов, проблема Куайна о характере аналитич¬ности и несколько других. Были проблемы, которые прекрасно впи¬сывались в лексикон позитивистов. Их вполне можно было рассмат¬ривать как окончательную и правильную формулировку проблем, ко¬торые уже рассматривались как бы сквозь туманное стекло Лейбни¬цем, Юмом и Кантом. К Тому же существовала договоренность отно¬сительно того, что собой представляет решение философской пробле¬мы, например решение Рассела об определенных дескрипциях» Фреге о смысле и референции, Тарского об истине. В те дни, когда мое по¬коление было юным, выполнялись все условия для куновской «нор¬мальной» дисциплины, решающей проблемы.
Привести этот список проблем и парадигм — значит вызвать вос-поминания о простом, более ярком, исчезнувшем мире. Сейчас в смежных «центральных» областях аналитической философии — эпи¬стемологии, философии языка и метафизике — существует столько же парадигм, сколько крупных отделений философии. То, что доктор философских наук университета в Лос-Анджелесе считает серьезной проблемой» доктор Чикагского или Корнельского университета может таковой и не считать, и наоборот. Если какая-то проблема одновре¬менно пользуется популярностью примерно в десяти из ста «аналити¬ческих» философских отделениях Америки, то это еще очень хорошо. Сейчас эта область являет собой некие джунгли конкурирующих ис-следовательских программ, период полураспада которых с годами как будто становится все короче и короче. За те пятнадцать лет, которые прошли после написания Рейхенбахом его книги, произошло возник¬новение и падение «Оксфордской философии». В течение пятнадцати лет с тех пор, как «Семантика Западного Побережья» пронеслась на восток и произвела translatio imperii от Оксфорда до оси UCLA • — Принстон-Гарвард, у нас было несколько кратких сияющих моментов, когда будущее философии, по крайней мере философии языка, каза¬лось четко очерченным. Нокаждое из этих озарений пережило затме¬ние. Сегодня в Америке не больше единодушия относительно проблем и методов философии, чем было в Германии в 1920 году. В то время большинство философов, вероятно, в большей или меньшей степени были «нео-кантианцами», но доминирующей формой академической жизни было то, что каждый onHnarins имел свою систему и выпус¬кал студентов, которые считали проблемы внутри этой системы «ве¬дущими проблемами философии». Это очень напоминает сегодняш¬нюю форму жизни американских философских отделений. Множест¬во философов в большей или меньшей степени являются «аналитика¬ми», но нет ни согласованной межуниверситетской парадигмы фило¬софской работы, ни хоть какого-то согласованного списка «централь¬ных проблем». Все, на что может надеяться американский философ,
это на обещание Энди Уорхола *, что все мы будем суперзвездами, каждый примерно в течение пятнадцати минут.
Ситуация в этической и социальной философии предположи¬тельно не такова, как в так называемых «центральных» областях фи¬лософии. Здесь у нас есть «Теория справедливости» Ролза как под¬линно межуниверситетская парадигма, книга, непреходящая значи¬мость которой справедливо признается везде. Но аналитическая фи¬лософия не может утешиться этим обстоятельством, Когда она ищет самоописание, которое сохраняет и модернизирует данное Рейхенба¬хом. «Теория справедливости» просто обходит метаэтические вопро¬сы, которые в глазах Рейхенбаха были единственной связью между философией и нормативными суждениями (Ср. Рейхенбах, гл. 17). Данная книга, которая восходит непосредственно к Канту, Миллю и Сиджуику. Эта книга могла бы быть написана, если бы логический позитивизм никогда не существовал. Это не триумф «аналитическо¬го» философствования, а просто самая лучшая модернизация либе¬ральной общественной мысли, которая у нас есть. Случилось так, что она была написана профессором философии, но если бы Ролз изучал юриспруденцию или политическую науку, а ие философию, то неиз¬вестно, написал бы он в таком случае нечто совсем иное или хотя бы в иной манере аргументации.
Как не просто выразить в словах, в чем состоит природа «фило¬софии» и почему Маркс, Кьеркегор и Фреге являются великими фи¬лософами XIX века, так же не просто н дать определение «филосо¬фии», чтобы стало ясно, почему, например, Кун, Крипке и Ролз яв¬ляются тремя значительными современными философами (в отличие от какого-нибудь расплывчатого общего термина вроде «мыслителей» или «интеллектуалов»), не говоря уж о том, почему они являются философами-«аналитяками». Конечно, это несерьезная проблема. Я думаю, что не следует пытаться строить такие определения «филосо¬фии», которые вопреки истории выделили бы ее из остальных акаде¬мических дисциплин. Но важно видеть, что Рейхенбах как раз считал, что аналитическая философия выросла с таким представлением о се¬бе, которое зависело от ее способности это сделать. Рейхенбах гово¬рил нам, что философию делает философией перечень проблем, кото¬рые теперь можно ясно видеть, — проблем относительно характера и возможности научного познания и его связей с остальной культурой. Философы-аналитики издавна полагают, что некоторые проблемы яв¬ляются определенно философскими проблемами. Но они больше не в состоянии Ни принять перечень Рейхенбаха, ни построить принципы для составления нового перечня. Вместо этого они просто позволяют.
, Рфшрд Рорти
чтобы этот перечень составлялся заново каждые несколько лет. Люди приходят на заседания АРА * • числе прочих причин еще и затем, чтобы узнать, какие существуют модные новые проблемы, о чем сего¬дня говорят «знатоки в этой области». Потому что теперь стало дос¬таточно представить проблему как «философскую*, чтобы известный профессор философии написал о ней интересную работу. Институци¬онный хвост машет научной собакой. Нам больше нечего рассказать об отношении между нашими проблемами и проблемами прошлого,
об отношении, которое .доказывает, насколько яснее мы их понимаем, чем, скажем, Лейбниц или Юм. Вместо этого у нас есть процветающее предприятие, которому всего несколько десятилетий и основное оправ¬дание которого состоит в самом интеллекте составляющих его людей.
Говоря, что «аналитическая философия» теперь обладает лишь стилистическим и социологическим единством, я не имею в виду, что аналитическая философия — это что-то плохое по сути или по форме По-моему, аналитический стиль — это хороший стиль, fcsprit du corps философов-аналитиков здоров и полезен. Все, что я хочу сказать, так это то, что аналитическая философия превратилась, нравится ей это или нет, в такую же дисциплину, какую мы находим на других «гума¬нитарных» отделениях — отделениях, где претензии на «точный» и «научный» статус не столь очевидны. Нормальная форма жизни в гу¬манитарных науках такая же, как и в литературе и искусстве: гений создает что-то новое, интересное и убедительное, а его или ее почита¬тели начинают формировать школу или движение. Так, к примеру, на многих американских исторических факультетах сейчас в моде такой тип историографии, как Анналы, на многих факультетах сравнитель¬ной литературы в моде деконструктивная критика, а на многих фило¬софских отделениях — «семантика возможных миров». Сказать, что йи движения в моде, значит сказать, что Фернан Бродель или Жак Деррида, или Ричард Монтегю проделали замечательную работу и имеют много читателей и подражателей. Было бы ошибкой пытаться сделать что-то большее — стараться объяснить в духе Рейхенбаха, что Монтегю наконец удалось четко сформулировать или решить какую- то давнюю «проблему научной философии» или какую-то «выдаю-щуюся проблему аналитической философии». Любая генеалогия, ко¬торую мы возводим в подтверждение такого заявления, будет совер¬шенно неправдоподобна и подтасована, как если бы кто-то попытался доказать, что Деррида является истинным наследником д-ра {Самюэ¬ля} Джонсона или Бродель — Ранке.
Нам лучше расслабиться н сказать вместе с нашими коллегами в области истории и литературы, что мы, занимающиеся гуманнтарны-
ми науками, отличаемся от ученых-естественников именно тем, чтб не знаем заранее, в чем состоят наши проблемы, и тем, что нам не нуж¬ны критерии тождественности, которые скажут вам, те же ли у нас проблемы, что и у наших предшественников. Принять эту смягченную установку — значит позволить институциональному хвосту махать псевдо-научной собакой. Это значит признать, что наши return изо¬бретают программы de novo ", вместо того, чтобы считать, будто про¬блемы ставились перед ними самим предметом или «нынешним со¬стоянием исследований». К тому же самому можно прийти, если ска* зать, что признак гуманитарной культуры состоит в том, чтобы не пытаться свести новое к старому, не настаивать на каноническом лек¬сиконе, в котором должны формулироваться проблемы. Это положе¬ние Гадамера можно сформулировать в терминах Куна, если сказать, что существенное не должно быть «научным», но должно иметь дис¬циплинарную матрицу для постоянной работы, которая поддерживает разумное равновесие между «стандартами» и открытостью, или же в терминах Хабермаса можно сказать, что здесь важно, чтобы разговор был непрерывным и без искажений.
3. АНАЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ, «ФИЛОСОФСКАЯ
СПОСОБНОСТЬ» И КОНЦЕПТУАЛЬНОЕ РАЗЪЯСНЕНИЕ
Та смягченная установка, которую я рекомендую, наводит на мысль, что мы не должны беспокоиться о том, сохранила ли аналити¬ческая философия тот «научный» статус, которого Рейхенбах Требо¬вал для логического позитивизма, как не должны мы беспокоиться и
о том, действительно ли то, чем занимаемся мы или кто-то еще, яв¬ляется «подлинной философией». Пусть распустится сотня цветов, мы не должны им мешать, а должны восхищаться ими, пока они цве¬тут, а ботанизирование оставим исторнкам-интеллектуалам следующе¬го века. Однако эта позиция не гармонирует с позицией многих фи- лософов-аналитиков. Они не желают отказаться от свойственной Рей- хенбаху попытки исключить философию из «гуманитарных наук» и отнести к «естественным». Они стали бы настаивать иа том, что у нас, фнлософов-аналитиков, есть некое особое отличие, которое отделяет нас от «гуманитариев». Это отличие состоит не в том, что нас интере-сует, как считал Рейхенбах, бесчисленный перечень проблем, а скорее в том, что мы обладаем особым интеллектуальным свойством, которое мы разделяем с математиками и физиками, но не со средним препо¬давателем литературы или истории.'С этой точки зрения, заслуга в философии заключается не столько в том, чтобы действительно ре¬шить к^кую-то из «проблем философии» (поскольку подразумевается, что аа. «проблему» подчас можно выдать что угодно), сколько в ис¬тинном интеллекте, способности к решению проблем. Это наводит на мысль о том, что-де существует определенная сфера одаренности, или склад ума или что-то в атом роде, чем философы обычно в избытке обладают.
Если кто-то захотел бы более подробно узнать о том, в чем зак¬лючается подобное интеллектуальное свойство, называемое «фило¬софской способностью», то ответ, вероятно, был бы таким: способный философ должен уметь определить слабые места в любой услышан¬ной им аргументации. Более того, он должен уметь делать это в от¬ношении тем, обычно не обсуждаемых на занятиях по философии, но также.и в отношении «специфически философских» вопросов. Как следствие, он долрсен уметь построить такую хорошую аргументацию, какая может быть построена для любой точки зрения, пусть даже это заблуждение. Идеал философской способности состоит в том, чтобы видеть все множество возможных утверждений во всех их логически выводимых взаимосвязях одного с другим и таким образом уметь по¬строить или подвергнуть критике любую аргументацию.
Думаю, это верно, что философы-аналитики обычно действитель¬но имеют немалые способности такого рода. Но так или иначе их соб¬ственный образ создается через постепенное самоутверждение. Чело¬веку не посоветуют поступать в аспирантуру престижного американ¬ского философского отделения, если от не обладает этим особым ка¬чеством интеллекта. Даже если человеку нравится изучать Платежа, Августина, Спинозу, Канта, Гегеля и т. д., но ему не хватает этого умения аргументировать, ему не посоветуют профессионально зани¬маться философией, и дело кончится тем, что он пойдет на отделение сравнительной литературы, иди политики, или истории. В итоге у философов-аяалитиков постепенно складывается представление о себе, как о тасщях, появляющихся специалистами в какой-то определенной области научного исследования, а скорее как о некоем corps d'ihte u, объединенном талантом, а не перечнем общих проблем и прежних ре¬зультатов — так сказать, университетские Inspecteures des Finances u. Таким образом, для аналитической философии становится все менее важным иметь о <$бе согласованное метафилософское мнение или от¬веты на вопрос «Что считается "специфически философской" пробле¬мой». Становятся все менее важными поиски связей между вопроса¬ми, обсуждавшимися Куном, Крипке и Ролзом. Для аналитической фи¬лософии также становится менее важным иметь то, что Рейхенбах дал позитивизму — оценку своей связи с прошлым. Потому что теперь важно общее умение, а не общие проблемы или общая генеалогия.
Из этого следует, что заявление; «Сейчас философия стала ско¬рее'научной, чем теоретической» — для современной аналитической философии стало означать Нечто совершенно другое, чем означало для Рейхенбаха Сейчас «научная» означает нечто вроде «дискуссион¬ная». Разница между старым и новым больше не является разницей между незрелой донаучной и зрелой научной стадией обсуждения общего набора проблем, но Является разницеймежду стилями — «На¬учным» и «литературным». Первый из них требует четкого обозна¬чения предпосылок; чтобы о них не приходилось строить догадки, и требует также, чтобы термины вводились определениями, а не ссыл-кой. Второй стиль может включать аргументацию, но это несущест¬венно; здесь важно рассказать новую историю, предложить новую языковую игру в надежде на новую форму интеллектуальной жизни.
Если то, что я сказал в предыдущем разделе, правильно, тогда этот сдвиг в критерии идентификации отсубъекга к стилю является естественным и предсказуемым. Если дисциплина не имеет четко оп¬ределенного предмета и межуниверситетских парадигм ее реализации, то тогда ей придется иметь стилистические парадигмы. Думаю, что именно это произошло с аналитической философией, когда она в по¬следние тридцать лет перешла от позитивистской к постпозитивист¬ской стадии. Однако опять отмечу, что это не должно звучать принн- жающе. Это не значит, что философы делают нечто такое, чего они делать не должны. Полагая, что философия не является предметом, имеющим историческое значение и миссию, я не утверждаю, что ана¬литическое движение как-то отклонилось от истинного пути. «Фи¬лософия» в узком и профессиональном смысле — это просто асе то, что делаем мы, профессора философии. Вполне достаточно уметь 6б- щий стиль и нишу в нормальном расписании организации универси¬тетских отделений, чтобы сделать нашу дисциплину столь же иден¬тифицируемой и респектабельной, как и любая другая. На самом деле, там где стиль является разновидностью умеют аргументировать, о чем я уже говорил, достаточно сделать его социально значимым. Страна может считать, что ей повезло, если у нее есть несколько тысяч относи¬тельно праздных и неспециализирующихся в чем-либо интеллектуа¬лов, исключительно искусных в том, чтобы составлять аргументы вместе и разбирать их. Такая группа является драгоценным культур¬ным ресурсом. Как мы всегда говорим в ваших заявлениях иа гранты, стране не мешало бы консультироваться у фнлософов^аналитнков по общественным проектам. Наши советы по крайней мере не хуже, чем советы любой другой профессиональной группы, а может быть, даже лучше, чем у многих.
Однако есть что-то подозрительное в том, как аналитическая философия трактует сейчас свой собственный образ. Наверное, я могу выразить это, сказав, что мы вероломны, поскольку склонны считать себя знающими и умными. Мы не имеем права на эту двойную порцию самоуважения Профессоров философии всегда считали знающими, так как полагали, что они много прочли и пережили, много странствовали в сферах мысли, обдумывали великие проблемы, которые всегда волно¬вали дух человека. Это представление было более или менее правдо¬подобным, пока изучение философии сосредоточивалось вокруг изу¬чения истории философии (как это было на американских философ¬ских отделениях до 1950 года, и до сих пор происходит, например, во Франции и Германии). Однако позитивистская революция изменила представление о философе, он стал не просто ученым, а естествоиспы¬тателем. Получалось, что лучший студент-философ — это не тот, кто мог бы заниматься интеллектуальной историей, а скорее тот, кто мог бы заниматься математикой или физикой. При переходе к постпозитивист¬ской аналитической философии этот образ ученого-естественника сменился другим, хотя и не вполне ясно каким. Может быть теперь самая подходящая модель для философа-аналитика - это юрист, а не ученый или естествоиспытатель. Способность составить хорошее ре¬зюме, ировести сокрушительный перекрестный допрос или найти под¬ходящие щэецеденты составляет немалую часть той способности, ко¬торую философы-аналитики считают «специфически философской». Вам достаточно быть хорошим юристом или хорошим философом- ааалитиком, чтобы вы могли сразу разглядеть логические взаимосвя¬зи между всеми членами ужасающе огромного набора утверждений.
Причина, по которой философы все еще склонны приписывать себе мудрость, состоит в том, что совремефая аналитическая фило¬софия унаследовала от существовавшего тридцать лет назад логиче¬ского позитивизма претензию на обладание надежной матрицей эври¬стических концепций — категорий, позволяющих ей классифициро¬вать, понимать и критиковать ^остальную культуру. Но это не так У позитивистской системы, которая хотя бы пыталась обеспечить по¬добную комплексность, не было преемника, не говоря о консенсусе по такой системе среди постпозитивистских философов-аналитиков. Но риторика, к которой мы прибегаем при получении грантов, и снисхо-дительность, которую мы часто проявляем к преподавателям других предметов, все еще подразумевают, что мы в совершенстве владеем «концептуальными вопросами». Это предполагает, что кроме своей широкоизвестной способности аргументировать мы еще обладаем осо¬бым, привилегированным знанием о понятиях, которое создает нам привилегированное положение. Однако у нас нет такого знания, нет такой более высокой точки зрения. Мы демонтировали эвристические построения Рейхенбаха, а заодно с ними и перечень «проблем науч¬ной философии». Мы ничего не предложили взамен, и не стоит пы¬таться сделать это. Если мы и узнали что-то о понятиях за последние десятилетия, так это то, что иметь понятие — значит уметь использо¬вать слово, что владеть понятиями — значит уметь использовать язык и что языки создаются, а не открываются. Нам следует отказаться от идеи, что у нас есть доступ к некиим сверхпонятиям, которые не от¬носятся ни к какой-то определенной исторической эпохе, ни к от¬дельной профессии, ни к отдельной части культуры, но все же как-то присущи всем подчиненным им понятиям и могут использоваться для «анализа» этих последних. Таким образом мы бы расстались со ста¬рой мечтой, которую разделяли Платон и Рейхенбах и от которой нас пробудил Витгенштейн, мечтой о философии как scientia scientiantm , как знании о природе научного знания, как результате успешного ис¬следования природы всякого возможного исследования.
Позвольте мне попытаться конкретизировать это последнее сооб¬ражение в кратком экскурсе в область «прикладной философии», где, к сожалению, много говорят о «концептуальных вопросах». Если мы откажемся от глубокомысленной риторики, то мы уже не скажем, что везде, где врач, столкнувшийся с медико-этической дилеммой, может использовать концепцию «личности» или «лучшего интереса», мы, философы, можем анализировать это для него, разъяснять это. Луч¬шее, что мы можем сделать, это объяснить, каким образом данный термин использовали разные авторы, которых мы прочли (Милль, Юм, Спиноза, Кант, Гегель), и что они говорили, применяя его. Это может добавить что-то, возможно, даже полезное, к тому, как этот врач будет впредь использовать данный термин, и таким образом, к решению, которое ои будет принимать. Но это не расскажет ему, что он имел в виду на самом деле, какие допущения он делал, в чем дей¬ствительно состоял вопрос. Это просто то, что дает любое развитие в гуманитарной культуре — это придает смысл каким-то новым альтер¬нативам, новым контекстам, новым языкам. Мы ие делаем ничего особенного, чего не мог бы или не сделал бы в той же ситуаций про-фессор литературы или истории. Мы просто расширяем лингвистиче¬ский и дискуссионный репертуар и, следовательно, воображение. По¬мимо этой традиционной гуманитарной задачи мы можем сделать только то, что делают юристы — обеспечить , аргументацией что бы то ни было, что решил делать наш клиент, сделать так, чтобы избранное дело выглядело лучше
Думаю, что в этом мы дурачим сами себя, потому что нередко мы встречаем врачей, психологов, историков, литературных критиков или просто обыкновенных граждан, повторяющих, как нопугаи, слова или лозунги, которые зародились у того или иного из великих покой* ных философов или анализировались ими. Поэтому мы склонны де¬лать вцд, будто мы, философы, знаем, что происходит, а те люди, ко¬торые не знают генеалогию этих терминов или фраз, не могут этого знать. Это неверный вывод. Если врач разрывается между уважением к достоинству своего пациента и необходимостью уменьшить его страдания, его ие смущают вопросы, которые ясны философу, способ¬ному рассуждать о преимуществах и недостатках телеологической и утилитаристской этики. Умение ясно выражать свои мысли — хорошее качество, ио это не то же самое, что устранение путаницы, достиже¬ние ясности. Можно стать более умелым в выражении мыслей о сво¬их альтернативах, если применять паутину слов, сотканных писате¬лем, историком литературы, историком общества или теологом. Но ни в одном из этих случаев, чем в случае с паутиной философа-этика, способность сказать больше не является открытием того, что человек действительно имел в виду с самого начала, действительно все время предполагал. Один из уроков, преподанных нам Витгенштейном, — урок, который помогает вам дистанцироваться от Рейхенбаха, состоит в том, что найти правдоподобные предпосылки, из которых можно сделать утверждение, это не значит найти то, что утверждающий «действительно имея в виду». Еще он говорил, что научиться расска¬зывать о том, что человек делает, необязательно означает, и даже обыч¬но ие означает, открыть изначальную проблему, мотив или намерение человека. Строить аргументацию в научном стиле или повествование в литературном стиле — все это хорошо. Но это не открытие предше-
склонны размышлять о своей дисциплине Моултон справедливо отмеча¬ет, что ««-рамках парадигмы соперника Мы понимаем философов прежне¬го Времени как если бы они обращались к соперникам вместо того, чтобы пытаться построить фундамент для научной аргументации и объяснять человеческую природу. Философов, которых нельзя перелить в литейную форму соперника, скорее всего будут игнорировать. Но наша реинтерпре¬тация может оказаться неверной интерпретацией, и наш выбор великих философов может быть основан не столько на том, что они сказали, сколько на том, как, по нашему мнению, они это сказали». Говоря, что «вообще неспособность победить в открытом споре не является веской причиной для того, чтобы перестать верить», Моултон занимает позицию, которая согласуется с позицией Роберта Нозика (см.: Introduction // Nozkk R. Philosophical Explanations. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1981). Моултон и Нозик свидетельствуют о некотором разладе в обычном образе жизни философов-аналитиков и, возможно, о начале че¬т-то нового.
ствующей реальности, которая ждала, чтобы ее обнаружили посредст¬вом «анализа» или «размышления». Все, что случилось с аналитиче¬ской философией за последние тридцать лет, помогло нам увидеть различия между такими построениями и тем типом научного откры¬тия, которому Рейхенбах желал, чтобы тот ассимилировал философ¬ское исследование.
«..РАСКОЛ МЕЖДУ «АНАЛИТИЧЕСКОЙ» И
«КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ» ФИЛОСОФИЕЙ
Я уже сказал, что аналитическая философия была вынуждена, в силу своей внутренней анти-поэитивистской диалектики, уйти от представления о себе как о достигающей результатов науке в сторону такого представления, согласно которому она является Просто свобод¬ным — и, может быть, даже «умозрительным» — проявлением уме¬ния аргументировать. «Умозрительное» здесь означает «нескованное никаким прежним набором разграничений или перечнями проблем». Рейхенбах redivivus 1в, по-видимому, ужаснулся бы этим отсутствием принуждения — смешением языков, разрастанием проблем и про-грамм в современной американской философии. Но он бы восхитился стилем, настоятельностью аргументации, диалектической остротой. Он бы одобрил широко распространенное среди философов недоверие к тем, кто, по его выражению, «учился литературе и истории и нико¬гда не изучал точных методов математических наук». Он бы согла¬сился с одним известным философом-аналитиком, который убеждал, что «интеллектуальная гигиена» требует воздерживаться от чтения книг Деррида и Фуко. Однако такое отношение создало практические проблемы в американской университетской жизни, которые' вкратце сводятся к вопросу: «Кто будет преподавать Гегеля?». Сейчас я хочу остановиться на этих проблемах.
Ответ Рейхенбаха на этот вопрос был таким: «Если возможно, то никто». Данный ответ полон глубоких) смысла, если воспринимать Гегеля как философа, который безуспешно пытался делать то, что хотели сделать Локк, Лейбниц, Юм и Кант, а именно понять природу, возможности и масштаб достижений естественных наук. Ему это явно ие удавалось. Имеет также смысл подчеркнуть это для того, кто дела¬ет акцент на «Логике», а также на гегелевской риторике о «системе» и «Wissenschaft* а. Но не эти разделы учения Гегеля были важны для Маркса или, более обобщенно, для исторической и политической мысли XIX века. Важными оказались именно те разделы, которые от¬далились от познания природы и от феномена Новой Науки к основан* ному на историзме само-пониманию и само-определению людей; Фено¬менология, Философия Права, и Философия Истории. С этих работ Гегеля началась серия частично перекрывающихся повествований о ходе человеческой истории, серия, включающая в себя Маркса, Ниц¬ше, позднего Хайдеггера и Фуко. Данные повествования не являются «Философскими системами». Они не пытаются дать решения проб¬лем о субъекте и объекте, или каких-то проблем, которые, по мнению Рейхенбаха, были решены естественной наукой XIX века. Но этот жанр, по-моему, воплощает главную альтернативу ответу Рейхенбаха на воцрос «Чем может быть философия в эру современной науки?»
Вопрос: «Кто будет теперь преподавать Гегеля?» — это стеногра¬фическая форма вопроса: «Кто будет преподавать этот жанр — всех так называемых “континентальных” философов?» Очевидный ответ на данный вопрос таков: «Любой, кого интересует их изучение». Этот ответ верен, но мы можем полностью согласиться с ним только в том случае, если разберемся с рядом искусственных вопросов. Один из них таков: «Действительно ли эти континентальные философы явля¬ются философами?» Философы-аналитики из-за того, что они отожде¬ствляют философскую способность с умением аргументировать и от¬мечают, что в багаже у Хайдеггера или Фуко нет ничего такого, что оци считали бы аргументацией, наводят на мысль о том, что это, ве-роятно, те люди, которые пытались быть философами, во это им не удалось, т. е. некомпетентные философы. Однако, это так же глупа как и говорить, что Платон был некомпетентным софистом, или что ёж — некомпетентная лиса. Гегель ведь осознавал, что он думал про философов, имитирующих метод и стиль математиков. Он думал, что они некомпетентны. Эти взаимные обвинения в некомпетентности нцкому не приносят добра. Мы просто должны оставить в покое во¬прос о том, чем на самом деле является философия или кто действи¬тельно считается философом.
Нынешний период — не первый и, видимо, не последний, когда интеллектуалы, которые в собственное описание включают слово «философия», разбились на отдельные стаи и стали сражаться за тер¬риторию. Р Америке конца XIX века то, что мы сейчас называем «философией», выделилось в отдельную стаю из того, что мы сейчас называем «христианской апологетикой», под аккомпанемент взаимных обвинений типа: «А вы вообще не философ». Аналогичные вещи про¬исходили и тогда, когда то, что мы теперь называем «эмпирической психологией», начинало закладывать собственное дело. Сейчас же на¬блюдаем борьбу между отделениями философии и математики, когда решается вопрос о том, в чей бюджет включать расходы иа единствен¬ного специалиста по математической логике, которого может позво¬
лить себе университет. Такие споры по поводу денег и власти порож¬дают немало риторики ad hoc 18 о «характере данной дисциплины», риторики, которую опытный декан автоматически пресечет. Такие споры становятся опасными только тогда, когда та или иная сторона хочет сказать, что тот материал, который преподает другая сторона, вообще не нужно преподавать.
Как ни печально, подобные вещи иногда действительно говорят. Я слышал, что философы-аналитики рассердились на отделения срав¬нительной литературы за то, что те вторглись в философские владе¬ния, преподавая Ницше и Деррида, и пришли в еще большую ярость, когда им предложили преподавать этих авторов самим. И наоборот, я слышал, как приверженцы «континентальной философии» выражали недовольство тем, что их коллеги-аналитики зря тратят время студен¬тов на «простое резонерство» и забивают им головы ненужными веща¬ми. Риторика такого рода бессмысленна, как и взаимные обвинения в некомпетентности. Она, кроме того, и опасна, потому что может при¬вести к тому, что в колледжах и университетах не найдется людей, которые смогут разъяснить интересующимся студентам некоторые книги. И все же учреждения либерального обучения могут оправдать свое существование лишь тем, что это места, где студенты могут обна¬ружить в библиотеке практически любую книгу — Гадамера или Крип¬ке, Сёрла или Деррида — и затем найти кого-то, с кем можно о ней по¬говорить. Когда заканчивается вся эта свистопляска вокруг того, в бюд¬жет какого отделения включать расходы, мы должны удостовериться, что в итоге не ограничились открытые для студентов возможности.
Из того, что я говорил, следует, что мы не должны волноваться о «наведении мостов» между аналитической и континентальной фило¬софией. Такой проект имел бы смысл, если бы, как говорится, две стороны решали общие проблемы разными «методами». Но, во- первых, здесь нет таких общих проблем: в поисках какого-нибудь ис¬торического повествования не наталкиваешься на проблемы, анало¬гичные тем, что обсуждаются в «аналитических» философских жур¬налах. Во-вторых, знание «методов» не обеспечивает ясного их при¬менения на той или другой стороне. Представление о «мощных ана¬литических средствах», введенное Рейхенбахом, больше не имеет ни¬какого отношения к тому, что фактически делают философы-аналити- ки. Эти самые средства были просто позитивистскими особенностями времен Рейхенбаха. Такие новые средства, что мы обрели, суть про¬сто более или менее преходящие особенности более позднего времени. Прорыв пост-гуссерлианской «континентальной» философии тоже произошел против «метода». Осуществляемый Гуссерлем поиск фено¬металогического метода был, как и логический позитивизм Рейхенба¬ха, выражением стремления к «надежному пути науки». Но Гуссерль был краткой и бесполезной заминкой в последовательности Гегель- Маркс-Нидше-Хайдеггер-Фуко, которую я воспринимаю как образцо¬во «континентальную» и которую Гуссерль осуждал как «основанную на историзме». Ницше, Хайдеггера н Фуко отличает от Гегеля и Мар¬кса именно растущая искренность, с которой они расстаются с по-нятиями «системы», «метода» и «науки», их крепнущая готовность затушевать разделительные линии между дисциплинами, их отказ от настаивания на том, что философия это самостоятельный Fach.
Если оставить в стороне разговор о наведении мостов и объеди¬нении сил, мы можем увидеть, что этот аналитически-континенталь- ный раскол носит постоянный и безвредный характер. Нам не следует думать, что он разрывает философию на части. Нет такой единой сущности под названием «философия», которая когда-то была цело¬стной, а теперь разделена на части. «Философия» — это не название какого-то естественного вида» а всего лишь название одной из ячеек, на которые разделена гуманитарная культура в административных и библиографических целях. Мнение Рейхенбаха о том, что считается «научной философией», как и мнение Хайдеггера о том, что считается «онтологическим» в отличие от просто «существующего», — это лишь средство для привлечения внимания к той тематической области, ко¬торую стремятся обсудить. Если от такой подтасовки вернуться к нейтральному значению слова «философия», где она не является осо¬бой исследовательской программой или стилем, то у нас будет столь же мягкое определение, как и у Селларса: «Понимание того, как предметы в самом широком смысле этого слова связаны в самом ши¬роком смысле этого слова». Но этот нейтральный смысл имеет мало общего с философией в любом «профессиональном» смысле «филосо¬фии». Поскольку и постпозитивистская аналитическая философия, и постфеноменолотеская континентальная философия отказываются от характерного для Рейхенбща представления о постоянной ней¬тральной концептуальной матрице, в которую обязательно должны помещаться все мысли и язык, им следует объединиться в отречении от роли мудреца, иаивысшегр авторитета в том, что касается содер-жательности или рациональности утверждений или действий. Объе¬динившись | таком отречении, оии могут согласиться иметь различия в вопросе о том, чтр является наиболее выгодным предприятием — искать интересные новые проблемы, чтобы спорить о них, или расска¬зывать широкомасштабные исторические повествования.
5. СКРЫТЫЙ СЦЕНАРИЙ
Все, о чем я говорил, я могу вкратце подытожить следующим об¬разом:
1. Аналитическая философия возникла как способ движения от спекуляции к науке — от философии как исторически обоснованной дисциплины к философии как дисциплине, сосредоточенной вокруг «логического анализа».
2. Понятие «логического анализа» обернулось просив самого се¬бя и постепенно совершило самоубийство путем выдержанной в духе Витгенштейна, Куайна, Куна, Селларса и философии «обыденного языка» критики лексикона, выдаваемого за «научный», который Рей- хенбах, к примеру, принимал в качестве очевидного.
3. Таким образом, аналитическая философия осталась без генеа¬логии, чувства призвания или метафилософии. Обучение философии превратилось в некую «судебную» процедуру, какие бывают в юриди¬ческих, училищах. Сообразительность студентов оттачивалась посред¬ством чтения перепечатанных статей модных ныне деятелей и подыс¬кивания к ним возражений. Обучаемые таким образом студенты на¬чинали воспринимать себя не как продолжателей традиции и не как участников решения «нерешенных проблем» на границах науки, а скорее на основании стиля и качества аргументации. Они превраща-лись скорее в квазиюристов, чем в квазиученых — в надежде, что подвернется новое интересное дело.
4. Такое развитие событий уцррчило раскол между «аналитичес¬кой» и «континентальной» философией, отменив изучение на философ¬ских отделениях Гегеля, Ницше, Хайдеггера и т. д. В американских уни¬верситетах эта традиция сейчас обсуждается и на других отделениях, например на отделениях истории, политики, сравнительной литературы.
5. В итоге американские философские отделения оказались на мели где-то между гуманитарными науками (их родным домом), есте¬ственными науками (территорией, куда они когда-то надеялись пере¬ехать, но так и не были там полностью приняты) и общественными науками (куда они теперь запускают щупальца). Прежний тип про¬фессора философии, который мог быть таеде историком или литера¬турным критиком, сейчас отмирает. Новый тип хотел бы считать себя свободным аналитическим умом, способным применить «философ-ский опыт» к чему угодно, но при этом имеющим собственную терри¬торию, о которой он располагает особыми знаниями. Однако такое представление трудно подкреплять., Эта собственная территория по¬стоянно перемещается из-за того, что период полураспада у философ¬ских проблем и программ становится все короче. Остальная часть академических кругов приходит в замешательство относительно того, в чем же может состоять этот «философский опыт».
Мой рассказ о борьбе между Типами профессоров, профессоров с различными способностями и, следовательно, с различными парадиг¬мами и интересами. Это история университетской политики и в ко¬нечном счете не более чем вопрос о том, какой тип профессоров про¬ходит под каким отделенческим бюджетом. Проблемы, созданные университетской политикой, можно'решить еще большим вовлечени¬ем в университетскую политику. Можно ожидать, Что к концу века философия в Америке преодолеет те неясности, которыми были отме¬чены последние тридцать лет, и начнет снова создавать свой четкий образ. Одна из возможностей заключается в том, что этот образ будет новой дисциплиной, не старше пятидесяти лет, которая (если тем временем аналитическая философия не одержит верх в континенталь¬ных университетах) не старается сомкнуться или даже спорить с тем, что практикуется под названием «философия» в других частях света.
Однако мое рассмотрение данного предмета затронуло не все. Споры между профессорами никогда не бывают в полном отрыве от более широкомасштабных споров. Существовал сценарий, скрытый за расколом между старомодной «гуманитарной» философией (типа Дыои-Уайтхеда) и позитивистами, и аналогичный сценарий есть за нынешним расколом между приверженцами «аналитической» и «кон¬тинентальной» философии. Яростные наПадки каждой из сторон, об¬виняющей другую-сторону в аморальности и глупости, свидетельст¬вуют о страстях, которые нельзя полностью объяснить борьбой за влияние в университетах.
Хотя философия — это не есть нечто такое, что раньше было це¬лостным, а теперь разделилось на части, таким является что-то дру¬гое, а именно представление светского интеллектуала о самом себе.- До Канта светский интеллектуал считал знания, полученные посред¬ством развития естественных наук, делом всей своей жизни. В XIX веке такие люди, как Хаксли, Клиффорд и Пирс, все еще считали уважение к научной истине высочайшей человеческой добродетелью, нравственным эквивалентом христианской любви к Богу и страха пе¬ред Богом. Эти деятели XIX века были героями Рейхенбаха. Но XIX век стал также свидетелем возникновения нового типа светского ин¬теллектуала, интеллектуала, утратившего веру в науку столь же окон¬чательно, сколь Просвещение утратило веру в Бога. Карлейль и Генри Адамс являются примерами этого нового типа интеллектуала, типа, в сознании которого преобладает ощущение случайности истории, слу¬чайности того лексикона, который он сам использует, ощущение, что природа и научная истина ие столь существенны и что история — это арена драки за тепленькие местечки. Этот тип интеллектуала являет¬ся сугубо светским, ибо он считает религию «науки» или «гуманнос¬ти» всего лишь таким же самообманом, как и религию старого време-ни. Его мысль склоняется к точке зрения Ницше на науку как на простоещюдолжеиие теологии, а то, и другое для него лщнь формы «самой большой лжи». Отношение подобных интеллектуалов к «науч¬ной» и «лингвистической» философии сводится ц замечанию Ницше: «Боюсь, что мы не сможем избавиться от Бога, потому что мы все еще верим в грамматику».
Этот раскол между двумя типами интеллектуалов в нашем веке углубился. В самом деле, это не просто вопрос университетской поли¬тики. Это тот раскол, который в общих чертах набросал Сноу, описав Контраст между «научной культурой» и «литературной культурой». Это антагонизм, который становится явным» когда философы- аналитики бормочут об «иррационализме», свирепствующем на лите¬ратурных отделениях, и когда континентальные философы начинают кричать об отсутствии «человеческого смысла» в работах аналитиков. Это {различие между интеллектуалом, который полагает, что нечто вроде «применения научного метода» является высшей надеждой че¬ловеческой свободы, и интеллектуалом, который вместе с Фуко л Хайдеггером считает такое представление о «научном методе» маской, за которой скрывается жестокость и отчаяние эры нигилизма. Это проявляется, когда философы-аналитики отмечают, что Карнап эмиг¬рировал в то время, как Хайдеггер вступил в нацистскую партию, или что Рассел видел сталинизм насквозь, а Сартр — нет, Или что Ролз разделяет надежду простых цивилизованных людей на господ¬ство закона, а Фуко - нет. Это помогает объяснить, почему Крипке, Кун и Ролз в некотором смысле работают на одной и той же стороне улицы, хоть их интересы почти ие пересекаются, в то время как Хай¬деггер, Фуко и Деррида работают ИЙ другой стороне, хотя они к об¬суждают совершенно разные тем#.
Можно назвать это политическим расколом, notЬму чт(о обе сто¬роны считают, что они выступают за интересы глобального полиса, как вожди, которые обязаны раэйьж&ить свои м согражданам Опасно¬сти времени. Кроме того, это разделение на «научных» и «ненаучных» интеллектуалов всячески связано со всеми возможными проблемами, являющимися «политическими» в более узком и знакомом смысле. Однако вместо того, чтобы обсуждать эти проблемы, я просто хочу предложить, чтобы мы сохраняли прагматическую терпимость на всем протяжении нашего пути, чтобы каждая из сторон видела в другой стороне честных, пусть и заблуждающихся коллег, которые делают все от них зависящее, чтобы нести свет в темное время. В частности, мы должны напоминать себе, что хотя и существуют связи между университетской и настоящей политикой, эти связи не настолько тес¬ны, чтобы оправдывать перенос страстей со втдрЬй на первую

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: