СОЗНАНИЕ, МОЗГ И ПРОГРАММЫ

Время: 23-11-2012, 20:47 Просмотров: 1255 Автор: antonin
    
Какую психологическую и философскую значимость следует нам приписать недавним усилиям по компьютерному моделированию по-знавательных способностей человека? Я считаю, что, отвечая на этот вопрос, полезно отличать «сильный» AI (как я это называю) от «сла-бого» или «осторожного» AI (Artificial Intelligence — Искусственный Интеллект). Согласно слабому AI, основная ценность компьютера в изучении сознания состоит в том, что он дает нам некий очень мощ-ный инструмент. Например, он дает нам возможность более строгим и точным образом формулировать я проверять гипотезы. Согласно же сильному AI, компьютер — это не просто инструмент в исследовании сознания; компьютер, запрограммированный подходящим образом, на самом деле и есть некое сознание в том смысле, что можно буквально сказать, что прн наличии подходящих программ компьютеры понима¬ют, а также обладают другими когнитивными состояниями. Согласно сильному AI, поскольку снабженный программой компьютер обладает когнитивными состояниями, программы — не просто средства, позво¬ляющие нам проверять психологические объяснения; сами программы суть объяснения.
У меня нет возражений против притязаний слабого AI, во всяком случае в этой статье. Мое обсуждение здесь будет направлено на при¬тязания, которые я определил здесь как притязания сильного AI, именно: на притязание, согласно которому подходящим образом за¬программированный компьютер буквальным образом обладает когни¬тивными состояниями, и тем самым программы объясняют человече¬ское познание Когда я ддоее буду упоминать AI, я буду иметь в виду сильный аариант, вцражедайй в этих двух притязаниях.
Я рассмотрю работу Роджера Шэнка и его коллег в Йейле (Scht/пк and Abelson 1977)* так (сак я знаком с ней больше, чем с дру¬гими подобными точками зрения, и потому что она представляет со¬бой очень ясный пример того типа работ, которые я хотел бы рас¬смотреть. Но ничего в моем последующем изложении ие зависит от деталей программ Шэнка. Те же аргументы приложимы и к SHRDLU Винограда (Winograd 1973), и к ELIZA Вейценбаума (Weitenbaum 1965), и, в сущности, к любому моделированию феноменов человече¬
ской психики средствами машин Тьюринга.
Очень коротко, опуская разнообразные детали, можно описать программу Шэнка следующим образом: цель программы — смодели¬ровать человеческую способность понимать рассказы. Для способно¬сти людей понимать рассказы характерно, что люди способны отве¬чать на вопросы о данном рассказе даже в тех случаях, когда даваемая ими информация не выражена в рассказе явным образом* Так, напри¬мер, представьте, что вам дан следующий рассказ: «Человек зашел в ресторан и заказал гамбургер. Когда гамбургер подали, оказалось, что он подгорел, и человек в гневе покинул ресторан, не заплатив за гам¬бургер и не оставив чаевых». И вот если вас спросят «Съел ли чело¬век гамбургер?», вы, видимо, ответите: «Нет, не съел». Точно так же, если вам предъявят следующий рассказ: «Человек зашел в ресторан и заказал гамбургер; когда гамбургер подали, он ему очень понравился; и покидая ресторан, он перед оплатой по счету дал официантке боль¬шие чаевые,» и спросят: «Съел ли человек свой гамбургер?», вы, ви¬димо, ответите: «Да, съел». .И вот машины Шэнка могут точно так же отвечать на вопросы о ресторанах. В этих целях они обладают неким «представлением» («репрезентацией») той информации о ресторанах, какая бывает у людей и какая дает людям возможность отвечать на подобные вопросы, когда, им предъявлен некий рассказ, вроде тех, что приведены выше. Когда машине предъявляют рассказ и затем задают вопрос, она распечатает такой ответ, какой мы ожидали бы от челове¬ка, которому предъявлен подобный рассказ. Приверженцы сильного AI утверждают, что в этой последовательности вопросов и ответов машина не только моделирует некую человеческую способность, но что, кроме того:
1. моя^но сказать буквальным образом, что машина понимает рассказ и дает ответы на вопросы;
2. то, что делают машина и ее программа, объясняет человече-скую способность понимать рассказ и отвечать на вопросы о нем.
Мне, однако, представляется, что работа Шэнка а никоим образом не подкрепляет ни одно из этих двух утверждений, и я сейчас попы¬таюсь показать это.
Любую теорию сознания можно проверить, например, так: за-даться вопросом, что бы это означало, что мое сознание на самом деле функционирует в соответствии с теми принципами, о которых данная теория утверждает, что в соответствии с ними функционируют все сознания. Приложим этот тест к программе Шэнка с помощью сле-
дующего Gedankenexperiment 3 Представим себе, что меня заперли в комнате и дали некий массивный текст на китайском языке. Предста¬вим себе далее, что я не знаю ни письменного, ни устного китайского языка (так оно и есть на самом деле) и что я не уверен Даже, что рас¬познал бы китайский письменный текст в качестве такового, сумев отличить его, скажем, от японского письменного текста или от каких- нибудь бессмысленных закорючек Для меня китайское письмо как раз и Представляет собой набор бессмысленных закорючек. Предста¬вим себе далее, что вслед за этой первой китайской рукописью мне дали вторую китайскую рукопись вместе с набором правил сопостав¬ления второй рукописи с первой. Правила эти на английском языке, и я понимаю их, как поНял бы любой другой носитель английского ядыка. Они дают Мне возможность сопоставить один набор формаль¬ных символов со вторым набором формальных символов, и единст¬венное, что значит здесь слово «формальный», — то, что я могу рас¬познавать символы только по их форме. Представьте себе теперь, что мне дали третью китайскую рукопись вместе с некоторыми инструк¬циями, — вновь на английском языке, — дающими мне возможность сопоставлять элементы этой третьей рукописи с первыми двумя, и эта правила учат меня, как в ответ на те или иные формальные сим¬волы из третьей рукописи выдавать определенные китайские симво¬лы, имеющие определенные очертания. Люди, которые дали мне все эта символы, называют первый текст «рукописью», второй — «расска-зом»; а третий — «вопросами», но я всех этих названий не знаю. Кроме того, они называют символы, которые я выдаю в ответ на тре-тий текст, «ответами на вопросы», а набор правил на английском языке, который они дали мне, — «программой». Чтобы слегка услож¬нить ату историю, вообразите себе, что зги люди также дали мне не¬кие рассказы на английском языке, которые я понимаю, и они задают мне вопросы на английском языке об этих рассказах, и я выдаю им ответы на английском языке. Представьте, себе также, что после неко¬торого промежутка времени я так набиваю руку в выполнении инст¬рукций цо манипулированию китайскими символами, а программисты так набивают руку в писании программ, что при взгляде со сторо¬ны — то есть с точки зрения какого-либо человека, находящегося вне комнаты, в которой я заперт, - мои ответы на вопросы абсолютно неотличимы от ответов настоящих носителей китайского языка. Ни¬кто не сможет сказать, — если он видел только мои ответы, — что я ни слова не говорю по-китайски. Представим себе далее, что мои от¬веты на. английские вопросы неотличимы от ответов, которые бы дали настоящие носители английского языка (как этого и следовало ожи¬дать) — по той простой причине, что я и есть настоящий носитель английского языка. При взгляде со стороны, — с точки зрения какого- нибудь человека, читающего мои «ответы», — ответы на китайские вопросы и ответы на английские вопросы равно хороши. Но в случае китайских ответов, в отличие от случая английских ответов, я выдаю ответы, манипулируя неиитерпретированными формальными симво-лами. Что же касается китайского языка, я веду себя попросту как компьютер; совершаю вычислительные операции на формальным об-разом определенных элементах. В том, что касается китайского языка, я есть просто ннстанциация компьютерной программы.
И вот претензии сильного AI состоят в том, что программиро-ванный компьютер понимает рассказы и его программа в некотором смысле объясняет человеческое понимание. Но мы теперь можем рас¬смотреть эти претензии в свете нашего мысленного эксперимента.
1. Что касается первой претензии, мне кажется совершенно оче¬видным, что в данном примере я не понимаю ни одного слова в ки¬тайских рассказах. Мон входы и выходы неотличимы от входов и вы¬ходов носителя китайского языка, и я могу обладать какой угодно формальной программой, и все же я ничего не понимаю. По тем же са¬мым основаниям компьютер Шэнка ничего не понимает ни в каких рассказах — в китайских, в английских, в каких угодно, поскольку в случае с китайскими рассказами компьютер — это я, а в случаях, где компьютер не есть я, он не обладает чем-то большим, чем я обладал в том случае, в котором я ничего не понимал.
2. Что касается второй претензии, — что программа объясняет человеческое понимание, — мы видим, что компьютер и его программа не дают достаточных условий понимания, поскольку компьютер и про¬грамма работают, а между тем понимания-то нет. Но, может быть, при этом создается хотя бы необходимое условие или делается существен¬ный эклад в понимание? Одно из утверждений сторонников сильного AI состоит в том, что когда я понимаю некий рассказ на английском языке, я делаю в точности то же самое — или, быть может, почт то же самое, — что я делал, манипулируя китайскими символами. Случай с английским языком, когда я понимаю, отличается от случая с китай¬ским языком, когда я не понимаю, просто тем, что в первом случае я проделываю больше манипуляций с формальными символами.
Я не показал, что это утверждение ложно, но в данном примере оно определенно должно казаться неправдоподобным. А той правдо¬подобностью, которой оно все же обладает, оно обязано предположе¬нию, будто мы можем построить программу, которая будет иметь те же входы и выходы, что и носители языка, и вдобавок мы исходим из допущения, что для носителей языка имеется такой уровень описа¬ния, на котором они также являются инстанциациями программы. На основе данных двух утверждений мы допускаем, что даже если про¬грамма Шэнка не исчерпывает всего, чтобы мы могли бы узнать о по¬нимании, она, возможно, есть хотя бы часть этого. Я допускаю, что это эмпирически возможно, но пока никто не привел ни малейшего основания, чтобы могли полагать, что это истинно, мой пример наво¬дит на мысль, — хотя, конечно, и не доказывает, — что компьютерная программа попросту не имеет никакого отношения к моему понима¬нию рассказа. В случае китайского текста у меня есть все, что может вложить в меня искусственный интеллект посредством программы, но я ничего не понимаю; в случае английского текста я понимаю все, но пока что нет никаких оснований думать, что мое понимание имеет что-то общее с компьютерными программами, т. е. с компьютерными операциями на элементах, определенных чисто формальным образом. Поскольку программа определена в терминах вычислительных опера¬ций на чисто формально определенных элементах, мой пример наво¬дит на мысль, что эти операции сами по себе не имеют интересной связи с пониманием. Они наверняка не составляют достаточных усло¬вий, и не было приведено ни малейшего основания считать, что они составляют необходимые условия или хотя бы вносят какой-то суще¬ственный вклад в понимание. Заметьте, что сила моего аргумента со¬стоит не просто в том, что различные машины могут иметь одни и те же входы и выходы при том, что их работа основана н4 разных фор¬мальных принципах, — дело вовсе не в этом. Дело в том, что какие бы формальные принципы вы ни закладывали в компьютер, они бу¬дут недостаточными для понимания, поскольку человек сможет сле-довать этим формальным принципам, ничего не понимая. Не было предложено никаких оснований, чтобы думать, будто такие принципы необходимы или хотя бы полезны, поскольку не было дано никаких оснований, чтобы думать, что когда я понимаю английский язык, я вообще оперирую с какой бы то ни было формальной программой.
Но что же все-таки имеется у меня в случае английских предло-жений, чего у меня нет в случае китайских предложений? Очевидный ответ состоит в том, что в отношении первых я знаю, что они значат, а в отношении вторых у меня нет ни малейшего представления, что онй могли бы значить. Но в чем такое представление могло бы состо¬ять и почему мы не могли бы снабдить им машину? Почему машина не могла бы узнать нечто такое обо мне, что означало бы мое пони¬мание Английских предложений? Я вернусь к этим вопросам позднее, но сначала хочу продолжить свой пример.
У меня были случаи представить этот пример некоторым людям, работающим в области AI, и, что интересно, они, по-видимому, оказа¬лись не согласны друг с другом, что считать правильным ответом на него. У меня скопилось поразительное разнообразие ответов, и ниже я рассмотрю самые распространенные из них (классифицированные в соответствии с их географическим происхождением).
Но сначала я хочу упредить некоторые распространенные недора¬зумения насчет «понимания»: в ряде из этих дискуссий можно найти множество причудливых толкований слова «понимание». Мои крити¬ки указывают, что есть много различных степеней понимания; что «понимание» — это не простой двухместный предикат, что есть раз¬личные виды и уровни понимания, и часто даже закон исключенного третьего невозможно простым образом приложить к утверждениям формы 4Х понимает у»; что во многих случаях вопрос, понимает ли х у, оказывается вопросом нашего решения, а не простым фактическим вопросом н так далее. На все это я хочу ответить: «Конечно, конеч¬но». Но все это не имеет никакого отношения к обсуждаемым вопро¬сам. Имеются ясные случаи, в которых можно буквально говорить о понимании, н ясные случаи, в которых о нем нельзя говорить; и мне для моей аргументации в этой статье только и нужны эти два вида случаев . Я понимаю рассказы на английском языке; в меньшей сте¬пени я понимаю рассказы по-французски; в еще меньшей степени я понимаю рассказы по-немецки; а по-китайски вообще не понимаю. Что же касается моего автомобиля и моей счетной машннки, то они вообще ничего не понимают; они не по этой части. Мы часто метафо¬рически и аналогически атрибутируем «понимание» и другие когни¬тивные предикаты автомобилям, счетным машинам н другим арте¬фактам, но такие атрибуции ничего не доказывают. Мы говорим: «Дверь знает, когда открываться, так как в ней есть фотоэлемент», «Счетная машинка знает (умеет, способна), как складывать и вычи¬тать, но не делить» и «Термостат воспринимает изменения темпера¬туры». Очень интересно, на каком основании мы делаем такие атри¬буции, и это основание связано с тем, что мы распространяем на ар¬тефакты нашу собственную интенциональность *; наши инструменты суть продолжения наших целей, н поэтому мы находим естественным приписывать им метафорическим образом интенциональность; но я считаю, что такие примеры не решают никаких философских вопро¬сов. Тот смысл, в каком автоматическая дверь «понимает инструк¬ции» посредством своего фотоэлемента, — это вовсе не тот смысл, в каком я понимаю английский язык. Если имеется в виду, что про-граммированный компьютер Шэнка понимает рассказы в том же ме-тафорическом смысле, в каком понимает дверь, а не в том смысле, в каком я понимаю английский язык, то этот вопрос не стоит и обсуж¬дать. Но Ньюэлл и Саймон (1963) пишут, что познание, которое они атрибутируют машинам, есть в точности то познание, которое прису¬ще людям. Мне нравится прямота этой претензии, и именно эту пре¬тензию я буду рассматривать. Я буду аргументировать, что в букваль¬ном смысле слова программированный компьютер понимает ровно столько, сколько автомобиль и счетная машинка, то есть ровным сче¬том ничего. Понимание чего бы то ни было компьютером не просто частично или неполно (подобно моему пониманию немецкого языка); оно попросту равно нулю.
А теперь рассмотрим ответы:
I. ОТВЕТ ОТ СИСТЕМ (БЕРКЛИ)
«Это правда, что тот человек, который заперт в комнате, не понимает рассказа, но дело в том, что он всего лишь часть некоей цельной системы, и эта система понимает рассказ. Перед ним лежит гроссбух, в котором за¬писаны правила, у него имеется стопка бумаги и чернила, чтобы делать вычисления, у него есть "банки данных” - наборы китайских символов. И вот понимание приписывается не просто индивиду; оно приписывается всей этой системе, частью которой ои является».
Мой ответ теории систем очень прост: позвольте вашему индиви¬ду интериоризовать все эти элементы системы. Пусть ои выучит наи¬зусть все правила из гроссбуха и все банки данных - все китайские символы, и пусть делает вычисления в уме. Тогда индивид будет во¬площать в себе всю систему. Во всей системе не останется ничего, что он не охватил бы в себе. Мы можем даже отбросить комнату и допус¬тить, что он работает под открытым небом. Все равно он абсолютно не понимает китайский язык, и тем более этот язык не понимает сис¬тема, ибо в системе нет ничего, чего не было бы в нем. Если он не понимает, то система никаким образом не сможет понимать, ибо эта система — всего лишь часть его. На самом деле, мне неловко давать даже такой ответ представителям теории систем, ибо эта теория ка¬жется мне слишком неправдоподобной, чтобы начинать с нее. Ее идея состоит в том, что если некий челоцек не понимает китайского языка, то каким-то образом объединение этого человека с листками бумаги могло бы понимать китайский язык. Мне нелегко вообразить себе, как вообще человек, не зашоренный некоей идеологией, может находить эту идею правдоподобной. И все же я думаю, что многие люди,'свя-завшие себя с идеологией сильного AI, склонны будут в конечном счете сказать нечто очень похожее на это; поэтому давайте рассмот-рим эту идею еще чуть-чуть подробней. Согласно одному из вариан-тов данного взгляда, если человек из примера с интериорнаованной системой и не понимает китайского языка в том смысле, в каком его понимает носитель китайского языка (потому что, например, ои не зна¬ет, что в этом рассказе упоминаются рестораны и гамбургерами т. д.), все же «этот человек как система манипулирования формальными символами» на самом деле понимает китайский язык. Ту подсистему этого человека, которая ответственна за манипуляцию с формальными символами китайского языка, ие следует смешивал» с его подсистемой английского языка.
Таким образом, в этом человеке на самом деле оказываются две подсистемы: одна понимает английский язык, а другая — китайский, и «все дело в том, что эти две системы мало как связаны друг с дру¬гом». Но я хочу ответить, что не только они мало связаны друг с дру¬гом, во между ними нет даже отдаленного сходства. Та подсистема, которая понимает английский язык (допустим, что мы позволили себе на минуту разговаривать на этом жаргоне «подсистем») знает, что наши рассказы суть о ресторанах и поедании гамбургеров, она знает, что ей задают вопросы о ресторанах и что она отвечает на эти вопро¬сы, используя все свои возможности, делая различные выводы из со¬держания рассказа, и так далее. Но китайская система ничего этого ие знает. Тоща как английская система знает, что «hamburgers» указыва¬ет на гамбургеры, китайская под система знает лишь, что за такой-то загогулиной следует такая-то закорючка. Она знает только, что на од¬ном конце вводятся различные формальные символы и ими манипу¬лируют по правилам, записанным на английском языке, а аа другом конце выходят другие символы. Весь смысл нашего исходного приме¬ра состоял в том, чтобы аргументировать, что такой манипуляции символами самой по себе недостаточно для понимания китайского языка в каком бы то ни было буквальном смысле, потому что человек может рисовать такую-то закорючку вслед за такой-то загогулиной, ничего ие понимая по-китайски. И постулирование подсистем в чело¬веке ие составляет хорошего контраргумента, потому что подсистемы для нас вовсе не лучше самого человека; онино-прежнему ие облада¬ют ничем таким, что хотя бы отдаленно напоминало то, чем обладает говорящий по-английсхи человек (или подсистема). В сущности, в описанном нами случае Китайская подсистема есть попросту часть английской подсистемы - та часть, которая маняшулирует бессмыс-ленными символами в соответствии с правилами, записанными на английском языке.
Спросим себя, какова основная мотивация ответа от теории сис-тем; какие независимые основания имеются, как предполагается, дабы утверждать, что агент должен иметь в себе некую подсистему, которая понимает (в буквальном смысле слова «понимать») рассказы на ки¬тайском языке? Насколько я могу суднть, единственное основание со¬стоит в том, что в нашем примере у меня имеются те же самые вход и выход, что у настоящих носителей китайского языка, и программа, приводящая от входа к выходу. Но вся суть наших примеров состояла в том, чтобы попытаться показать, что этого недостаточно для пони¬мания — в том смысле слова «понимание», в каком я понимаю рас¬сказы на английском языке, ибо человек, а стало быть, и набор сис¬тем, вместе составляющих человека, могут обладать правильной ком¬бинацией входа, выхода и программы и все же ничего не понимать — в том относящемся к делу буквальном смысле слова «понимать», в каком я понимаю английский язык. Единственная мотивация утверж¬дения, что во мне должна быть некая подсистема, понимающая китай¬ский язык, состоит в том, что я имею некую программу и я успешно прохожу тест Тьюринга; я могу дурачить настоящих носителей китай¬ского языка. Но мы как раз и обсуждаем, среди прочего, адекватность теста Тьюринга. Наш пример показывает, что может случиться так, что есть две «системы» т- обе успешно проходят тест Тьюринга, но лишь одна из них действительно понимает, и никудышным контрар¬гументом было бы сказать, что раз обе успешно проходят тест Тью¬ринга, обе должны понимать, поскольку это утверждение не согласу¬ется с аргументом, гласящим, что та система во мне, которая понима¬ет английский язык, обладает чем-то гораздо ббльшим, чем та систе¬ма, которая просто оперирует с китайским текстом. Короче говоря, ответ от теории систем попросту уклоняется от сути спора, неаргу-ментированно настаивая на том, что данная система должна понимать по-китайски.
Кроме того, ответ от теории систем, по-видимому, ведет к таким последствиям, которые абсурдны но независимым от нашего спора основаниям. Если мы собираемся сделать вывод, что во мне имеется некик познание, на том основании, что у меня имеются вход я выход, а между ними — программа, то тогда, видимо, окажется, что все и всяческие некогнитивные подсистемы станут когнитивными. Напри¬мер, На некотором уровне описания мой желудок занимается обработ¬кой информации, н он инстанциирует сколько угодно компьютерных программ, но я так понимаю, что мы не хотели бы сказать, что мой желудок что-то понимает (ср. Pyly&yn 1980). Но если мы примем от¬вет от теория систем, то трудно видеть, как вам избежать утвержде¬ния, будто желудок, сердце, печень и т. д. суть понимающие подсис¬темы, ибо нет никакого принципиального способа отличать мотива¬цию утверждения, что китайская подсистема обладает пониманием, от утверждения, что желудок обладает пониманием. Не будет, кстати, хорошим ответом на это, если мы скажем, что китайская система име¬ет на входе и выходе информацию, а желудок имеет на входе пищу и на выходе продукты пищеварения, ибо с точки зрения агента, с моей точки зрения, информации нет ни в пище, ни в китайском тексте; ки¬тайский текст — это попросту скопище бессмысленных закорючек. В случае китайского примера информация имеется только в глазах про-граммистов и интерпретаторов, и ничто не может помешать им тол-ковать вход и выход моих пищеварительных органов как информа-цию, если они этого пожелают.
Это последнее соображение связано с некоторыми независимыми проблемами в сильном AI и имеет смысл отвлечься на минуту, чтобы разъяснить их. Если сильный AI хочет быть отраслью психологии, он должен уметь отличать действительно ментальные системы от тех, что ментальными не являются. Он должен отличать принципы, на кото¬рых основывается работа сознания, от принципов, на которых осно¬вывается работа нементальных систем; в противном случае он не даст нам никаких объяснений того, что же такого специфически менталь¬ного в ментальном. И дистинкция «ментальное — нементальное» не может зависеть только от точки зрения внешнего наблюдателя — она должна быть внутренне присущей самим системам; иначе любой наб¬людатель имел бы право, если бы пожелал, трактовать людей как не¬ментальные феномены, а, скажем, ураганы — как ментальные. Но очень часто в литературе по AI эта дистинкция смазывается таким образом, что в конечном счете это смазывание может оказаться фа-тальным для, претензий AI быть когнитивным исследованием. Мак-карти, например, пишет: «Можно сказать, что такие простые машины, как термостаты, обладают убеждениями (beliefs), и обладание убежде¬ниями присуще, кажется, большинству машин, способных решать за¬дачи» (McCarthy 1979). Всякий, кто считает, что сильный AI имеет шанс стать теорией сознания, должен поразмыслить над импликация¬ми этого замечания. Нас просят принять в качестве открытия, сде¬ланного сильным AI, что кусок металла на стене, употребляемый на¬ми для регулирования температуры, обладает убеждениями в точно¬сти в том же самом смысле, в каком мы, наши супруги и наши дети обладают убеждениями, и более того — что «большинство» других машин в комнате: телефон, магнитофон, калькулятор, выключатель лампочки — также обладают убеждениями в этом буквальном смысле. В цели данной статьи не входит аргументировать против замечания Маккарти, так что я просто без аргументации выскажу следующее.
Исследование сознания начинается с таких фактов, как то, что люди обладают убеждениями, а термостаты, телефоны и счетные машинки не обладают. Если вы получаете теорию, отрицающую этот факт, то это означает, что вы построили контрпример данной теории, и она ложна. Создается впечатление, что те люди, работающие в AI, кото* рые пишут такие вещи, думают, что могут легко отбросить их, ибо на самом деле не принимают их всерьез, и они не думают* что другие примут их всерьез. Я же предлагаю принять их всерьез — хотя бы на минуту. Поразмыслите напряженно в течение одной минуты, что именно необходимо, дабы установить, что вот этот кусок металла, ви¬сящий на стене, обладает настоящими убеждениями: убеждениями с направлением соответствия, пропозициональным содержанием и ус¬ловиями выполнимости; убеждениями, могущими быть сильными иди слабыми; нервными, тревожными или безмятежными убеждениями; догматическими, рациональными нлн суеверными убеждениями; сле¬пой верой или сомневающимся познанием; убеждениями какого угод¬но рода. Термостат — не кандидат на обладание такими убеждениями. Равно как и желудок, печень, счетная машинка или телефон. Однако раз мы принимаем эту идею всерьез, заметьте, что истинность его бы¬ла бы фатальной для претензий сильного AI быть наукой о сознании. Ибо теперь сознание — повсюду. Мы-то хотели узнать, чем отличает¬ся сознание от термостатов и печеней. И если бы Маккарти оказался прав, сильный AI не имел бы надежды сообщить нам это.
2. ОТВЕТ ОТ РОБОТА (ЙЕЙЛ)
«Предположим, мы написали программу, отличную От программы Шэнка. Предположим, мы поместили компьютер внутрь некоего робота, й этот комяьДОер не просто воспринимал бы формальные символы на вхо¬де и выдавал бы формальные символы на выходе, а на самом деле руко¬водил бы роботом так, что тот делал бы нечто очень похожее на сенсор¬ное восприятие, хождение, движение, Забивание гвоздей, еду и питье — в общем, все что угодно. Этот робот, к примеру, имел бы встроенную телека¬меру, которая давала бы ему возможность "видеть”, он имел бы руки и но-ги» которые давали бы ему возможность “действовать”, и все это управля¬лось бы его компьютерным “мозгом”. Такой робот, в отличие от компьютера Шэнка, обладал бы настоящим пониманием и другими ментальными со¬стояниями».
Первое, на что следует обратить внимание в ответе от робота, вот что: этот ответ молчаливо соглашается с тем, что понимание — вопрос не только манипуляций с формальными символами, цбо этот ответ добавляет некий набор причинных отношений с внешним миром. Но ответ на ответ от робота заключается в том, что добавление таких «перцептуальных» или «моторных» способностей ничего не добавляет ж исходной программе Шэнка в том, что касается понимания в част¬ности или интенциональности вообще. Чтобы увидеть это, обратите внимание на то, что тот же самый мысленный эксперимент приложим и к случаю с рЬботом. Предположим, что вместо того чтобы помещать компьютер внутрь робота, вы помещаете меня внутрь комнаты, и — как и в первоначальном случае с китайскими текстами — вы даете мне еще больше китайских символов с еще большим количеством ин-струкций на английском языке насчет того, как сопоставлять одни китайские символы с другими и выдавать китайские символы вовне. Предположим далее, что некоторые китайские символы, приходящие ко мне от телекамеры, встроенной в робота, и другие китайские сим-волы, которые выдаю я, служат для того, чтобы включать моторы, встроенные в робота, так чтобы двигались ноги и руки робота, но я ничего этого не знаю. Важно подчеркнуть, что я делаю только одно — манипулирую формальными символами: я не знаю никаких дополни¬тельных фактов. Я получаю «информацию» от «перцептивного» аппа¬рата робота и выдаю «инструкции» его моторному аппарату, ничего этого не зная. Я — гомункулус этого робота, но в отличие от тради¬ционного гомункулуса, я не знаю, что происходит. Я не понимаю ни¬чего, кроме правил манипулирования символами. И вот в этом случае я хочу сказать, что у нашего робота нет никаких интенциональных состояний; он двигается просто в результате функционирования своей электросхемы и ее программы. И более того, инстанцнируя эту про¬грамму, я не имею никаких интенциональных состояний соответст¬вующего рода. Я только следую инструкциям о манипулировании формальными символами.
3. ОТВЕТ ОТ МОДЕЛИРОВАНИЯ РАБОТЫ МОЗГА (БЕРКЛИ И МАССАЧУСЕТССКИЙ ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ ИН- СТИТУТ)
«Предположим, мы построили программу, которая не репрезентирует информацию, имеющуюся у нас о мире, - вроде той информации, кото¬рая имеется в сценариях Шзнка, но которая моделирует действительную последовательность возбуждения нейронов в синапсах мозга настоящего носителя китайского языка, когда он понимает рассказы на китайском языке и дает ответы на них. Машина принимает на входе китайские рас¬сказы и вопросы к ним, моделирует структуру настоящего китайского мозга, когда он информационно обрабатывает эти рассказы, и выдает на выходе китайские ответы. Мы можем даже вообразить, что эта машина оперирует не одной-едииственной последовательно действующей про¬граммой, а целым набором параллельно действующих программ — подоб¬но тому, как, видимо, функционирует настоящий мозг человека, когда он информационно обрабатывает естественный язык. И вот в этом случае мы наверняка должны были бы сказать, что наша машина понимает рассказы; а если мы откажемся признать это, то не должны ли мы будем также от¬рицать, что настоящие носители китайского языка понимают эти расска¬зы? На уровне синапсов чем отличались бы или чем могли бы отличаться программа компьютера и программа китайского мозга?»
Прежде чем излагать свои возражения на этот ответ, я хотел бы отвлечься н заметить, что этот ответ странен в устах сторонника ис-кусственного интеллекта (или функционализма и т. д.): я-то думал, что вся идея сильного AI заключается в том, что для того чтобы знать, как работает сознание, нам не нужно знать, как работает мозг. Базовая гипотеза состояла в том (или, по крайней мере, я предпола-гал, что она состоит в том), что имеется некий уровень ментальных операций, состоящих из вычислительных процессов над формальными элементами, и этот уровень представляет собой сущность ментально¬го, и он может быть реализован в самых разнообразных мозговых процессах — точно так же, как любая компьютерная программа может быть реализована с помощью самых разных аппаратных устройств: согласно допущениям сильного AI, сознание относится к телу как программа относится к аппаратному устройству компьютера, и стало быть, мы в состоянии понимать сознание, не занимаясь нейрофизио¬логией. Если бы для того чтобы заниматься искусственным интеллек¬том, нам нужно было бы предварительно знать, как работает мозг, то нам не к чему было бы н утруждать себя занятиями искусственным интеллектом. Однако даже если мы подойдем столь близко к работе мозга, этого не будет достаточно, чтобы продуцировать понимание. Дабы увидеть это, вообразите, что вместо одноязычного человека, си* дящего в комнате и тасующего символы, у нас есть человек, который оперирует неким сложным набором шлангов, связанных друг с другом с Помощью клапанов. Когда этот человек получает китайские симво¬лы, он сверяется в программе, написанной на английском языке, ка¬кие клапаны ему нужно открыть и какие закрыть. Каждое соединение шлангов соответствует некоему синапсу в китайском мозгу, и вся сис¬тема устроена так, что после возбуждений всех нужных синапсов, т. е. после отворачивания всех нужных кранов, на выходе всей этой после¬довательности шлангов выскакивают китайские ответы.
Ну и где же в этой системе понимание? Она принимает на входе китайские тексты, моделирует формальную структуру синапсов ки¬тайского мозга н выдает китайские ответы на выходе. Но этот наш человек определенно не понимает китайского языка, и эти наши шланги не понимают китайского языка, и если мы соблазнились бы согласиться с взглядом, который я считаю нелепым, — именно взгля¬дом, согласно которому каким-то образом обладает пониманием конъ¬юнкция этого человека и шлангов, то вспомните, Что в принципе че-
лоэек может иитериоризовать формальную структуру шлангов и про¬делывать все эти «возбуждения нейронов» • своем воображении. Проблема с моделированием работы мозга состоит в том, что модели¬руется не то в работе мозга, что нужно. Поскольку моделируется только формальная структура последовательности нейронных возбуж¬дений в синапсах, то ие моделируется та сторона функционирования мозга, которая как раз и имеет значение, именно: каузальные свойства мозга, его способность продуцировать интенциональные состояния. А то, что формальных свойств недостаточно для каузальных свойств, показывает пример с шлангами: здесь все формальные свойства нали¬цо, но они отсечены от интересных для нас нейробиологнчеекнх кау¬зальных свойств.
4. КОМБИНИРОВАННЫЙ ОТВЕТ (БЕРКЛИ И СТЭНФОРД)
«Пусть каждый из tpex предыдущих ответов, возможно, не является абсолютно убедительным в качестве опровержения контрпримера с ки¬тайской комнатой; но если вы объедините все три ответа, то вместе они гораздо более убедительны и даже бесспорны. Вообразите робота, в че¬репной полости которого встроен имеющий форму мозга компьютер; во¬образите, что этот компьютер запрограммирован всеми синапсами челове¬ческого мозга; вообразите далее, что все поведение робота неотличимо от человеческого поведения; и вот взгляните на всю ату штуку как на еди¬ную систему, а не просто как на компьютер с входами и выходам». На¬верняка в этом случае цы должны были бы приписать нашей системе ян- теициональность».
Я полностью согласен, что в таком случае мы сочли бы, что ра-ционально я даже неизбежно принятие гипотезы о том, что данный робот обладает интенциональностью, поскольку мы ничего больше не знали бы о нем. В самом деле, никакие иные элементы этой комбина¬ции, кроме внешнего вида и поведения, не имеют значения, Если бы нам удалось построить робота, поведение которого было бы на про¬тяжении крунйого интервала временя неотличимо от человеческого поведения, мы атрибутировали бы ему интенциональность — до тех пор, пока не получили бы каких-либо оснований не делать этого. Нам ие нужно было бы заранее знать, что его компьютерный мозг — формальный аналог человеческого мозга.
Но я действительно не вижу, как это могло бы помочь претензи¬ям сильного AI, я вот почему. Согласно сильному AI, инсташщнрова- ние формальной программы с подходящими входам и выходом пред¬ставляет собой достаточное условие интенцнояаяьиости - н в сущно¬сти, конституирует интенциональность. Как говорит Ньюэлл (Newell
19Я9),'сущность ментального заключается в оперировании некоей фи¬зической системой символов. Но то атрибутирование интенционально- стн роботу, которое мы совершаем в этом примере* не имеет ничего общего с формальными программами. Оно основывается просто на до¬пущения* что есля робот выглядит и действует в достаточной степени подобно нам, то мы предположили бы, — пока не доказано обрат¬ное, — что он должен иметь ментальные состояния, подобные нашим, Причиняющие его поведение и выражаемые в этом поведении, и он должен иметь некий внутренний механизм, способный продуцировать такие ментальные состояния. Есля бы мы независимым образом зна- ля, как объяснять егр поведение без таких допущений, мы бы не ат-рибутировали ему интенциональность, в особенности, если бы мы знали, что у него имеется формальная программа. А это как раз и есть сущность моего изложенного выше ответа на возражение 2.
Предположим, что мы знаем, что поведение робота полностью объясняется тем фактом, что некий человек, сидящий внутри него, получает неинтерпретированные формальные символы от сенсорных рецепторов робота и посылает неинтерпретированные формальные символы его двигательным механизмам, и человек этот совершает свои манипуляции с символам в соответствии с неким набором пра-вил. Предположим далее, что данный человек не знает всех этих фак¬тов о роботе; все, что он знает, — какие операции нужно совершать над гам или иным бессмысленным символом. В таком случае мы бы сочли робота хитроумно сконструированной механической куклой. Гипотеза о том, что эта кукла обладает сознанием, была бы теперь ничем не подкрепленной и излишней, ибо яёт никаких оснований приписывать интенциональность этому роботу или системе, частью которой он является (кроме, разумеется, интенциональности человека при его манипулировании символами). Манипуляции с формальными символами продолжаются, выход правильным образом соответствует входу, но единственный действительный локус интенциональности — человек, сидящий в кукле, а он не знает ни одного из относящихся к Делу интенциональных состояний; он, к примеру, не видит, что отра¬жается в глазах робота, он не намеревается двигать рукой робота, и он не понимает ни одного из замечаний, которые делает робот или которые ему адресуются. И, по изложенным выше основаниям, ничего этого не делает та система, частями которой являются человек и робот.
Чтобы понять йто соображение, сопоставьте этот случай со слу-чаями, в которых мы находим совершенно естественным приписывать интенциональность членам некоторых других видов приматов — на¬пример, обезьянам и таким домашним животным, как Собаки. Осно¬ваний, по котором мы находим это естественным, грубо говоря, две : уы не можем приять поведение этих животных без приписывания им интенциональности, и мы видим, что эти звери сделаны из материала, похожего на тот, из которого сделаны мы сами: это — глаз, это — нос,
& вот это — его кожа и так далее. При том, что поведение животного обладает связностью и последовательностью, а также при допущении, что в его основе лежит тот же самый каузальный материал, мы до- йускаем, что в основе поведения этого животного должны быть мен¬тальные состояния, и эти ментальные состояния должны продуциро¬ваться механизмами, сделанными из материала, подобного нашему материалу. Мы наверняка сделали бы такие же допущения о роботе, если бы у нас не было оснований не делать их, но раз мы узнали, что ёго поведение есть результат формальной программы и действитель¬ные каузальные свойства физического вещества не имеют к этому от¬ношения, мы отбросили бы допущение об интенциойальности. (См. Multiple authors 1978.)
Часто встречаются еще два ответа на мой пример (и поэтому за-служивают обсуждения), но на самом деле и они бьют мимо цели.
5. ОТВЕТ ОТ ДРУГИХ СОЗНАНИЙ (ЙЕЙЛ)
«Откуда вы знаете, что другие люди понимают китайский язык или что-то еще? Только по их поведению. И вот компьютер может пройти &о- веденческие тесты столь же успешно, как и люди (в принципе), так что если вы собираетесь приписывать поэнание другим людям, вы должны в принципе атрибутировать его и компьютерам».
Это возражение заслуживает лишь короткой реплики. Обсуждае¬мая нами проблема состоит не в том, откуда я знаю, что у других лю¬дей имеются когнитивные состояния, а в том, что именно я им атри¬бутирую, когда атрибутирую когнитивные состояния. Суть Ыоего ар¬гумента в том, что это не может быть всего лишь вычислительными процессами и их выходом, ибо вычислительные процессы и их выход могут существовать без когнитивного состояния. Притвориться бес¬чувственным — это не ответ иа данный аргумент. В «когнитивных науках» предполагается реальность и познаваемость ментального точ¬но так же, как в физических науках должно предполагать реальность и познаваемость физических объектов.
б. ОТВЕТ ОТ НЕСКОЛЬКИХ ОБИТАЛИЩ (БЕРКЛИ)
«Весь ваш аргумент исходит из предпосылки, что AI ведет речь
только об аналоговых и цифровых компьютерах. Но это всего лишь со¬временное состояние технологии. Чтр бы ни представляли собой те кау¬зальные процессы, которые, как вы говорите, существенны для интенцио¬нальности (при допущении, что вы правы), в конечном счете мы научим¬ся создавать устройства, обладающие этими каузальными процессами, и это будет искусственным интеллектом. Так что влага аргументы никоим образом не направлены на способность искусственного интеллекта проду¬цировать и объяснять познание».
На самом деле у меня нет возражений против этого ответа, разве что одно: он на самом деле трнвиализует замысел сильного AI, пере¬определяя его как все то, что искусственно продуцирует и объясняет познание. Важность же первоначальной претензии, заявленной от ли¬ца искусственного интеллекта, состояла в том, что она представляла собой точный вполне определенный тезис: ментальные процессы суть вычислительные процессы над формально определенными элемента¬ми. Моя цель заключалась в том» чтобы оспорить этот тезис. Если же претензия переопределена так, что она более не совпадает с этим те¬зисом, то. и мои возражения более ненриложимы, потому что у нас в руках не остается никакой проверяемой гипотезы, к которой их мож¬но было бы приложить.
Вернемся теперь к вопросу, на который я обещал попробовать ответить: в предположений, что в моем самом первом примере я по-нимаю английский язык и це понимаю китайский, и поэтому машина не понимает ни по-английски, ни по-китайски, все же должно быть во мне нечто, благодаря чему истинно, что я понимаю английский язык, и также должно быть во мне соответствующее нечто, благодаря чему истинно, что не пониманию китайский. И почемубы мы не могли пе¬редать эти нечто, — чем бы они ни были, — машине?
Я в принципе не вижу никаких оснований, почему бы мы не могли передать машине способность понимать английский или китай¬ски# языки, ибо в некотором важном смысле нашитела и наши мозги суп « точности такие же самые машины. Но с другой стороны я ви¬жу очень сильные основания для утверждения, что мы не смогли бы передать такие способности машине в том случае, когда функциоии* романе этой машины определено только в терминах вычислительных процессов над формально определенными элементами; то есть когда функционирование машины определено как инстянциация некоей компьютерной программы. Не потому я способен понимать англий¬ский язык и имею еще другие формы интенциональности, что я яв¬ляюсь инстанциацией компьютерной программы (я, наверное, явля¬юсь инсташщацяей какого угодно числа компьютерных программ), но — насколько мы знаем — потому, что я являюсь организмом опре¬деленного рода с определенной биологической (т. е. химической и физической) структурой, и эта структура, при определенных услови¬ях, каузально способна продуцировать восприятие, действие, понима¬ние! обучение и другие интеициональные феномены. И один аспект прилагаемого мной аргумента состоит в том, что лишь нечто такое,
что обладает этими каузальными способностям я, могло бы обладать интенциональностью. Быть может, другие физические и химические процессы могли бы продуцировать в точности те же эффекты; быть может, к примеру, марсиане также обладают интенци(Дальностью, но их мозги сделаны из иного вещества.
Это — эмпирический вопрос, подобно вопросу о том, может ли фотосинтез осуществляться чем-то имеющим химическое строение, отличное от химического строения хлорофилла.
Но основной пункт предлагаемого мной аргумента состоит в том, что никакая чисто формальная модель никогда сама по себе не будет достаточна для интенциональности, потому что формальные свойства сами по себе не конституируют интенциональность, и они сами по се¬бе не обладают каузальными способностями, за исключением способ¬ности порождать, будучи инстанщинрованными, следующую стадию формализма, когда машина запущена и работает. И любые другие каузальные способности, имеющиеся у конкретных реализаций фор¬мальной модели, не имеют отношения к самой этой формальной мо¬дели, потому что мы всегда можем поместить эту же самую формаль¬ную модель в какую-нибудь иную реализацию, в которой эти каузаль¬ные свойства очевидным образом отсутствуют. Даже если носители ки-тайского языка каким-то чудом в точности реализуют программу Шэн¬ка, мы можем поместить ту же самую программу в носителей англий¬ского языка, в шланги или в компьютеры — а ведь ни то, ни другое, ни третье не понимает китайского языка, несмотря на программу.
В функционировании мозга важна не та формальная тень, кото-рую отбрасывает последовательность синапсов, а действительные свойства этих последовательностей. Все знакомые мне аргументы в пользу сильного варианта AI настаивают на том, чтобы нарисовать не¬кий абрис, следуя тени, отбрасываемой познанием, и затем утверждать, что эти тени и суть та самая штука, тенями которой они являются.
В заключение я хочу попытаться сформулировать некоторые об-щефилософские соображения, неявно присутствующие в моем аргу-менте. Для ясности я постараюсь построить изложение в виде вопро-сов и ответов и начну с одного избитого вопроса, а именно:
«Может ли машина мысл*гь?>
Ответ очевидным образом положителен. Мы как раз и есть такие машины.
«Да, но может ли мыслить артефакт, машина, сделанная человеком?»
В предположении, что возможно искусственно произвести маши¬ну С нервной системой, нейронами, обладающими аксонами и дендри- тами, и со всем прбчим, в достаточной степени похожими на нашу нервную систему, наши нейроны н т. д., ответ на этот вопрос пред¬ставляется опять же тривиально положительным. Если вы в состоя¬нии точно продублировать причины, то вы в состоянии продублиро¬вать и следствия. И на самом деле, возможно, быть может, продуциро¬вать сознание, интенциональность и все такое прочее, используя какие- то другие химические принципы, чем те, что реализованы в людях. Это, как я сказал, вопрос эмпирический.
«Хорошо, ну а может ли мыслить цифровой компьютер?»
Если под «цифровым компьютером» мы понимаем любой пред-мет,. имеющий такой уровень описания, на котором его можно кор-ректно описать как инстанциацию компьютерной программы, то от-вет, разумеется, опять же положителен, ибо мы суть инстанциации какого угодно числа компьютерных программ и мы можем мыслить.
«Но может ли какой-нибудь предмет мыслить, понимать и так далее только в силу того, что этот предмет — компьютер с подходя-щей программой?. Может ли свойство ивстанцнировання програм-мы — подходящей программы, конечно, — быть само по себе доста-точным условием понимания?»
Вот; это, по-моему, хороший вопрос, хотя обычно его путают с кдким-нрбудь из тех вопросов, что приведены выше, я ответ на него отрицателен.
«Но почему?»
Порому чгд манипуляция формальными символами сама по себе не обладает янкакойинтенцнональностыо; она лишена смысла; она даже ие является манипуляцией символами, ибо эти символы ничего не символизируют. Иепояьауя лингвистический жаргон, можно ска-зать, что они имеют лишь синтаксис, но не имеют семантики. Такая ин¬тенциональность, которой, каккажется, обладает компьютер, существует единственно в мозгах тех людей, которые запрограммировали его и ис¬пользуют его, посылают нечто на вход и интерпретируют то, что по¬является на выходе.
Цель примера с китайской комнатой состояла в том, чтобы попы¬таться шцсазать отр, показав, что как только мы помещаем нечто в систему, которая на самом деле обладает интенциональностыо (чело¬век), и программируем эту систему формальной программой, то вы видите, ято эта формальная программа не несет никакой дополни* тельной интенциональности. Она ничего не прибавляет, например, к способности человека понимать китайский язык.
Именно эта черта AI — различие между программой и реализа-цией, казавшаяся столь привлекательной, — оказывается фатальной для претензии на то, что моделирование может стать дублированием. Различие между программой и ее реализацией в аппаратном устрой¬стве компьютера, по-видимому, параллельно различию между уровнем ментальных операций и уровнем мозговых операций. И если бы мы могли описать уровень ментальных операций как формальную про¬грамму, то, представляется, мы могли бы описать суть сознания, не занимаясь интроспективной психологией или нейрофизиологией моз¬га. Но уравнение «сознание относится к мозгу так же, как программа к аппаратному устройству компьютера» рушится в нескольких пунк-тах, в том числе в следующих трех:
во-первых, из различия между программой и ее реализацией сле¬дует, что одна и та же программа могла бы обладать самыми сума¬сшедшими реализациями, которым неприсуща форма интенциональ¬ности. Визенбаум (Wiezenbaum 1976: СЬ. 2), например, подробно рас¬сказывает, как построить компьютер, используя рулон туалетной бу¬маги и горсть камешков. Точно так же программу, понимающую ки¬тайские рассказы, можно запрограммировать в последовательность шлангов, в множество ветряных мельниц или в человека, говорящего только на английском языке, — и тогда ни первая, ни второе, ни тре¬тий не станут понимать китайский язык. Начать с того, что камни, туалетная бумага, ветер и шланги — ие те вещи, что могут быть наде¬лены интенциональностью (ею могут быть наделены лишь предметы, обладающие теми же каузальными способностями, что и мозг), и хотя носитель английского языка сделан из подходящего для интеицио- нальности материала, нетрудно видеть, что он не приобретает никакой дополнительной интенциональности, выучив наизусть программу, по¬скольку выучивание ее наизусть не научит его китайскому языку, во-вторых, программа чисто формальна, а интенциональиые со¬стояния неформальны в этом смысле. Они определены в терминах их содержания, а не формы. Убеждение, что идет дождь, например, опре¬делено не как некая форма, а как определенное ментальное содержа¬ние с условиями выполнения, направлением соответствия (ср. Searle 1979а) и тому подобным. В сущности, убеждение как таковое даже и не имеет формы в этом синтаксическом смысле, ибо одному и тому же убеждению можно придать неопределенно большое число различ¬ных синтаксических выражений в различных языковых системах;
в-третьих, как я отметил выше, ментальные состояния и события суть в буквальном смысле продукты функционирования мозга, но
программа не есть продукт работы компьютера в этом же смысле.
«Хорошо, но если программы никоим образом не конституируют ментальные процессы, то почему столь многие думали наоборот? Это ведь нужно хоть как-то объяснить».
На самом деле я не знаю ответа на этот вопрос. Идея, что ком-пьютерные модели могут быть самими реальными вещами, должна была бы Показаться подозрительной — прежде всего потому, что ком¬пьютер, во всяком случае, не ограничивается моделированием мен¬тальных операций. Никому ведь не приходит в голову, что компью¬терное моделирование пожарной тревоги может сжечь дотла соседние дома или что компьютерное моделирование ливня заставит нас всех промокнуть. Так почему же кому-то должно прийти в голову, что компьютерная модель понимания иа самом деле что-то понимает? Иногда говорят, что заставить компьютер почувствовать боль или влю¬биться — ужасно трудная задача, но любовь и боль ни труднее, ни лег¬че, чем познание или что-то еще Все, что вам нужно для моделирова¬ния - это подходящий вход, подходящий выход и между ними подхо¬дящая программа, преобразующая первое во второе. Что бы ни делал компьютер, ничего, кроме этого, у него нет. Спутать моделирование чего-то с дублированием этого самого — ошибка одного и того же ро¬да, идет ли речь о моделях боли, любви, познания, пожара или ливня.
И все же есть несколько оснований, почему должно было казать¬ся, — а многим людям, возможно, и сейчас кажется, — что AI каким- то образом воспроизводит и тем самым объясняет ментальные фено¬мены, и я полагаю, что нам не удастся устранить эти иллюзии, пока мы полностью не выявим основания, их порождающие.
Первое (и. быть может, самое важное) основание — это путаница с понятием «обработка информации»: многие, занимающиеся когни¬тивной нау!сой, полагают, что мозг человека с его сознанием занят чем-то таким, что называется «обработкой информации», и точно так же компьютер со своей программой занят обработкой информации; пожары же и ливни, с другой стороны, не занимаются обработкой ин¬формации. Таким образом, хотя компьютер может моделировать фор¬мальные стороны какого угодно процесса, ои стоит в некоем особом отношении к сознанию и мозгу, ибо когда компьютер походящим об¬разом запрограммирован в идеале той же программой, что и мозг, то обработка информации тождественна в обоих случаях, и такая обра¬ботка информации и есть на самом деле сущность ментального. Но с этим аргументом беда в том, что он основывается на двусмысленности понятия «информация». В том смысле, в каком люди «обрабатывают информацию», когда они размышляют, скажем, над арифметическими задачками или когда они читают рассказы и отвечают на вопроса! о них, — в этом смысле программированный компьютер вовсе не зани¬мается никакой «обработкой информации». Вместо этого он манипу¬лирует формальными символами. Тот факт, что программист и ин¬терпретатор компьютерного выхода используют символы для замеще¬ния неких объектов в мире, — не имеет никакого отношения к самому компьютеру. Компьютер, повторим, имеет синтаксис, но лишен семан¬тики. Так, если вы напечатаете компьютеру: «Сколько будет 2 х 2?», То он вам напечатает «4». Но он ие имеет никакого представления о том, что «4» означает 4 или что «4» вообще означает что бы то ни было. И дело не в том, что ему не хватает какой-нибудь второпоряд¬ковой информации об интерпретации его первопорядковых символов, а в том, что его первопорядковые символы лишены всякой интерпре¬тации, пока речь идет о компьютере. Все, что имеется у компьюте¬ра, — это символы и еще раз символы. Поэтому введение понятия «обработка информации» ставит вас перед дилеммой: либо мы толку¬ем понятие «обработка информации» таким образом, что оно влечет интенциональность как часть процесса обработки, либо мы его так не толкуем. Если первое, то программированный компьютер не занима¬ется обработкой информации, а лишь манипулирует формальными символами. Если второе, то хотя компьютер занимается обработкой информации, он совершает ее лишь в том смысле, в каком ее совер¬шают счетные машинки, термостаты, ливни и ураганы; именно у всех у них имеется такой уровень описания, на котором мы можем описать их так, что они принимают информацию на одном конце, преобразу¬ют ее и продуцируют информацию на выходе. Но в этом случае ин¬терпретировать их вход и выход как информацию в обычном смысле этого слова приходится внешним наблюдателям. И тогда в терминах сходства процессов обработки информации не удастся установить сходство между компьютером и мозгом.
Во-вторых, в большей части исследований no AI наличествуют остатки позиций бихевиоризма или функционализма. Поскольку под¬ходящим образом программированные компьютеры могут иметь схе¬мы входа и выхода, сходные со схемами входа и выхода у людей, у нас появляется соблазн постулировать у компьютеров ментальные со¬стояния, сходные с человеческими ментальными состояниями. Но раз мы видим, что возможно и концептуально и эмпирически, чтобы сис¬тема обладала человеческими способностями в некоей области, вовсе не обладая.ори атом интенциональностыо, то мы должны суметь пре¬возмочь этот соблазн. Мой настольный калькулятор обладает способ¬ностями к счету, но не обладает ннтенциональностыо, и в згой статье я нопытался показать, что система может быть способной иметь такие вхОд и выход, которые дублируют вход и выход настоящего носителя китайского языка, — и все же не понимать по-китайски, как бы она ни была программирована. Тест Тьюринга типичен для этой традиции тем, что он бессовестно бихевиористичен и операционалистичен, и я полагаю, что если бы исследователи AI полностью отреклись от бихе¬виоризма и операционализма, то исчезла, бы большая часть путаницы насчет моделирования и дублирования.
В-третьих, этот остаточный операциоиализм соединяется с оста-точной формой дуализма; в сущности, сильный AI имеет смысл лишь в том случае, если принимается дуалистическое допущение о том, что там, где дело идет о сознании, мозг не имеет значения. В сильном AI (а также и в функционализме) значение имеют программы, а прог¬раммы независимы от их реализаций в машинах; в сущности, по¬скольку речь идет об AI, одна и та же программа могла бы быть реа¬лизована электронной машиной, картезианской ментальной субстан¬цией или гегельянским мировым духом. Самое удивительное откры¬тие, которые я сделал, обсуждая эти вопросы, заключается в том, что многие исследователи AI были прямо-таки шокированы моей идеей, что действительные феномены человеческого сознания могут зависеть от действительных физико-химических свойств действительных чело¬веческих мозгов. Но .если вы немного подумаете об этом, то поймете, чтр мне не следовало удивляться; ибо замысел сильного AI имеет хоть какие-то шансы на успех только, если вы принимаете некоторую форму дуализма. Замысел состоит в том, чтобы воспроизвести и объ¬яснить ментальное, конструируя программы, но вы можете осущест¬вить этот замысел лишь в том случае, если сознание не только кон-цептуально, но и эмпирически не зависит от мозга, ибо программа со¬вершенно не зависит от той или иной реализации. Вы можете наде¬яться воспроизвести ментальное, конструируя и запуская программы, лишь в том случае, если вы полагаете, что сознание отделимо от моз¬га как концептуально, так н эмпирически (сильная форма дуализма), ибо нро граммы должны быть независимы от мозга, а равно и от лю¬бых конкретных форм инстанциации. Если ментальные операции со¬стоят в вычислительных операциях над формальными символами, то, следовательно, они никаким интересным образом не связаны с моз¬гом; единственная связь заключалась бы в том, что мозгу случилось быть одним из неопределенно большого числа типов машин, способ¬ных ииоганциировать данную программу. Эта форма дуализма не совпадает с традиционной картезианской разновидность*}, утверждаю¬щей, что есть субстанции двух родов, но это все же картезианский дуа¬лизм в том смысле, что он настаивает на том, что то, что есть в созна¬нии специфически ментального, не имеет внутренней связи с действи¬тельными свойствами мозга. Этот дуализм, лежащий в основе AI, мас¬кируется тем, что литература по AI содержит многочисленные иивек- тивы против «дуализма»; чего эти авторы, по-видимому, не осознают, так это того, что предпосылкой их позиции является некая сильная версия дуализма.
«Может ли машина мыслить?» Я-то считаю, что только машины и могут мыслить, и в самом деле только очень особые виды машин, а именно мозги и машины, обладающие теми же каузальными способ¬ностями, что и мозги. И это самое главное основание, почему силь¬ный AI так мало рассказал нам о мышлении, ибо ему нечего сказать нам о машинах. По своему собственному определению, он касается программ, а программы — не суть машины. Чаи бы еще ии была ин¬тенциональность, она биологический феномен, и ее бытие столь же вероятно, сколь оно каузально зависимо от таких конкретных биохи¬мических особенностей ее происхождения, как лактация, фотосинтез и любые другие биологические феномены. Никому не придет в голову, что мы можем производить молоко и сахар, запустив компьютерную модель формальных последовательностей лактации и фотосинтеза, но когда заходит речь о сознании, многие люди упорцо хотят верить в такое чудо по причине своего глубокого и прочно укорененного дуа¬лизма: сознание, которое они имеют в виду, зависит от формальных процессов и не зависит от совершенно конкретных материальных причин — в отличие от молока и сахара.
В защиту данного дуализма выражается надежда, что мозг — это цифровой компьютер (кстати, первые компьютеры часто называли «электронными мозгами»). Однако это не поможет. Конечно, мозг — цифровой компьютер. Раз любой предмет — цифровой компьютер, отчего бы мозгу не быть им. Но все дело в том, 4то каузальная спо¬собность мозга продуцировать интенциональность не может заклю¬чаться в том, что мозг инстанциирует некую компьютерную програм¬му, ибо возьмите любую программу, и найдется такой предмет, кото¬рый инстанциирует эту программу, но все же не имеет никаких мен-тальных состояний. В чем бы ни заключалось продуцирование мозгом интенциональности, оно не может заключаться в инстанциировании некоей программы, ибо никакая программа сама по себе недостаточна для интенциональности .
СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИтеРАТУРЫ
Fodor J. А. (1д80). Methodological Solipsism Considered as a Research Strategy in Cognitive Psychology // Behavioral and Brain Sciences, N° 3, 63-110.
McCarthy J. (1979). Ascribing Mental Qualities to Machines // Philoso-phical Perspectives in Artificial Intelligence / Ringle M. (ed.), pp. 161—95. At-lantic Highlands, NJ: Humanities Press.
[Multiple authors] (1978). «Cognition and Consciousness in Non-Human Species» // Behavioral and Brain Sciences 1(4): entire issue.
Newell A. (1979). Physical Symbol Systems. Lecture at the La Jolla Conference on Cognitive Science. Later published in Cognitive Science, 1980, >6 4, pp. 135-83.
— and Simon #. A. (1963). GPS — A Program that Simulates Human Thought // Computers and Thought / Feigenbaum E. A., Feldman J. A. (eds.). pp. 279—96. New York: McGraw-Hill.
Pylyshyn Z W. (1980). Computation and Cognition: Issues in the Foun-dation of Cognitive Science // Behazioral and Brain Sciences, № 3, pp. 111—32.
Schank R. C., Abelson R. P. (1977). Scripts, Plans, Goals, and Understanding. Hillsdale, I^J: Erlbaum.
Searle J. A (1979a). Intentionality and the Use of Language // Meaning and Use / Margolit A. (ed.). Dordrecht: ReideL
— (1979b). What is an Intentional State? // Mind, № 88, pp. 74—92.
Weizenbaum J, (1965). ELIZA — A Computer Program for the Study of
Natural Language Communication Between Man and Machine // Common. ACM, No 9, pp. 36-45.
— (1976). Computer Power and Human Reason. San Francisco: W. Free¬man.
Winograd Г. (1973). A Procedural Model of Language Understanding // Computer Models of Thought and Language / Sc hank R C„ Colby К. M. (eds.), pp. 152—86. San Francisko: W. H. Freeman.
Хьюберт Л. ДРЕЙФУС и Стюарт И. ДРЕЙФУС

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: