МЕТОД ИСТИНЫ В МЕТАФИЗИКЕ

Время: 23-11-2012, 20:41 Просмотров: 1168 Автор: antonin
    
Когда мы совместно пользуемся некоторым языком, а это необ¬ходимо в целях коммуникации, мы принимаем также картину мира, которая в своих общих чертах должна быть истинной. Отсюда следу¬ет, что, выявляя общие особенности нашего языка, мы выявляем об¬щие особенности реальности. Поэтому один из способов разработки метафизики заключается в изучении общей структуры нашего языка. Конечно, это не единственный истинный метод метафизики, такого просто не существует. Однако это метод, которым пользовались такие философы, как Платон, Аристотель, Юм, Кант, Рассел, Фреге, Вит¬генштейн, Карнап, Куайн и Стросон, далекие друг от друга по време¬ни и по своим взглядам. Перечисленные философы не были согласны Друг с другом относительно того, каковы важнейшие свойства языка и каким образом их лучше всего изучать и описывать, они приходили к различным метафизическим выводам.
Описываемый и рекомендуемый мною метод не нов, каждую из важнейших особенностей этого метода можно обнаружить у того или иного философа, его основная идея неявно содержится в лучших рабо¬тах по философии языка. Новым является явная формулировка самого подхода и обоснование его философской значимости. Я начинаю с обоснования, затем перехожу к описанию самого метода и в заключение Даю набросок некоторых его применений.
I
Почему наш язык, впрочем любой язык, должен зависеть от об¬щего, в значительной мере верного представления о том, чем являют¬ся вещи? Рассмотрим сначала, почему тот, кто способен понять речь Другого человека, должен принять его представление о мире незави¬симо от того, правильно оно или нет. Причина состоит в том, что мы Искажаем понимание слов другого человека, если в процессе понима¬ния считаем, что он явно ошибается. Конечно, различия вполне могут существовать, но только на основе общих убеждений (beliefs). Об этих °бщих убеждениях вряд ли стоит говорить, они известны и тривиаль- Ны Однако без широкой общей основы нет места для споров и дис¬
куссий. Мы не можем соглашаться или не соглашаться с кем-то, если нет почвы для взаимопонимания. По-видимому, это вполне очевидно.
Убеждения идентифицируются и описываются только в рамках жесткой структуры убеждений. Я могу верить в то, что облако закры¬вает солнце, но только потому, что я верю в то, что существует солн¬це, что облака состоят из водяного пара, что вода способна существо¬вать в жидкой и газообразной формах и так далее. Дабы придать со¬держание моему убеждению, что облако закрывает солнце, не требует¬ся какого-то конкретного набора других убеждений, однако должно существовать некоторое подходящее множество связанных с ним убе¬ждений. Если я предполагаю наличие у вас убеждения в том, что об¬лако закрывает солнце, то я предполагаю наличие у вас некоторой структуры убеждений, поддерживающих данное убеждение. Я допус¬каю, что эти убеждения должны быть в достаточной мере похожи на мои убеждения, чтобы оправдать описание вашего убеждения именно как убеждения в том, что облако закрывает солнце. Если я прав, при¬писывая вам данное убеждение, то структура ваших убеждений долж¬на быть похожей на мою. Поэтому неудивительно, что я могу пра¬вильно интерпретировать ваши слова только в пределах сходства на-ших убеждений.
Может показаться, что приведенный аргумент показывает лишь, что хорошая интерпретация порождает согласие, оставляя совершенно открытым вопрос о том, является ли то, относительно чего достигнуто согласие, истинным. А ведь согласие, сколь бы широко оно ни было распространено, вовсе не гарантирует истинности. Однако данное за¬мечание проходит мимо главного пункта моего аргумента. Основная идея заключается в том, что общность убеждений нужна как базис коммуникации и понимания. Более широкое утверждение говорит о том, что объективная ошибка может появиться только в структуре по большей части истинных убеждений. Согласие не создает истины, од¬нако большая часть того, относительно чего достигнуто согласие, должна быть истинной, чтобы кое-что могло быть ложным. Слишком большое количество приписываемых ошибок способно лишить пред¬мет его содержания, и точно так же слишком большое количество ре¬альных ошибок лишают человека возможности правильно судить о вещах. Когда мы хотим дать интерпретацию, мы опираемся на то или иное предположение относительно общей структуры согласия. Мы предполагаем, что большая часть того, в чем мы согласны друг с ДРУ" гом, истинна, однако мы не можем, конечно, считать, что мы знаем, в чем заключена истина. Мы не можем давать интерпретации на основе знания истин не потому, что ничего не знаем, а потому, что мы не всегда знаем, как они выглядят. Для интерпретации нам не нужно всеведение, однако нет ничего абсурдного в мысли о всеведущем ин¬терпретаторе. Он приписывает убеждения другим людям и интерпре¬тирует их высказывания, опираясь на свои собственные убеждения, как делают это и все остальные. Поскольку в этом отношении он не отличается от всех остальных, он вынужден обеспечивать столько со¬гласия, сколько нужно для придания смысла его приписываниям и интерпретациям, и в этом случае, конечно, то, относительно чего со¬гласны, будет, по предположению, истинным. Но теперь становится ясно, почему ошибочность наших представлений о мире — если этих ошибок слишком много — просто не может быть осознана. Предпола¬гать, что она может быть осознана, значит допускать, что мог бы су¬ществовать такой (всеведущий) интерпретатор, который корректно интерпретировал бы чьи-то взгляды как в основном ошибочные, а это, как мы показали, невозможно.
II
Успешная коммуникация доказывает существование общей и в значительной мере истинной картины мира. Однако требовать общно¬сти воззрений на мир заставляет нас признание того факта, что прини¬маемые в качестве истинных предложения — лингвистическое представ¬ление убеждений — детерминируют значения входящих в них слов. Та¬ким образом, общепринятая картина мира создает общий язык. Поэто¬му допустимо предполагать, что изучение наиболее общих аспектов языка будет изучением наиболее общих аспектов реальности. Остает¬ся лишь сказать о том, как можно выделить и описать эти аспекты.
Язык является инструментом коммуникации благодаря своим се-мантическим сторонам, благодаря возможности для его предложений быть истинными или ложными. Исследованием того, истинны ли те или иные конкретные предложения, занимаются различные науки, однако изучение условий истинности принадлежит семантике. Если мы хотим выявить наиболее общие особенности мира, то мы должны °братить внимание на то, что делает некоторое предложение языка истинным. Можно предположить, что если условия истинности пред¬ложений поместить в контекст универсальной теории, то получив¬шаяся лингвистическая структура будет отображать общие особенно- 0X11 реальности.
Целью является построение теории истины для достаточно важ- Н°Й и значительной части естественного языка. Одним из факторов, к°торыми определяется значение любых метафизических результатов, является вопрос о границах данной теории — какая часть языка охва- ^вается теорией и насколько она обоснована? Теория должна пока-
каким образом каждое из потенциально бесконечного множества предложений можно рассматривать как построенное из конечного числа семантически значимых атомов (грубо говоря, слов) с помощью конечного числа применений конечного числа правил построения. За¬тем, опираясь на структуру предложений, нужно задать условия ис¬тинности каждого предложения (относительно обстоятельств его про¬изнесения). Таким образом, теория должна объяснить условия истин¬ности произнесения некоторого предложения, опираясь на роль слов в этом предложении.
Здесь мы большей частью обязаны Фреге. Именно Фреге осознал важность объяснения того, как истинность предложения зависит от семантических особенностей его частей, и он предложил подобное объяснение для значительных фрагментов естественного языка. Его метод получил широкое распространение: он вводил стандартную сис¬тему записи, синтаксис которой прямо отображал подразумеваемую интерпретацию, а затем доказывал, что новая система записи при такой интерпретации обладает теми же самыми выразительными возможно¬стями, что и значительные части естественного языка. Лучше сказать, не вполне теми же самыми возможностями, поскольку Фреге полагал, что в некоторых отношениях естественный язык страдал недостатка¬ми, и рассматривал свой новый язык как его улучшение.
Фреге интересовался семантической структурой предложений и семантическими отношениями между ними в той мере, в какой это было связано с выводом следствий. Однако он не смог придти к идее универсальной формальной теории истины для языка в целом. Одной из причин этого было отсутствие у него интереса к семантическим парадоксам. Другой — очевидная готовность признать бесконечность значений (смыслов) и референтов для каждого обозначающего выра¬жения языка.
Поскольку в качестве единственной семантической комбинации Фреге принял применение функции к аргументам, постольку он был вынужден трактовать предложения как имена особого рода — имена истинностных значений. Рассматриваемый просто как искусный при¬ем задания условий истинности предложений, этот ход Фреге заслу¬живает восхищения. Однако поскольку предложения не функциони¬руют в языке так, как имена, подход Фреге порождает сомнения в том, что онтология, с которой он имеет дело в своей семантике, непо¬средственно связана с онтологией, неявно предполагаемой естествен¬ным языком. Но тогда неясно, что можно узнать о метафизике из ме¬тода Фреге. (При этом я, конечно, не имею в виду, что из работ Фре¬ге мы ничего не можем узнать о метафизике, однако обоснование это¬го требует иных аргументов.)
Куайн внес существенный элемент в обсуждаемую концепцию, показав, каким образом холистский подход к проблеме понимания языка помогает решать вопросы эмпирического обоснйЬания. Если
метафизические следствия выводятся из теории истины так, как я предлагаю, то подход к языку должен быть холистским. Однако сам Куайн по некоторым причинам не придавал холизму непосредствен¬ного метафизического значения. Во-первых, у Куайна теория истины не занимала центрального положения ни как ключ к онтологии языка, ни как основа проверки логической формы. Во-вторых, подобно Фре¬ге, он рассматривал удовлетворительно структурированный язык ско¬рее как улучшение естественного языка, а не как часть теории языка. По-видимому, в одном важном отношении Куайн идет даже дальше, чем Фреге, ибо если Фреге полагал, что его система записи улучшает язык, то Куайн считал, что система записи улучшает науку. В итоге Куайн связывает свою метафизику со своей канонической системой записи, а не с естественным языком. В частности, он пишет: «Поиск наиболее простого и ясного универсального образца канонической запи¬си не следует отличать от поиска фундаментальных категорий, показы¬вающих наиболее общие черты реальности» 2.
Формальные языки, которые мне нравятся, — первопорядковые языки со стандартной логикой — предпочитал и Куайн, однако мы выбираем их по разным причинам. Такие языки нравятся Куайну по¬тому, что логика их проста и в них можно выразить интересные с точки зрения науки части естественного языка. С этим я согласен. Поскольку, однако, меня интересует не улучшение естественного язы¬ка» а его понимание, я вижу в формальных языках или канонических системах записи лишь средства исследования структуры естественно- Го языка. Мы знаем, каким образом сформулировать теорию истины Для формального языка, поэтому если бы мы также знали, как систе- Матическим образом преобразовать предложения естественного языка в предложения формального языка, то мы имели бы теорию истины Для естественного языка. С этой точки зрения, обычные формальные языки представляют собой вспомогательные средства, используемые Нами Для истолкования естественных языков как более сложных фор- МаЛЬНЫХ языков.
Работа Тарского об определениях истины для формализованных ^ыков вдохновляет на поиски теории истины для естественных язы- в • Его метод заключается в том, чтобы сначала задать семантиче¬ские свойства элементов конечного словаря, а затем на этой основе кУрсивно охарактеризовать истину для каждого бесконечного мно- ества предложений. Истина определяется с помощью тонкого и пло- °творного понятия (выполнимости), связывающего предложения и ^е выражения с объектами мира. Важная особенность подхода Тар¬ского состоит в том, что определение предиката 4истинно» считается приемлемым только в том случае, если для каждого предложения язы¬ка L из него следует теорема вида «г истинно в L тогда и только тогда, когда...», где «сс» представляет описание данного предложения, а вме¬сто точек стоит перевод предложения в язык теории.
Ясно, что эти теоремы, которые мы можем назвать Г-предложе¬ниями, требуют предиката, справедливого именно для истинных предложений языка I. Из того факта, что условия истинности неко¬торого предложения являются переводом данного предложения (т. е. с правой стороны от связки «тогда и только тогда, когда» в Т- предложении стоит перевод предложения, описание которого указано в левой стороне), можно заключить, что данная теория показывает, ка¬ким образом для каждого данного предложения можно определить по¬нятие истины, не обращаясь к концептуальным средствам, которых нет в данном предложении.
Высказанные замечания лишь приблизительно корректны. Тео¬рия истины для естественного языка должна связать истинность предложения с обстоятельствами его произнесения, а если это сдела¬но, то условия истинности, задаваемые Г-предложением, не будут больше переводом рассматриваемого предложения и нельзя уже будет избежать использования семантических понятий в формулировке ус¬ловий истинности предложений с индексикальными элементами. Еще более важно то, что понятие перевода, которое может быть сделано точным для искусственных языков с предписанной интерпретацией, Для естественных языков не имеет точного и ясного смысла.
По этим и другим причинам важно подчеркнуть, что теория ис¬тины для естественного языка (как я ее себе представляю) по своим Целям и задачам сильно отличается от определений истины Тарского. Здесь исчезает узкая направленность применения и вместе с этим те¬ряется интерес к тому, что больше всего заботит логиков и математи¬ков, например к непротиворечивости. Тарский мог считать перевод синтаксически определенным и опираться на него при определении истины. Однако в применении к естественному языку имеет смысл принять частичное понимание истины и использовать теорию истины Для освещения вопросов значения, интерпретации и перевода. Выпол¬нение конвенции Тарского желательно для теории, но больше не может служить формальным критерием ее удовлетворительности.
Для естественного языка теория истины полезна тем, что помога¬ет раскрыть его структуру. Рассматривая каждое предложение как со¬ставленное определенным образом из конечного числа слов, она дела¬ет эту структуру явной. Когда мы изучаем термины и предложения непосредственно, без помощи универсальной теории, мы должны при¬писать языку метафизику. Словам и предложениям мы приписываем некоторые роли в соответствии с категориями, которые мы постулиру¬ем, исходя из эпистемологических или метафизических оснований. Дей¬ствуя таким образом, философы размышляют над вопросом о том, должны ли существовать сущности или универсалии, соответствую¬щие предикатам, или несуществующие сущности, соответствующие необозначающим именам или дескрипциям; они пытаются обосновать, что предложения соответствуют или не соответствуют фактам или суж¬дениям.
Все эти проблемы выглядят иначе, если взглянуть на них с точки зрения универсальной теории истины, так как такая теория неизбежно выдвигает свои требования.
III
Рассмотрим теперь некоторые приложения. Мы замечаем, что требование, заставляющее нас при задании условий истинности неко¬торого предложения использовать концептуальные средства только самого этого предложения, не вполне ясно в тех случаях, когда оно применимо, да и применимо оно далеко не везде. Исключения связа¬ны с предложениями, содержащими указательные местоимения, но здесь разрешение трудности является относительно простым 4. За ис¬ключением этих случаев, я думаю, что данное требование при всей своей неясности имеет большое значение.
Допустим, мы приняли правило, подобное этому, в качестве час¬ти теории истины: «Предложение, состоящее из сингулярного терми¬на, перед которым стоит одноместный предикат, истинно тогда и только тогда, когда объект, именуемый сингулярным термином, при¬надлежит классу, заданному данным предикатом 5. Данное правило нарушает это требование, так как если принять такое правило, то для «Сократ мудр» Г-предложением было бы «Сократ мудр» истинно то¬гда и только тогда, когда объект, именуемый “Сократ", принадлежит ^ассу, заданному предикату “мудр”». Здесь утверждение условий истинности включает в себя два семантических понятия (именования и Детерминации класса), непринадлежащих к концептуальным средст- ®ам предложения «Сократ мудр».
Из упомянутого Г-предложения легко получить менее обязы- ^Щее и более приемлемое предложение «"Сократ мудр” истинно то- Гда и только тогда, когда Сократ мудр», если теория в качестве по¬стулатов содержит также утверждения о том, что объект, именуемый «Сократ», есть Сократ, а х принадлежит классу, задаваемому преди¬катом «мудрый», тогда и только тогда, когда х мудрый. Если таких постулатов достаточно для всех собственных имен и исходных преди¬катов, результат ясен. Во-первых, для всех обсуждаемых предложений можно было бы сформулировать Г-предложения, свободные от неже¬лательных семантических терминов, и дополнительные семантические термины стали бы необязательными. Для каждого имени и предиката должен был бы существовать свой постулат, а это возможно лишь в том случае, если список имен и исходных предикатов конечен. Но ес¬ли этот список конечен, то существовало бы лишь конечное число предложений, содержащих имена и одноместные предикаты, и ничто не помешало бы нам задать условия истинности для всех таких пред¬ложений прямым путем, т. е. принять сами Г-предложения в качестве аксиом.
Приведенный пример показывает, каким образом конечность сло¬варя позволяет устранить семантические понятия и как стремление к удовлетворительной теории приводит к онтологическим следствиям. Требовать, чтобы сущности соответствовали предикатам, уже не нуж¬но, когда теория формулирует Г-предложения без дополнительного семантического багажа. В рассматриваемом случае теория вообще не нуждается в том, чтобы устанавливать явное соответствие между вы¬ражениями и объектами, и поэтому не предполагает никакой онтоло¬гии. Однако это объясняется тем, что множество предложений, для которых формулируются условия истинностц, конечно.
Правда, бесконечное число предложений тоже не всегда требует какой-то онтологии. Если дано конечное множество предложений с неопределенными предикатами, то легко дойти до бесконечности, до¬бавляя средства построения предложений из предложений типа отри¬цания, конъюнкции или подстановки. Если онтология была не нужна Для формулировки условий истинности простейших предложений, то применение данных средств не изменяет этого положения.
В общем, однако, семантически релевантная структура часто тре¬бует онтологии. Рассмотрим, например, ту идею, что стоящие в ка¬вычках выражения следует рассматривать как семантические атомы, аналогичные собственным именам, лишенным внутренней структуры
Об этом способе рассмотрения выражений, стоящих в кавычках, Тар¬ский говорит, что «по-видимому, это наиболее естественный и полно¬стью соответствующий обычному употреблению способ использова¬ния кавычек» . Он старается показать, что кавычки нельзя рассмат¬ривать как обычное функциональное выражение, так как взятие в ка¬вычки не создает имени некоторой сущности, являющейся функцией того, что именуется выражением, взятым в кавычки. Относительно это¬го Тарский совершенно прав, однако отсюда вовсе не следует, что вы¬ражения, взятые в кавычки, похожи на собственные имена. Даже если теория истины, в духе Тарского, и может быть сформулирована для языка, содержащего кавычки, то это еще вовсе не говорит об их сходст¬ве, ибо существует бесконечно много выражений, стоящих в кавычках.
Идею возможного решения можно извлечь из замечания Куайна относительно того, что взятие в кавычки можно заменить записью по буквам (почти то же самое говорил Тарский). Запись по буквам обла¬дает структурой. Она представляет собой способ построения семанти¬чески четкого описания некоторого выражения посредством использо¬вания конечного числа выражений: соединительного знака, скобок и (собственных) имен букв. Следуя этим путем, мы могли бы предста¬вить выражение в кавычках, например, «кот», как имеющее форму «“к” п “о” о “т”» или, еще лучше, «((ка п о) п т)». Идея оказывается полезной, по крайней мере, на этом уровне. Однако обратим внима-ние на ее следствия. Мы больше уже не рассматриваем выражение в кавычках «кот» как лишенное структуры, скорее мы видим в нем сок¬ращенную форму некоторого сложного описания. Но не произвольное сокращение для данного конкретного случая, а способ сокращения, которое может быть механически развернуто в описание с более чет¬кой структурой. На самом деле, разговор о сокращении является ошибкой; мы вполне могли бы сказать, что данная теория истолковы¬вает выражения в кавычках как сложные описания.
Другое следствие состоит в том, что в заданной структуре выра¬жений в кавычках мы должны выделять повторяемые и независимые «слова»: имена конкретных букв и соединительный знак. Число этих «слов» конечно, что и требовалось, но они также раскрывают некото¬рой онтологический факт, который трудно заметить, если рассматри- ^ть выражения в кавычках как лишенные структуры имена, — обяза- Тельство по отношению к буквам. Мы получаем удобную теорию, рас- СЬ|атривая молекулы как состоящие из конечного числа видов атомов, 1,0 при этом мы получаем также атомы.
Более интересным примером того, каким образом постулированйе нУнсноЙ языковой структуры влечет за собой принятие некоторой он- °логии, является семантика Фреге для косвенных контекстов, созда- еМых предложениями с пропозициональными установками. По мне- фреге в предложении типа «Дэниел верит, что в логове есть главным является двуместный предикат «верит», при котором на ®Рвом месте стоит сингулярный термин «Дэниел», а на втором месте ч °Ит сингулярный термин, именующий некоторое суждение или ^сл». Такое истолкование не только требует от нас трактовать ^Дложения как сингулярные термины, но еще и находить сущности,
которые они именуют. Более того, место точек в выражении «Дэниел верит, что...» может занимать бесконечное множество предложений, поэтому при формулировке определения истины мы должны рас¬крыть семантическую структуру этих сингулярных терминов: нужно показать, каким образом их можно истолковать как описания сужде¬ний. Во избежание противоречий, которые неизбежно появляются, ес¬ли сингулярные термины в предложении сохраняют свои обычные значения, Фреге утверждает, что они относятся к интенсиональным сущностям. Аналогичные изменения должны претерпеть семантиче¬ские свойства предикатов, кванторов и пропозициональных связок. Таким образом, теория истины, которую нам нужно найти, способна справиться с данной ситуацией, но лишь за счет двусмысленного ис¬толкования каждого слова языка: слова имеют одну интерпретацию в обычных контекстах и другую — в контекстах, содержащих выраже¬ния типа «верит, что». То, что выглядит одним словом, с точки зре¬ния данной теории должно считаться двумя словами. Фреге обратил на это внимание и счел двусмысленность порочным свойством естест¬венного языка; в искусственных языках своей работы «Построение логики смысла и обозначение» Чёрч устранил двусмысленность за счет введения разных выражений, отличающихся написанием .
Фреге предполагал, что при добавлении глагола пропозициональ¬ной установки к обозначающему выражению это выражение начинает говорить о сущности более высокого семантического уровня. Отсюда вытекает, что каждое слово и предложение бесконечно двусмысленны; в теории же Чёрча должен существовать бесконечный базисный сло¬варь. Ни в том, ни в другом случае нельзя сформулировать такую теорию истины, которая нам нужна.
Фреге ясно понимал, что при создании систематической теории нужно рассматривать истинностное значение каждого предложения как функцию семантических ролей его частей или аспектов — гораздо яснее, чем кто-либо до него, и яснее, чем многие после него. Чего Фреге не смог оценить, как показывает последний пример, так это тех дополнительных ограничений, в частности требования конечности словаря, которые вытекают из универсальной теории истины. Фреге развил семантику до того пункта, в котором данное требование стано¬вится понятным и, может быть, даже выполнимым, однако ему не пришло в голову сформулировать это требование.
Посмотрим более внимательно на операцию, позволяющую нам выявить скрытую структуру с помощью характеристики предиката «истинно». Начальные шаги можно проиллюстрировать на примере такого простого предложения, как «Джек и Джилл поднимаются на холм». При каких условиях это предложение истинно? Проблема за¬ключается в том, что в данном предложении присутствует повторяю¬щееся средство — конъюнкция. Ясно, что после слова «Джилл» мы можем до бесконечности добавлять фразы типа «и Мэри». Поэтому любое утверждение об условиях истинности этого предложения Должно иметь в виду бесконечность предложений, создаваемых тем же самым средством, и это требует истолкования. Для этого в теорию истины включается рекурсивная процедура, которая может исполь¬зоваться столько раз, сколько нужно. Эта процедура, как известно, за¬ключается в том, что сначала определяют истину для базисного и ко¬нечного набора простейших предложений, таких как «Джек поднима¬ется на холм» и «Джилл поднимается на холм», а затем условия ис-тинности предложения «Джек и Джилл поднимаются на холм» дела¬ют зависимыми от условий истинности двух простых предложений. Таким образом, как следствие теории истины мы получаем:
«Джек и Джилл поднимаются на холм» истинно тогда и только тог¬да. когда Джек поднимается на холм и Джилл поднимается на холм.
С левой стороны стоит предложение обыденного языка, структу¬ра которого ясна или неясна; с правой стороны от связки «тогда и только тогда, когда» находится предложение того же самого языка, однако той его части, которая специально выделена как обладающая способностью выявлять — благодаря повторному применению тех же самых средств — фундаментальную семантическую структуру. Если Для каждого предложения языка теория истины порождает такое очищенное от случайностей предложение, то части языка, используе- Мой в правой части, может быть придана каноническая запись. В са- м°м деле, подставим вместо некоторых слов символы и введем груп¬пировку с помощью скобок или эквивалентных средств, и тогда Фрагмент языка, используемый для формулировки условий истинно- ^ всех предложений, станет неотличим от того, что часто именуют формализованным или искусственным языком. Однако было бы оши¬бочным предполагать, что такое каноническое подразделение языка сУЩественно. Поскольку союз «и» в русском 8 языке может встречаться Ме ду предложениями, мы легко преобразуем предложение «Джек и Д*илл поднимаются на холм» в предложение «Джек поднимается на х°лм и Джилл поднимается на холм», а затем задаем условия истинно- ^ последнего с помощью правила: конъюнкция предложений истин- 113 тогда и только тогда, когда истинен каждый член конъюнкции. Но допустим, что союз «и» никогда не ставится между предложениями; его все-таки еще можно было бы признать в качестве пропозицио¬нальной связки и установить правило, что предложение, состоящее из конъюнктивного субъекта («Джек и Джилл») и предиката («поднима¬ются на холм») истинно тогда и только тогда, когда предложение, сос-тоящее из первой части субъекта и предиката, и предложение, состоя¬щее из второй части субъекта и предиката, оба истинны. Данное пра¬вило менее ясно и нуждается в дополнении другими правилами, что¬бы вполне заменить простое первоначальное правило. Однако суть дела остается прежней: каноническая запись представляет собой удоб¬ство, без которого можно обойтись. Оно полезно для выявления ло¬гической формы, но не является необходимым.
Точно так же было бы чрезвычайно легко истолковать отрицание, если бы все предложения, содержащие отрицание, мы могли бы пре¬образовать в предложения с тем же самым истинностным значением, но в которых отрицание всегда стоит перед предложением (как, на¬пример, «не случается так, что»). Однако даже если бы это было не¬возможно, отрицание все еще могло бы остаться пропозициональной связкой, если бы условия истинности предложения типа «Уголь не бел» формулировались со ссылкой на условия истинности предложения «Уголь бел» («Уголь не бел» истинно тогда и только тогда, когда «Уголь бел» не истинно).
Истоки онтологии выходят на поверхность только там, где теория обретает квантификационную структуру и объясняет истинностные зависимости с помощью систематического привязывания выражений к объектам. Поразительно, насколько ясно необходимость теории вы¬ражена в одной древней апории — в вопросе о том, каким образом можно доказать асимметрию субъекта и предиката. До тех пор, пока наше внимание направлено на отдельные простые предложения, мы можем недоумевать, почему при объяснении истины предикаты вклю¬чаются в онтологию в меньшей степени, чем сингулярные термины. Класс мудрых объектов (или свойство мудрости) раскрывается как то, что может соответствовать предикату «мудрый» в предложении «Сок- рат мудр», подобно тому как Сократ соответствует имени «Сократ». Как указано выше, для описания онтологии теория истины требует неконечного числа таких предложений. Однако, когда мы приходим к смешанной квантификации и предикатам любой степени сложности, картина изменяется. При сложной квантификационной структуре теория будет подбирать для выражений объекты. Но если используе¬мая логика является логикой первого порядка, то нет необходимости вводить сущности, соответствующие предикатам. Признание этого факта не устранит, конечно, вопроса о том, существуют ли такие ве¬щи, как универсалии или классы. Однако этот факт показывает, что
между сингулярными терминами и предикатами существует различие: многие элементы языка, включая переменные, кванторы и сингуляр¬ные термины, должны вводиться как референциальные; с предикатами же дело обстоит не так.
Далеко не всегда ясно, какова квантификационная структура предложений естественного языка. То, что кажется сингулярным тер¬мином, иногда превращается в нечто менее онтологическое, когда на¬чинают исследовать логические отношения данного предложения к другим предложениям. Теория же может требовать, чтобы логические свойства предложения были обусловлены его квантификационной структурой, внешне неочевидной. Здесь имеется известная иллюстра¬ция. Какова онтология такого предложения:
«Джек упал раньше, чем Джек разбил свою корону»?
Джек и его корона кажутся единственными кандидатами в сущ¬ности, которые должны существовать, если данное предложение ис¬тинно. И если вместо «раньше, чем» мы поставим «и», такой ответ может показаться нам удовлетворительным по изложенным выше ос¬нованиям: способом, пригодным для бесконечного количества сходных случаев, мы можем установить условия истинности всего предложения «Джек упал и Джек разбил свою корону» на основе истинностных значений составляющих его предложений и можем надеяться задать условия истинности этих предложений, ограничившись онтологией, которая включает в себя только Джека и его корону. Но предложение «Джек упал раньше, чем Джек разбил свою корону» нельзя истолко¬вать таким образом, поскольку «раньше, чем» не может рассматри-ваться как истинностно-функциональная семантическая связка. Для того чтобы данное предложение было истинным, нужно, чтобы оба составляющих его предложения были истинными, однако этого еще недостаточно для его истинности, так как перестановка компонентов сделает все предложение ложным.
Фреге показал, как справиться с этим случаем. Условия истинно¬сти предложения «Джек упал раньше, чем Джек разбил свою корону» Можно сформулировать следующим образом: это предложение истин¬но тогда и только тогда, когда существует момент времени t и суще¬ствует момент времени ?, такие, что Джек упал в момент t, Джек раз¬бил свою корону в момент tut предшествует t. Вот так мы вынуж¬дены принимать существование моментов времени, если считаем ис¬тинным такого рода предложение. А если принять во внимание холи- стский характер определения истины, то открытие скрытой онтологии в предложениях, содержащих выражение «раньше, чем», следует рас-пространить и на другие предложения: «Джек упал» истинно тогда и
только тогда, когда существует момент времени t, такой, что Джек упал в момент t.
Теперь рассмотрим более острый пример. Возьмем сначала пред¬ложение «Падение Джека причинно обусловило разбиение его коро¬ны». Здесь естественно принять «Падение Джека» и «разбиение его короны» в качестве сингулярных терминов, описывающих события, а «причинно обусловило» рассматривать как двуместный, или реляци¬онный, предикат. Но в таком случае каким будет семантическое от¬ношение между такими общими терминами, как «падение» из выра¬жения «Падение Джека», и таким глаголом, как «упал» из «Джек упал»? Как предложение «Падение Джека причинно обусловило раз-битие его короны» по условиям истинности отличается от предложе¬ния «Джек упал, что причинно обусловило то, что Джек разбил свою корону», в котором фраза «что причинно обусловило то, что» выгля¬дит как пропозициональная связка?
Корректная теория выражения «причинно обусловлено», о чем я говорил в других местах, параллельна теории Фреге для выражения «раньше, чем» . Я полагаю, тго предложение «Джек упал, что при¬чинно обусловило разбиение его короны» истинно тогда и только тог¬да, когда существуют события ей/ такие, что е есть падение Джека, / есть разбиение его короны и е причинно обусловило / Согласно это¬му предикат «падение», говорящий о событии, становится первичным, а контексты, содержащие глагол, — производными. Таким образом, предложение «Джек упал» истинно тогда и только тогда, когда суще¬ствует падение, в котором участвует Джек; «Джек прогуливается» ис-тинно тогда и только тогда, когда существует прогулка, в которой участвует Джек, и так далее. При таком анализе существительное ти¬па «Падение Джека» становится подлинным описанием, и оно описы¬вает некоторое падение, в котором участвует Джек.
Одно соображение, помогающее нам примириться с онтологией частных событий, заключается в том, что теперь мы можем отказаться от абстрактной онтологии моментов времени, которую только что приняли, так как события являются столь же подходящими членами отношения «раньше, чем», как и моменты времени. Другое соображе¬ние говорит о том, что признание онтологии событий помогает нам найти путь к построению жизнеспособной семантики для глаголов и глагольных модификаций. Если не признавать событий, то встает проблема объяснения логических взаимоотношений между такими, например, предложениями: «Джонс порезал себе щеку, когда брился бритвой в ванной в субботу», «Джонс порезал себе щеку в ванной» и «Джонс порезал себе щеку». Кажется, что здесь действует какое-то
повторяющееся средство, однако каким, с семантической точки зре¬ния, может быть это средство? Книги по логике об этом не говорят. Они рассматривают эти предложения как говорящие об отношениях с изменяющимся числом мест, которое зависит от числа глагольных модификаций. Однако, такой анализ приводит к неприемлемому вы¬воду, что существует бесконечный базисный словарь, и не способен объяснить очевидных отношений следования. Интерпретируя данные предложения как говорящие о событиях, мы получаем возможность разрешить эти проблемы. Тогда мы можем утверждать, что предложе¬ние «Джонс порезал себе щеку в ванной в субботу» истинно тогда и только тогда, когда существует событие пореза своей щеки Джонсом, м это событие имело место в ванной, и оно имело место в субботу. Теперь повторяющееся средство становится очевидным: это знакомое соединение конъюнкции с квантификацией, позволяющее нам опери¬ровать с выражением «Некто упал и разбил свою корону».
Это средство действует, но как мы видели, оно заставляет нас принимать некоторую онтологию — онтологию, включающую людей Для предложения «Некто упал и разбил свою корону» и (вдобавок) события для предложения «Джонс порезал себе щеку в ванной в суб¬боту». Несколько смешным кажется то обстоятельство, что в совре¬менной философии стало модным пытаться избежать онтологических проблем, рассматривая определенные фразы как наречия. Полагают, что мы можем избежать обращения к чувственно данному, если пред¬ложение типа «Гора кажется Смиту голубой» перепишем в виде < Гора выглядит голубо для Смита». Другая сходная идея состоит в Т0М, что мы можем обойтись без онтологии интенсиональных объек¬те, рассматривая предложения о пропозициональных установках как, по сути дела, конструкции с наречиями: предложение «Галилей ска- 3aji. что Земля вертится» тогда превращается в «Галилей говорил так- как-будто-Земля-вертится». Я думаю, мало шансов осуществить сис¬тематический семантический анализ таких конструкций, не впадая в °итологическую путаницу.
Имеется еще один, несколько иной путь, на котором теория ис- ^ны приводит к метафизическим следствиям. Приноравливаясь к Наличию в естественном языке указательных местоимений и указа¬нных элементов типа грамматических времен, теория истины вы- нУ*Дена истолковывать истинность как свойство произнесения, кото- № зависит (помимо всего прочего) от произносимого предложения, г°ворящего и момента времени. Альтернативным образом можно 6ы-
10 бы трактовать истину как отношение между говорящим, предло¬жением и моментом времени. Тогда произнесение «Я имею рост пять Футов» истинно, если осуществляется в некоторые периоды времени 113 жизни большинства людей, и истинно, если осуществляется в лю¬
бой период времени в течение значительного промежутка из жизни немногих людей. Предложение «Ваше склонение фиксировано» может быть истинным, если произносится говорящим в тот момент, когда он обращен лицом к западу, хотя оно не могло бы быть истинным, если бы он смотрел на север. Предложение «Хилари поднялся на Эверест* в течение долгого времени было ложным, а теперь навсегда будет ис¬тинным. Предложения без демонстративных элементов не могут за¬менить предложений с демонстративными элементами, однако если у нас есть теория истины, мы должны иметь возможность сформулиро¬вать, не используя демонстративных элементов, правило, говорящее о том, при каких условиях предложения с такими элементами будут ис¬тинны. Такое правило будет формулировать условия истинности предложений типа «Хилари поднялся на Эверест» только с помощью квантификации по произнесениям, говорящим и моментам времени или, быть может, по событиям.
Если при построении теории истины требуется явная ссылка на говорящих и окружающие условия, то из предположения, что общие особенности языка отображают объективные особенности мира, мы должны заключить, что подходящая метафизика на центральное место поставит идею человека (говорящего), локализованного в обыденном пространстве и времени.
Следует отметить, что «метод истины» в метафизике не устраня¬ет обращения к более стандартным, часто вовсе не лингвистическим аргументам и решениям. Возможности теории истины, например, в значительной мере зависят от используемых ею логических средств, а этого вопроса сама теория решить не может. Данный метод также не предполагает, как мы видели, что сверх логических истин мы должны еще принимать какие-то истины как условие взаимопонимания. Тео¬рия истины лишь описывает образцы истин среди предложений, не говоря нам о том, когда эти образцы оказываются непригодными. Так, например, я утверждаю, что очень большое количество наших обыч¬ных суждений о мире не может быть истинным, если не существует событий. Однако, теория истины, даже в предлагаемой мной форме, не могла бы сказать, какие именно события существуют. Если же, од¬нако, я прав относительно логической формы предложений об изме¬нениях, то без событий не существует широко распространенного ви¬да истинных предложений об изменениях. А если не существует ис¬тинных предложений об изменениях, то не существует и истинных предложений об объектах, которые изменяются. Метафизика неже¬лающего считать истинными такие предложения, как «Везувий извер¬гался в марте 1944 г.» или «Цезарь перешел Рубикон», теория истины не будет принуждать соглашаться с существованием событий и даже, быть может, людей или гор. Если же он согласен с тем, что многие из таких предложений истинны (какими бы они ни были), то ясно, что он должен признавать существование людей и вулканов, а если я прав, то и существование таких событий, как извержения и переходы.
Достоинство метода истины заключается не в том, что он решает такие вопросы раз и навсегда или решает их без метафизических раз¬мышлений. Но этот метод уточняет смысл возможных альтернатив и выдвигает универсальную идею последствий того или иного решения. Метафизика стремится к общности как к своей цели; метод истины выражает это стремление, требуя построения теории, затрагивающей все основания. Таким образом, хотя проблемы метафизики не реша¬ются и не заменяются другими проблемами, они становятся пробле¬мами всякой хорошей теории. Мы стремимся построить теорию, ко¬торая является простой и ясной, логический аппарат которой понятен и обоснован и которая объясняет, как функционирует наш язык. Что представляют собой факты функционирования языка, может оста¬ваться до некоторой степени спорным, поскольку разум различных носителей языка способен колебаться между простотой и ясностью. Я не сомневаюсь, что эти вопросы являются старыми вопросами мета¬физики, но в новом обличье. Однако этот новый их облик во многих Ношениях кажется привлекательным.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: