ВЕЩИ И ИХ МЕСТО В ТЕОРИЯХ

Время: 23-11-2012, 20:35 Просмотров: 920 Автор: antonin
    
Наши рассуждения о внешних вещах, само наше понятие вещи представляют Собой то концептуальное средство, которое помогает нам предвидеть! и контролировать возбуждение наших органов чувств в свете их пре^дущих реакций. В общем и целом, это возбуждение и есть все, что нам нужно.
Говоря об этом, я имею в виду также внешние вещи, а именно людей и их нервные окончания. Таким образом, то, что я говорю, применимо, в частности, и к тому, что я говорю, но это не приводит к скептицизму. Нет ничего более достоверного, чем существование внешних вещей, по крайней мере, некоторых из них: других людей, палок, камней. Однако остается фактом — фактом самой науки, — что наука есть не более, чем созданное нами концептуальное средство, служащее для связи одного сенсорного возбуждения с другим. Не су¬ществует внечувственных восприятий.
Теперь я хотел бы рассмотреть вопрос о том, как действует это связующее средство. Что значит принимать (assume) внешние объек¬ты? И как обстоит дело с абстрактными объектам и, например с чис¬лами? Каким образом объекты этих двух видов помогают нам осуще¬ствлять систематические связи между нашими чувственными возбуж¬дениями?
Принятие объектов является ментальным актом, а ментальные акты, как известно, трудно связать — труднее, чем все остальное. О мыслительных процессах мало что можно сказать, если не закрепить их словами, ибо то объективное, что мы можем получить, появляется только после слов. Слова сопровождают мысли о чем угодно, и лишь в той мере, в которой мысль выражена в слове, мы можем четко осоз¬нать ее.
Если теперь обратить наше внимание на слова, то вопрос о при¬нятии объектов становится вопросом о вербальном указании (referen¬ce) на объекты. Вопрос о том, в чем состоит принятие объектов, есть вопрос о том, в чем состоит указание на объекты.
Мы указываем на объекты, используя слова, которые усваиваем посредством более или менее далеких ассоциаций с возбуждениями
наших органов чувств. Такие ассоциации являются прямыми в тех случаях, когда слово усваивается остенсивно. Именно таким образом ребенок учится произносить слово «молоко» или соглашаться с ним при наличии молока, а также использовать данное слово, когда он хо¬чет молока.
В подобных случаях механизм относительно ясен и прост, как и все психологические явления такого типа. Это не что иное, как реак¬ция на стимул. Однако называть это объективной референцией было бы опрометчиво. Усвоение выражения «молоко» таким путем, посред¬ством прямой ассоциации с соответствующими стимулами, в сущно¬сти есть то же самое, что и усвоение предложений «Ветрено», «Хо¬лодно», «Дождливо» посредством прямой ассоциации с соответствую¬щими стимулами. Это мы сами в своей взрослой онтологической изощ¬ренности полагаем, что слово «молоко» относится к некоторому объ¬екту, к субстанции, и в то же время менее готовы выделить объект ре¬ференции предложений «Ветрено», «Холодно», «Дождливо». Нам нуж¬но рассмотреть именно это различие, если мы хотим получить удов¬летворительный анализ того, что можно считать объективной референ¬цией. Однако это различие не проявляется на первоначальной стадии обучения посредством остенсии. Слово «молоко» сначала лучше рас¬сматривать как некое предложение, подобное «Ветрено», «Холодно» и так далее, скажем, «Это есть молоко» . Оно состоит из одного слова.
Все приведенные выше примеры являются предложениями слу- чля (occasion sentences), истинными в одних ситуациях произнесения и ложными — в других. Мы вынуждены соглашаться с ними при на¬личии соответствующих стимулов. И в них пока еще нельзя найти каких-либо ссылок на объекты.
Рассмотрение предложений как фундаментальных элементов се¬мантики, а имен или других слов — как зависящих в своем значении от предложений, является плодотворной идеей, восходящей, по-види- м°му, к теории фикций Иеремии Бентама. Бентам заметил, что вы вполне адекватно можете объяснить какой-либо термин, если способ¬ны показать, каким образом все контексты, в которых вы предлагаете его испольосьать, можно перевести в ранее понятный язык. Как толь¬ко мы поняли это, философский анализ понятий или экспликация ТеРминов получают прочную основу. Предложения начинают рассмат¬риваться как первичные хранилища значения, а слова приобретают значения благодаря их использованию в предложениях.
Осознание предложений как чего-то первичного не только облег¬чает философский анализ, но и позволяет лучше понять, каким образом в действительности усваивается язык. Сначала мы усваиваем короткие предложения, затем получаем некоторые сведения о различных словах благодаря их использованию в этих предложениях и, наконец, на этой базе учимся понимать более длинные предложения, в которых встре¬чаются эти слова. В соответствии с этим процесс, ведущий от чувст¬венного возбуждения к объективной референции, должен рассматри¬ваться как берущий начало в обусловленности простого предложения случая стимулирующими событиями и постепенно продвигающийся к уровням, все более тождественным объективной референции. И нам нужно рассмотреть отличительные особенности этих уровней.
В той мере, в которой слово «молоко» можно рассматривать про¬сто как предложение случая, аналогичное предложению «Идет дождь», к нему ничего не добавляется, когда мы говорим, что это слово есть имя какой-то вещи. Фактически этим ничего дополнительного не вы¬сказывается. То же самое справедливо для слов «сахар», «вода», «лес» и даже для таких слов, как «Фидо» и «мама». Конечно, мы могли бы провозгласить, что существуют десигнаты этих слов, какие-то их двой-ники, для каждого свой; однако все это излишние пустяки, служащие только для придания почетных десигнатов выражениям, использование которых в качестве предложений случая остается без изменений.
Иначе обстоит дело с индивидуализирующими словами типа «стул» или «собака». От приведенных выше примеров они отличаются боль¬шей сложностью их усвоения. Для овладения любым из указанных слов требовалась лишь способность осуществить проверку на истин¬ность или ложность относительно некоторой области, рассматривае¬мой в данный момент. Для случаев с «Фидо» или «молоком» единст¬венный вопрос, который здесь встает, есть вопрос о том, какие види¬мые точки находятся на Фидо или на молоке, а какие — не находятся. С другой стороны, чтобы овладеть словами «собака» или «стул», во¬все не достаточно простой способности судить, находятся ли видимые точки на собаке или стуле; мы должны научиться также отличать оД" ну собаку или один стул от другой собаки или стула.
В отношении таких индивидуализирующих слов мысль об объек¬тивной референции представляется уже менее тривиальной и более существенной. Считается, что слово «собака» должно обозначать каж¬дую из многих вещей — каждую собаку, а слово «стул» — каждый стул. Здесь уже нет бесполезного одно-однозначного удвоения, отра- жения в каждом слове некоторого объекта, придуманного только ДЛ* этой единственной цели. Стульев и собак имеется бесконечное коли чество и по большей части они безымянны. «Фидо»-Фидо-принцип , как назвал его Райл, должен быть преодолен.
Однако это различие между ранее упомянутыми и индивидуали¬зирующими словами нельзя обнаружить до тех пор, пока у нас в ру¬ках нет дополнительного средства — предикации. Различие обнару¬живается лишь тогда, когда мы имеем возможность сравнить преди¬кацию «Фидо есть собака» с предикацией «Молоко является белым». Белизна молока сводится к тому простому факту, что когда вы ука¬зываете на молоко, вы одновременно указываете на белое. Бытие же Фидо в качестве собаки не сводится к тому простому факту, что ко¬гда вы указываете на Фидо, вы одновременно указываете на собаку: оно включает в себя нечто большее. Когда вы указываете на голову Фидо, вы указываете на собаку, но все-таки голову Фидо нельзя на¬звать собакой.
Вот таким тонким способом предикация создает различие между индивидуализирующими и другими терминами. Если отсутствует предикация, такие слова, как «собака» и «стул», не отличаются суще¬ственным образом от слов «молоко» и «Фидо». Все они являются простыми предложениями случая, которые бесстрастно констатируют наличие молока, Фидо, собаки, стула.
Таким образом, чувствуется, что референция должна появляться в тех случаях, когда мы предпринимаем предикацию индивидуализи¬рующих терминов, скажем, «Фидо есть собака». В этом случае слово «собака» можно охарактеризовать как общий термин, обозначающий каждую собаку, и вследствие этого, опять-таки благодаря предикации «Фидо есть собака», слово «Фидо» можно считать сингулярным тер¬мином, именующим одну собаку. Тогда в свете аналогии между «Мо¬локо является белым» и «Фидо есть собака» естественно рассматри- вать слово «молоко» тоже как некий сингулярный термин, именую¬щий нечто — пусть не тело, но вещество.
В своих работах «Слово и объект» и «Корни референции» я рас- суждал о том, каким образом мы усваиваем индивидуализирующие Термины, предикацию и другие важные элементы нашего языка. Я не **УДУ углубляться здесь в этот вопрос и хотел бы лишь напомнить эти важные элементы. Наряду с сингулярной предикацией типа «Молоко является белым» или «Фидо есть собака» нам нужна множественная пРедикация: «Собаки суть животные». Наряду с одноместными (mo-nadic) общими терминами, такими как «собака» и «животное», нам нУжны также двуместные термины, такие как «часть», «темнее», «вы- ц,е*. «ближе»; могут понадобиться трехместные и многоместные тер¬мины. Нам может потребоваться также предикация этих многомест¬ных терминов, хотя бы вместе с сингулярными терминами: «Мама выше, чем Фидо», «Фидо темнее молока». Нам нужны также истин¬ностные функции — «не», «и», «или», — с помощью которых строятся сложные предложения.
Следующий шаг вперед, столь же важный, как предикация, пред¬ставляет собой относительное предложение. Оно позволяет выделить то, что говорит предложение об объекте, и сформулировать это в виде сложного общего термина. То, что предложение «Монблан выше, чем Маттерхорн, но Маттерхорн круче» говорит о Маттерхорне, можно сформулировать в относительном предложении: «объект, который не столь высок, как Монблан, но круче него». Предицируя это Маттер¬хорну, мы приходим к исходном у предложению.
Грамматику относительного предложения можно упростить, пе¬реписав его с помощью оборота «такой, что»: «объект х такой, что Монблан выше, чем х, но х круче». Эта форма сохраняет порядок слов первоначального предложения. Символ «.г» представляет относи¬тельное местоимение, записанное математическим способом. Во избе¬жание двусмысленности мы можем изменять эту букву, когда одно относительное предложение включается в другое.
Относительное предложение ничего не дает в случае сингулярной предикации, ибо такая предикация возвращает нас к предложению первоначальной формы. Оно становится важным при множественной предикации. Без относительных предложений использование множе¬ственной предикации оказывается ограниченным вследствие нехватки общих терминов. Мы могли бы еще сказать: «Собаки суть животные» и даже: чМаленькие собаки суть забавные животные», однако только при наличии относительных предложений мы можем воспарить к та¬ким высотам, как, например, предложение: «Все, что удается спасти во время кораблекрушения, принадлежит государству». Оно превра¬щается в следующее выражение:
«Объекты х такие, что х спасен во время кораблекрушения, яв¬ляются объектами х такими, что х принадлежат государству».
В общем, там, где «1*х» и «Gx» представляют какие-либо предло¬жения, которые мы можем сформулировать об х, относительные пред¬ложения открывают путь к множественной предикации:
«Объекты х такие, что Fx являются объектами х такими, что Gx*-
Получив этот инструмент, мы обретаем возможность универсаль¬ной и экзистенциальной квантификации. Это становится очевидным» как только мы осознаем, что «(x) Fx» эквивалентно «(х) (если не Fx, то Fx* и, следовательно, эквивалентно:
«Объекты х такие, что не Fx являются объектами х такими, что Fx».
Выше я сказал, что референцию можно почувствовать в предика¬ции индивидуализирующих терминов. Однако лучше увидеть, как она постепенно появляется. Предложения «Фидо» и «молоко» уже в са¬мом начале усваиваются посредством ассоциации с наиболее яркими элементами явления. Обычно эта яркость обусловлена указанием. Уже здесь, в отборе наиболее заметных деталей, быть может, и совер¬шается первый шаг к возможному превращению в имена слов «Фидо» и «молоко». Такие предикации, как «Молоко является белым», еще больше усиливают эту атмосферу наличия объективной референции, обращая внимание на совпадение выделенных деталей. Так, появляет¬ся различие между предикацией «Молоко является белым» и «Когда приходит ночь, зажигаются лампы». Здесь слово «когда» представляет собой связку, похожую на истинностно-функциональные связки; бу¬дучи примененным к предложению случая, это слово порождает ус¬тойчивое предложение. «Молоко является белым» точно так же мож-но рассматривать как устойчивое предложение, состоящее из предло¬жений случая «молоко» и «белое». Однако оно говорит больше, чем «Когда имеется молоко, имеется и белое», оно утверждает: «Где име¬ется молоко, имеется и белое». Таким образом, осуществляется двой¬ная концентрация внимания на особом элементе ситуации, и в этом я Усматриваю усиление объективной референции.
Такие предикации, как «Молоко является белым», все-таки дают е1Де слишком мало оснований для приписывания объективной рефе¬ренции. Как уже было отмечено, мы вполне можем продолжать ис¬пользовать содержательные имена в качестве предложений случая и Не говорить об объектах. Конечная и зафиксированная онтология не является онтологией.
Предикация индивидуальных терминов, как в предложении «Фи- Д° есть собака», усиливает референцию двумя способами. Здесь силь- Нее подчеркнута концентрация на особом элементе явления, чем в предложении «Молоко является белым», так как от Фидо требуется Не только совпадать с выделенной частью мира, образующей собаку, Но и слиться с одним из ее конкретных проявлений. Как уже было Мечено, еще более важно то, что слово «собака» нарушает «Фидо»- ^Идо-принцип, ибо собаки большей частью безымянны.
Однако даже на этой стадии референциальный аппарат и его он- ^Догия остаются неопределенными. Индивидуация оказывается весь- ^ Неясной в течение сколько-нибудь заметного временного интерва¬ла. Возьмем, например, термин «собака». Мы могли бы опознать ка¬кую-то конкретную собаку в нескольких ее появлениях, если бы заме¬тили в ней какие-то отличительные особенности; бессловесное живот¬ное оставалось бы одним и тем же. Мы узнаем Фидо в его появлени¬ях, усваивая предложение случая «Фидо», точно так же, как мы узна¬ем молоко и сахар, усваивая слова «молоко» и «сахар». Даже при от¬сутствии отличительных признаков мы безошибочно будем связывать между собой краткие явления собаки как фазы одного и того же пса, пока сохраняем внимание. Однако после любого значительного пе¬риода наблюдений вопрос о тождестве собак без отличительных осо¬бенностей просто не встает — даже на первоначальной стадий усвое¬ния языка. Он вряд ли имеет смысл до тех пор, пока мы в состоянии утверждать, Что если какая-либо собака ведет себя определенным об¬разом, то при обычных условиях та же самая собака будет вести себя подобным образом. Такие общие рассуждения о долговременной при¬чинности оказываются возможными только с появлением квантифи¬кации или ее эквивалента — относительных предложений во множе¬ственной предикации. Во временном измерении индивидуация зави¬сит от относительных предложений и только с полной индивидуацией референция оказывается вполне возможной.
Если у нас есть относительные предложения, то получает реали¬зацию объективная референция. Источником референции в относи¬тельном предложении являются относительные местоимения «тот» или «который» вместе с их повторениями в форме «это», «он», «ее» и т. п. Упорядоченные символической логикой, эти местоимения приво¬дят к связанным переменным квантификации. Область переменных, как было сказано, охватывает все объекты, любые объекты могут вы¬ступать в качестве значений переменных. Принять объекты некоторо¬го вида — значит рассматривать их как значения наших переменных.
II
В таком случае какие же объекты мы считаем нужным прини¬мать? В первую очередь — тела. Возникновение референции обеспе¬чивается предложениями случая «собака» или «животное», которые имеют статус общих терминов, обозначающих тела, и предложениями случая «Фидо» или «мама» со статусом сингулярных терминов, обо¬значающих тела.
Если принять во внимание социальный характер остенсивных процедур, то покажется вполне естественным, что некоторые предло¬жения случая, усваиваемые остенсивно, предполагают наличие тел. Ребенок усваивает предложение случая с помощью матери, причем мать и ребенок смотрят на ситуацию со своих точек зрения, замечая в ней черты, невходящие в навязываемое представление. В детстве мать усвоила это предложение в столь же расплывчатых обстоятельствах. Таким образом, данное предложение должно быть достаточно гибким, чтобы использоваться независимо от конкретной точки зрения. По¬этому особенности некоторого тела во всех его визуальных проявле¬ниях естественно подводятся под единичное предложение случая и, в конечном итоге, — под единичное обозначение.
Мы уже видели, каким образом реификации молока, древесины и Других веществ могла бы происходить аналогично реификации тел. Тела являются нашими парадигмальными объектами, однако аналогия с ними охватывает и вещества. Грамматическая аналогия между об¬щими и сингулярными терминами побуждает нас трактовать общий термин как обозначающий единичный объект, поэтому мы склонны утверждать существование области объектов, обозначаемых общими терминами, — области свойств или множеств. Рассматривая глаголы и предложения тоже как что-то именующие, мы в результате всего это¬го получаем весьма расплывчатую и хаотичную онтологию.
Онтология здравого смысла является неопределенной и хаотич¬ной в двух отношениях. Она включает в себя множество подразуме¬ваемых объектов, которые определены неясно или неадекватно. Одна¬ко еще более важно то, что она не имеет определенной сферы: в об¬щем мы не можем даже сказать, какие из этих неопределенных вещей включены в нее, какие вещи принимаются нами. Следует ли рассмат¬ривать грамматику как отвечающую на этот вопрос? Требует ли каж¬дое имя существительное некоторого множества денотатов? Конечно нет, субстантивация глаголов часто является не более чем стилисти¬ческим приемом. Но можем ли мы установить границу?
Вопрос ошибочен: здесь нет никакой границы. Наличие тел при¬нимается; именно они прежде всего и главным образом являются ве¬щами. Сверх этого имеется последовательность все более отдаленных аналогий. Разнообразные выражения используются способами, более или менее параллельными способам употребления терминов для обо¬значения тел, и более или менее утверждается существование соответ¬ствующих объектов pari passu . Однако не возникает мысли устано¬вить онтологический предел указанного параллелизма.
Я не хочу сказать, что обыденный язык порочен и несет в себе Неряшливую мысль. Мы должны принять эту неопределенность как Факт и понять, что в обыденном языке не содержится четкой онтоло-
Мысль о существовании границы между бытием и небытием яв¬ляется философской идеей, идеей технической науки в широком смысле слова. Ученые ц философы заняты поисками всеохватываю¬щей системы мира, которая гораздо более жестко и определенно ори¬ентирована на референцию, чем обыденный язык. Интерес к онтоло¬гии не означает коррекции обыденного мышления и практики, он ле¬жит вне повседневной культуры, хотя и вырастает из нее.
При желании мы можем провести онтологические пограничные линии. Можно упорядочить систему наших обозначений, допустив в нее только общие и сингулярные термины, сингулярную и множест¬венную предикацию, истинностные функции и аппарат относительных предложений. Эквивалентно, хотя и более искусственно, вместо мно¬жественной предикации и относительных предложений принять кван¬тификацию. Тогда мы можем сказать, что принимаемые объекты яв-ляются значениями переменных или местоимений. При таком упоря¬дочении разнообразные фразеологические обороты обыденного языка, как будто бы вводящие новые виды объектов, исчезают. Новые онти- ческие обязательства могут возникать в других случаях. Имеется про¬странство выбора и можно сделать выбор в пользу простоты общей системы мира.
Несомненно, требуется гораздо больше объектов, чем только тела и вещества. Нам нужны все виды отдельных частей и порций ве¬ществ. И если здесь нет никаких ограничений, то мы естественно приходим к допущению в качестве некоторого объекта любой части пространства-времени, пусть она даже оказывается непостоянной и гетерогенной. В этом и состоит обобщение примитивной и плохо оп-ределенной категории тел, к которым я отношу физические объекты.
Вещества распадаются на части, подобные физическим объектам. Молоко, древесина или сахар являются прерывными четырехмерными физическими объектами, охватывающими все молоко, древесина или сахар мира.
Основания рассматривать физические объекты в пространственно временных отношениях и трактовать время по аналогии с пространст¬вом хорошо известны и неоднократно отмечались . Оставим их в стороне и обратимся к критике концепции четырехмерности, ибо это гораздо более интересно. Отчасти эта критика обусловлена очевидным недоразумением — представлением о том, что время остановлено, из¬менение отсутствует и все навеки замерло в четвертом измерении. Это представление чрезмерно нервных людей, переоценивающих власть мира. Даже будучи четвертым измерением, время все-таки ос¬тается временем, а различия, возникающие по линии четвертого из¬мерения, остаются изменениями. Только рассмотрение их становится более простым и плодотворным.
Критика опирается также на известное учение о том, что не все утверждения о будущем сегодня обладают истинностными значения¬ми, ибо некоторые из них так и остаются причинно недетерминиро¬ванными. Однако детерминизм здесь совершенно не при чем. Вопрос об истинах будущего решается соглашением об употреблении слов и носит столь же схоластический характер, как и тавтологический фа¬тализм Дорис Дэй «Che sara sara» .
Другой вопрос, который столь же ошибочно связывают с детер минизмом, есть вопрос о свободе воли. Вслед за Спинозой, Юмом и многими другими я считаю некоторое действие свободным, если мо¬тивы или побуждения действующего агента являются звеном его кау¬зальной цепи. Причем сами эти мотивы и побуждения могут быть строго де терминированы.
Идеал чистого разума для меня состоит в том, чтобы трактовать Детерминизм так широко, как это позволяет квантовая механика. Од нако попытки его строгой формулировки сталкиваются с хорошо из¬вестными трудностями. Когда о некотором событии мы говорим, что оно детерминировано одним из существующих сейчас событий, то Должны ли мы при этом считать, что имеется общее условное утвер¬ждение, истинное, хотя, быть может, и неизвестное нам, антецедент которого представлен настоящим событием, а консеквент — обсуж Даемым будущим событием? Без некоторых значительных ограниче ний такой детерминизм довольно быстро выхолащивается в «Che sara sara» и способен служить лишь темой шутливых песен. Тем не менее, при всей своей неопределенности идея детерминизма сохраняет свое значение как идеал разума. Она важна как общее предписание для поиска механизмов взаимодействия.
Однако все это было лишь побочными философскими разговора¬ми. Вернемся к нашим баранам - по-новому обобщенным физиче¬ским объектам. Одно из преимуществ такого обобщения состоит в Рассмотрении событий в качестве объектов. Действие или взаимодеи ствие можно отождествить с физическими объектами, представляю¬щими собой временные аспекты агента или агентов действия. 1акое истолкование событий вызывало то опасение, что оно неспособно раз личить двух действий, которые осуществляются одновременно, на¬пример, человек идет и одновременно жует резинку. Я полагаю, одна¬ко, что все требуемые различения могут быть осуществлены еще на Уровне общих терминов. Не всякий идущий жует резинку и не; -
кий жующий идет, хотя случается, что эти два одновременно О некотором действии что-то можно сказать ходьбе „ неч^о иное о нем можно сказать как о жевании резинки, хо¬тя все это одно и то же событие, у которого имеются, так сказать, особенности движения ног, с одной стороны, и особенности движения челюстей — с другой.
Основания для указанной трактовки событий дает логика наречий Дэвидсона , который, к моему удовольствию, показал, что квантифи¬кация по событиям дает наилучший путь построения конструкций с наречиями.
Наше широкое понятие физического объекта выявляет важные стороны тождества. Некоторые философы указывали на путаницу, возникающую при обсуждении персонального тождества в случаях раздвоения личности или в фантазиях относительно переселения душ или пересадки мочга. Это не вопросы о природе тождества, а скорее вопросы о том, как лучше сформулировать термин «личность». Опять- таки существует избитый пример с судном Тезея, в котором одна дос¬ка заменяется другой до тех пор, пока в нем не остается ни одной первоначальной доски. Вопрос о том, должны ли мы считать его тем же самым судном, относится не к словам «тем же самым», а к слову «судно»: как мы находим объект для этого термина в потоке времени?
Любой непротиворечивый общий термин обладает собственным принципом индивидуации, собственным критерием тождества его де¬нотатов. Этот принцип часто является неопределенным, как и прин¬цип индивидуации личностей в научной фантастике. Соответственно и термин столь же неопределен, как его принцип индивидуации.
Бблыпая часть наших общих терминов обретает индивидов бла¬годаря непрерывности рассмотрений, поскольку непрерывность близ¬ка каузальным связям. Но даже эффективные термины, опирающиеся на непрерывность, часто разветвляются в своей индивидуации, как судно Тезея, с одной стороны, и его постепенно исчезающая первона¬чальная субстанция — с другой. Непрерывность сохраняется в обоих направлениях.
Все это должно быть ясно и без помощи нашего широкого поня¬тия физического объекта, однако это понятие доводит дело до конца. Оно показывает, насколько бессмысленно, изолируясь от контекста, спрашивать, являются ли некоторый вчерашний и некоторый сего¬дняшний образы образами одной и той же вещи. Они могут быть или могут не быть образами одного и того же тела, однако они безусловно являются образами одной и той же вещи, одного и того же физиче-ского объекта, ибо содержание любой части пространства-времени, сколь бы разбросанной в пространстве и времени она ни была, счита-
ется физическим объектом.
Президент, или президентство Соединенных Штатов, является одним из таких физических объектов, хотя и не телом. Это простран¬ственно прерывный объект, составленный из временных отрезков, каж¬дый из которых является временным периодом некоторого тела — ка¬кого-то человека. Вещь в целом начинается во времени в 1789 г., ко¬гда пост занял Джордж Вашингтон, а завершит она свое существова¬ние только с последним президентством, т. е. по крайней мере два столетия спустя. Другим, в чем-то похожим физическим объектом, является Далай-лама, существование которого опирается на миф о последовательных реинкарнациях. Однако миф необязателен.
Тело представляет собой физический объект особого рода — объ¬ект, который выглядит непрерывным и плотным в пространстве, четко выделяется на фоне своего окружения и сохраняет индивидуальность во времени благодаря непрерывности изменений места, формы и цве¬та Эти критерии достаточно расплывчаты, особенно с точки зрения молекулярной теории, которая говорит нам, что границы твердого те¬ла неопределенны и его непрерывность лишь кажущаяся.
Обобщение от тела к физическому объекту естественно следует, пак мы видели, за конкретизацией отдельных частей вещества. Столь же естественно оно соответствует молекулярной теории: если даже Т0ердое тело не имеет четких границ, то почему мы должны здесь ос¬танавливаться?
Нам не удалось бы обосновать существование с помощью неоп¬ределенных понятий тела и вещества, если бы тела и вещества исчер¬пывали всю нашу онтологию. Более конкретные индивиды, такие как *собака» или «стол», подобно «телу», продолжают сохранять неопре¬деленность своих микрофизических границ и неопределенность об¬ласти самих все более отдаленных денотатов. Однако эта неопреде¬ленность относится лишь к классификации, а не к существованию.
Се варианты считаются физическими объектами. Физические объек- 1111 в этом родовом смысле образуют довольно богатый универсум, °^нако требуется нечто большее — нужны числа. Измерение полезно
кулинарии и коммерции, но с течением времени оно возвышается До более благородной цели - до формулировки количественных за- °нов. Существуют фундаментальные научные теории, которые и яв- ^тся источниками реальных чисел. Диагонали требуют иррацио- ^льных чисел, окружности — трансцендентных. Мы не можем обой- Сь одними константами, нам нужна квантификация по числам. Рннятие чисел в качестве значений переменных означает их мате- нИализацию и признание цифр их именами. Этого требует общность количественных законов.
Измерения иногда рассматривали как приписывание чисел, де¬вять миль, девять галлонов. Мы будем следовать Карнапу 8 и строить каждую измерительную шкалу как многоместный общий термин, свя¬зывающий физические объекты с чистыми числами. Таким образом, «галлон ху» означает, что жидкость или сыпучий физический объект х равен у галлонов, а выражение «миля хуг» означает, что физические объекты х и у находятся на расстоянии z миль друг от друга. В таком случае чистые числа, по-видимому, принадлежат к нашей онтологии.
Классы также включаются в онтологию, так как, подсчитывая вещи, мы измеряем классы. Если статистическое обобщение, относя¬щееся к некоторой популяции, содержит квантификацию по числам людей, оно должно также включать в себя квантификацию по классам, членами которых являются люди. Квантификация по классам присут¬ствует и в других столь же неприметных случаях, о чем свидетельст¬вует известное определение Фреге понятия «предок» с помощью по¬нятия «родители»: предками некоторого человека являются члены каж¬дого класса, содержащего этого человека и родителей своих членов.
Иногда в естествознании мы явным образом интересуемся клас¬сами, а именно в таксономии. Мы читаем, например, что существует свыше четверти миллиона видов жуков. Здесь, очевидно, мы имеем дело с четвертьмиллионными классами и прежде всего и главным об¬разом, — с классом всех таких классов. Однако, мы можем немного сэкономить. Вместо того чтобы в этом контексте говорить о видах, мы можем употреблять двуместный общий термин, применимый к жу¬кам, — «несовпадающий по виду». Утверждение о том, что существует свыше четверти миллиона видов жуков, эквивалентно утверждению о том, что существует класс, состоящий из свыше четверти миллиона' жуков, ни одна пара из которых не совпадает по виду. Последнее ут¬верждение передает нужную информацию и все еще требует материа¬лизации обширного класса, однако это класс жуков, а не класс клас¬сов жуков.
Такой способ устранения класса классов применим далеко не всегда. Здесь его можно использовать благодаря тому, что виды вза¬имно несовместимы.
Следует отметить чисто вспомогательную роль классов во всех трех примерах. При подсчете вещей нас больше интересуют считае¬мые вещи, чем их классы. В примере с генеалогией мы имеем дело с людьми, их родителями и предками; классы появляются лишь при переходе от одних к другим. Большой и даже чрезмерный простор классы получают в примере с жуками. Но даже здесь, когда говорят, что существует столь большое количество видов, интересуются в пер¬вую очередь жуками, а не классами. Данное утверждение говорит нам о том, что жуки в высшей степени разборчивы при спаривании. Оно пе¬редает именно эту информацию, но делает это более точно, и ссылка на классы как раз способствует большей точности. Наши интересы огра¬ничиваются физическими объектами, и апелляция к классам выполняет лишь инструментальную роль. Я рассматриваю математику в ее от¬ношении к естественным наукам именно с этой точки зрения. Тем не менее, рассматривать классы, числа и тому подобное с инструмен¬тальной точки зрения вовсе не значит отрицать возможность их объ¬ективации, нужно лишь объяснить, почему?
III
Итак, в дополнение к физическим объектам мы принимаем также абстрактные объекты. Чтобы лучше понять, как это происходит, рас¬смотрим простой пример с натуральными числами. Условия, которые нам нужно наложить на них, просты и немногочисленны: мы прини¬маем некоторый объект в качестве первого числа и некоторый опера¬тор, применение которого к какому-нибудь числу порождает единст¬венное новое число. Короче говоря, нам нужна некая прогрессия, ибо нобая прогрессия опирается на эти основания. Важнейшее примене¬ние натуральных чисел заключается в применении их к измерению классов — в утверждении, что класс имеет п элементов. Доказано, что Другие важные применения чисел сводимы к данному. Однако этой Цели будет служить любая прогрессия, ибо сказать, что некий класс имеет п элементов, есть то же самое, что сказать, что его элементы находятся в соответствии с членами прогрессии до п, не уточняя при этом, какая прогрессия имеется в виду.
Существует множество способов определения конкретных после-довательностей классов. Когда нам нужны натуральные числа, мы можем просто взять члены одной из таких последовательностей - т°й, которая покажется нам наиболее удобной. В свою очередь, на ба¬зе натуральных чисел хорошо известными способами можно с помо¬щью классов определить рациональные и иррациональные числа. При одном из таких построений они оказываются просто определенными кассами натуральных чисел. Поэтому когда нам требуются рацио¬нальные или иррациональные числа, мы можем взять подходящие подклассы какой-либо последовательности классов. У нас никогда не возникает необходимости говорить о числах, хотя в практике удобно пользоваться числовым жаргоном.
Таким образом, числа можно выбросить за борт, сохранив их ЛиШь как манеру речи. У нас остаются лишь физические объекты и ^ассы. Причем не только классы физических объектов, но классы Бассов и так далее. Некоторые из этих высших уровней нужны для выполнения функций чисел и других средств прикладной математики, поэтому приходится принимать всю иерархию, чтобы избежать до¬полнительных сложностей.
Но что же такое классы? Рассмотрим самый нижний уровень - классы физических объектов. Каждое относительное предложение или другой общий термин детерминирует некоторый класс — класс тех физических объектов, приписывание которым данного термина явля¬ется истинным. Два термина детерминируют один и тот же класс фи¬зических объектов в том случае, если их приписывание истинно для одних и тех же физических объектов. Однако не впадая в противоре¬чие со всем сказанным, мы могли бы систематически реконструиро¬вать каждый класс как его дополнение, компенсировав это переинтер- претацией двуместного общего термина «быть членом чего-то» таким образом, чтобы он стал означать «не быть членом чего-то». От этого ничего бы не изменилось.
Здесь мы можем увидеть глубокое различие между абстрактными и конкретными объектами По-видимому, физический объект во мно¬гих случаях и в значительной степени можно фиксировать посредст¬вом указания. Но я убежден, что это различие иллюзорно.
В качестве примера вновь рассмотрим мое расширенное понятие физического объекта как материального содержания любой простран¬ственно-временной области. Это было интуитивным объяснением, не предполагавшим материализации самого пространства-времени. Одна¬ко мы вполне могли бы материализовать эти участки пространства- времени и рассматривать их вместо физических объектов или же про¬сто назвать их физическими объектами. Все, что можно было сказать в рамках прежней позиции, оказывается возможным перевести на язык новой точки зрения без последствий для структуры научной теории или ее связей с наблюдением. Во всех случая, когда предика¬ция ЧТО мы мечемся в поисках какой-то твердой поч- ^ Опираясь на свой собственный язык, мы спокойно пользуемся им, СП- хорошо: слово «кролик» обозначает кроликов и нет смысла РеА^иИВаТЬ' *^вляются ли кролики в этом смысле “кроликами”?*• еференция становится непонятной в том случае, когда мы начинаем мышлять об отображении нашего языка в самое себя или занима- мся переводом.
^^С)труктура определяется теорией, а не выбором ее объектов. Этот ^ пятьдесят лет тому назад обосновал Ф. Рамсей, рассуждая с е^Ых "^нцнй. К этой теме неоднократно обращался Б. Рассел в сво- Работе «Анализ материи», хотя и обсуждал ее в несколько рас- ^ Ывчатой манере. Однако и Рамсей, и Рассел говорили только о том,
о они называли теоретическими объектами, противопоставляя их аолюдаемым объектам.
Я расширяю это учение на все объекты, ибо все объекты я счи- те°ретическими. Это есть следствие серьезного отношения к идее, х°Дящей к Бентаму, а именно идее семантической первичности ирЗДложений. Именно предложения случая, а не термины следует
ектГ-Те^Г-ТжеР^лЦИЮ “ С™МУЛ ДаЖС наши изначальные объ- лее заметно кг.™* яются теоретическими. Это становится наибо-
мы пело г тем МЫ ИЩдМ ИХ ИНДИВИДуацию во времени. Имеем ли ГУШМ СаМЫМ ЯбЛ°К0М В следУющий момент времени или с
сети г„' ЖИМ "а ПepBOe• устанавливается с помощью вывода из нрнайл 631 ^отоРые мы постепенно усвоили в процессе овладения ненаблюдаемой суперструктурой нашего языка.
Отчетом о наблюдениях, на которые опирается наука, являются редложения случая. Продуктом науки также являются предложения, оторые, как мы надеемся, содержат истину о природе. Объекты, или значения переменных, служат лишь указателями в пути, и мы можем заменять или отбрасывать их, как нам будет угодно, пока сохраняется структура связи предложений. Научная система, онтология и все ос¬тальное представляют собой созданное нами концептуальное средство, связывающее один чувственный стимул с другим. Я еще раз повто¬ряю то, с чего начал.
Но в самом начале статьи я также высказал свою непоколебимую уверенность в существовании внешних вещей — людей, нервных окончаний, палок, камней. Я вновь это утверждаю. Я также верю, хо¬тя и менее твердо, в существование атомов, электронов и классов. Но как же теперь весь этот здравый реализм можно совместить с той су- Хо картиной, которую я только что изобразил? Ответ дает натура¬лизм осознание того факта, что сама наука, а не первая философия решает, какая реальность должна быть выделена и описана, со емантические рассуждения, которые кажутся несовместимыми всем этим, связаны не с оценкой реальности, а с анализом метода и гииДеТСЛЬСТВ ^НИ относятся не к онтологии, а к методологии онтоло- Что и’ таким образом, к эпистемологии. Эти рассуждения показали, кла Я ^е^СТВительно мог бы отказаться от моих внешних вешей и обыСчСОВ И °^Ратить ФУНКЦИИ замещения к чему-то странному и не- тельсп^П НС затРагивая ПРИ этом никаких подтверждающих свиде- чьей-то ДНаК° Все о реальности должны вытекать из
теории мира, в противном случае они будут противоречивыми. непости*1 МетодолоП1ческие соображения о функциях замещения и тер он ЖИМости РеФеренции также носят натуралистический харак- еше ит»11 Не ®ходят в философию, предшествующую науке. Речь все ки (Ризическом мире, представленном в терминах общей нау-
всем J0*^10 с небольшими вариациями мы все принимаем. Наряду с0 лр ™М сУществУ*от наши чувственные рецепторы, близкие и уДа' е Тела, воздействующие на эти рецепторы. Эпистемология или мм Z° ЛИЗК0е к не^ для меня означает учение о том, каким образом ЖИвотные ~ могли изобрести науку, дающую схематичное ставление внешних воздействий на нервные окончания. Именно
это учение открывает, что видоизменения нашей онтологии посредст¬вом функций замещения столь же хорошо могли бы соответствовать чувственным импульсам. Признание этого обстоятельства не означает отказа от онтологии, в терминах которой осуществляется познание.
Мы можем отказаться от нее. Мы свободны изменять ее, не раз¬рушая никаких свидетельств. Если мы делаем это, то данное эписте¬мологическое замечание само испытывает соответствующую переин- терпретацию. Нервные окончания и другие вещи позволяют осущест¬вить подходящие замещения, опять-таки не затрагивая никаких сви¬детельств. Но было бы ошибочным предполагать, что нам все это без¬различно и что все альтернативные онтологии мы можем признать истинными, а все рассматриваемые миры реальными. В таком случае мы спутали бы истину с подтверждением. Истина имманентна, и нет ничего более высокого. Мы же вынуждены рассуждать в рамках той иной теории.
Трансцендентальное рассуждение или то, что претендует на зва¬ние первой философии, стремится получить статус имманентной эпи¬стемологии в том смысле, который я придал этому понятию. Исчезает тРансцендентальный вопрос о реальности внешнего мира — вопрос о изучает ли и в какой мере наша наука вещь в себе.
Наша научная теория может оказаться ошибочной в известном смысле вследствие неудачи предсказанных наблюдений. Но если не- ВеДомо для себя мы случайно нашли теорию, согласующуюся с каж- возможным наблюдением — как прошлым, так и будущим? В ка¬ком смысле тогда можно было бы говорить, что мир отличается от то- Го’ что утверждает теория? Очевидно, ни в каком, даже если бы нам Удалось уточнить выражение «каждое возможное наблюдение». Наша ^иверсальная научная теория требует от мира лншь одного: он дол- *ен иметь такую структуру, которая обеспечивала бы те последова- Тельности стимулов, которых ожидает наша теория. Более конкретные ^Р^вання бессодержательны, как показывает свобода в выборе Функций замещения.
Радикальный скептицизм возникает из путаницы того вида, кото¬рый я упомянул, однако сам он не является противоречивым. Наука Уязвима со стороны иллюзий типа кажущегося излома палки, опу- Ще"Н0Й в воду, и тому подобных, поэтому когда скептик отказывается ^ науки, в этом можно видеть лишь чрезмерно острую реакцию. Тем Ие Менее, опыт способен оказаться таким, что оправдает его сомнения ^осительно внешних объектов. Наши успехи в предсказании наблю- Дений могут внезапно прекратиться, и одновременно окажутся успеш- Нь,Ми предсказания, опирающиеся на мечты и грезы. В этом случае 1г,олне разумно было бы усомниться в нашей теории природы. Одна- *0 наши сомнения все-таки были бы имманентными и носили науч¬ный характер.
Моя позиция по отношению к рациональной реконструкции мира из чувственных данных столь же натуралистична. Я не считаю этот замысел противоречивым, хотя его мотивы в некоторых случаях весьма туманны. Как мне представляется, эта концепция постулирует область сущностей, непосредственно связанных с возбуждениями ор¬ганов чувств, а затем — иногда с помощью вспомогательных сущно¬стей теории множеств — приступает к построению посредством кон¬текстуальных определений некоторого языка, адекватного для естест¬венных наук. Идея такого построения выглядит весьма привлекатель¬но, поскольку она ставит научное рассуждение в гораздо более явную и систематическую связь с контролирующими его наблюдениями. Увы, я убежден, что это, к сожалению, невозможно.
Другим понятием, которое я рискнул бы вытащить из омута трансцендентального, является понятие реальной действительности. Это понятие оказывается важным в связи с моей концепцией о неоп¬ределенности перевода. Я утверждал, что два различных перевода мо¬гут соответствовать всем возможностям поведения и, таким образом, не существует реальности, относительно которой тот или иной пере¬вод можно признать верным. Подразумеваемое понятие реальности не является трансцендентальным или даже эпистемологическим, оно не связано с вопросом о наглядных свидетельствах. Это понятие отно¬сится к онтологии, к вопросу о реальности и должно истолковываться натуралистически в рамках нашей научной теории мира. Предполо¬жим, к примеру, что мы приняли физику элементарных частиц и ус¬тановили совокупности или базисные состояния и отношения, в кото¬рых они могут находиться. Когда я утверждаю, что не существует объективной реальности, говоря, скажем, о двух конкурирующих пе¬реводах, то я имею при этом в виду, что оба перевода совместимы со всеми распределениями состояний и отношений элементарных частиц. Иными словами, они физически эквивалентны. Вряд ли стоит гово¬рить о том, что у нас отсутствует способность выделять какие-то рас¬пределения микрофизических состояний и отношений. Я имею в виду физические условия, а не эмпирические критерии.
Именно в этом смысле я утверждаю, что не существует сущности, заставляющей нас интерпретировать любую человеческую онтологию так или, благодаря функциям замещения, иначе. Ничто человеческое, так сказать, не исключается. Мы можем изменить нашу собственную онтологию, сохранив все свидетельства, но при этом мы переходим от наших элементарных частиц к каким-то их заместителям и благодаря этому переинтерпретируем стандарты того, что считать сущностью Подобно гравитации и электрическому заряду факту ал ьность есть внутреннее дело нашей теории природы.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: