ПОЧЕМУ ЯЗЫК ВАЖЕН ДЛЯ ФИЛОСОФИИ?

Время: 23-11-2012, 20:29 Просмотров: 935 Автор: antonin
    
Все философы, участвующие в дискуссии по этой проблеме в наше время, ответили бы на поставленный вопрос по-разному. Дейст¬вительно, существует множество причин, почему язык являлся пред¬метом изучения для философии, и, несомненно, эти причины были различны в разные периоды развития философии. Иногда интерес к языку поглощал философов до такой степени, что собственно глубо¬кие философские проблемы затрагивались лишь поверхностно. В дру¬гие периоды неспособность осмыслить проблему языка, возможно, наносила ущерб исследованиям. Нет сомнений, однако, что язык яв¬лялся предметом анализа многих философов. Я выбрал несколько тем в духе определенной традиции, в пределах которой я свободен в их анализе. Даже в этом случае существует прекрасная палитра традици¬онных Великих Проблем: истина, реальность, существование, логика, знание, необходимость, мечты, идеи. Другой выбор в пределах все той же традиции может предоставить анализ проблем Бога, свободы, мо¬рали, индукции, интенции. Выбор же несколько иной системы втяги¬вает в разнообразнейшие философско-лингвистические размышления
об обществе, истории, сознании, деятельности и человеке
Помимо второстепенных, как я назвал их в начале работы, при¬чин того, почему язык постоянно являлся предметом изучения для философов, нет нужды в каком-либо истинном и интересном общем ответе на мой вопрос. Й в самом деле, я уверен, что нн один такой ответ не является справедливым для всей сферы западного философ¬ствования от Платона до наших дней. Нет нужды в общем ответе да¬же на вопрос о том, , почему язык является предметом изучения для современной философии. Если бы и существовал истинный и общий ответ, мы ие достигли бы немедленного согласия. Поэтому я пригла¬шаю каждого читателя размышлять об этом так, как он хочет, анали¬зируя используемые мною примеры и привлекая философов, которых он читал. В этой главе у меня есть возможность присоединиться к дискуссии.
Пора приступить к общему обзору наших примеров. Они состав¬ляют три группы: период расцвета внимания к идеям, период расцве¬та внимания к значениям, период расцвета внимания к предложени¬ям. Исследование взаимосвязей между этими группами поможет по-
1 Hacking I. Why Does Language Matter to Philosophy? О Cambridge Univ. Press, 1975, pp. 157-187. Перевод выполнен О. А. Назаровой. Дан¬ная статья является 13-й главой книги И. Хакинга с тем же названием, поэтому по тексту автор ссылается на эту книгу. — Прим. ред.
нять, почему язык является предметом изучения для философов. Взаи¬мосвязи, которые я хочу описать, сложны, но мои выводы будут про¬стыми, даже банальными. Их можно представить в забавном виде, но начать лучше со строгого обзора. Такой обзор послужит указателем среди случайных отклонений в последующем анализе,, а также поможет избежать любых иллюзий по поводу его интеллектуальной глубины.
Какова же связь между периодом, для которого типичны Локк и Беркли, и периодом, представленным Фейерабендом и Дэвидсоном? С одной стороны, мы имеем законченный объект, а именно философст¬вование XVII века, которое я называю периодом расцвета внимания к идеям. Мы можем расходиться во мнении относительно его описания, но мы знаем, что он собой представляет, и готовы выделить его наи¬более характерные черты. С другой стороны, мы переживаем изме¬няющуюся активность, которую называем современной философией. И мы не можем еще сказать с уверенностью, что для нее характерно. Несмотря на то, что. сравнивать эти два периода достаточно риско-ванно, я утверждаю, что они имеют одну и ту же структуру, но раз¬личаются по содержанию.
Этот обременительный разговор о структуре и содержании будет иллюстрирован двумя простенькими схемами: одна для старой эпохи, другая — для новой. В одной схеме некоторое количество «узловых пунктов» связаны, формально, тем же способом, что и в другой, но элеМенты узловых пунктов различны. Поэтому мы сказали, что схемы имеют одинаковую структуру и различное содержание. «Идеи» как таковые даже не существуют сегодня, тем не менее (философы] Пор- Рояля могли бы сказать то, что было процитировано выше: «Некоторые слова являются настолько ясными, что они не могут быть объяснены с помощью других, поскольку ни одно другое слово не является более ясным н более простым. Идея представляет собой такое слово». У нас осталось это слово, но не осталось ничего похо¬жего на эту характеристику. Я утверждаю, что фундаментальный уз¬ловой пункт, который в XVII веке занимали идеи, сейчас принадле¬жит предложениям.
Одно время идеи были объектами всякого философствования и выступали в роли связующего эвена между картезианским эго и внешним миром. Взаимосвязи между идеями выражались в менталь¬ном дискурсе н принимали форму представлений о реальности, воз¬никающих в результате изменений в опыте и мышлении эго. В совре¬менных дискуссиях место ментального дискурса занял общественный дискурс. Несомненной частью любого общественного дискурса явля¬ется предложение. Если бы не некоторые технические тонкости, фи¬лософы сегодня могли бы сказать о «предложении» то, что [филосо¬фы] Пор-Рояля сказали однажды цо поводу «идей», а именно, что слово это слишком просто для определения. Предложение является простым объектом, рассматриваемым как фундаментальный в объяс¬нении истины, значения, эксперимента и реальности. Куайн сказал, что «предания наших отцов — это фабрика предложений». Предложе¬ния этой фабрики общественного дискурса являются артефактами по¬знающего субъекта. Возможно, как я предположу в дальнейшем, они в действительности и составляют этот «познающий субъект». Во всяком случае, они ответственны за представление о реальности -В теле зна-ния. Поэтому похоже, что предложения заменили идеи.
Если изменился один узловой пункт, изменяются и все осталь¬ные. Показав, как изменение, затронувшее «идеи», Изменило также наше понимание «объекта» и даже «видения». Если нечто, кажущееся столь непосредственным как видение, может быть изменено, то . такие мои излюбленные примеры, как «реальность», «опыт» и даже «поз¬нающий^ субъект», ие могут надеяться обойтись без изменения. Мы сказали, что структура ситуации XVII века изоморфна современной, но мы должны серьезно отнестись к той точке зрения, что содержание структуры изменилось. Это не просто локальный переход от идей к предложениям, отмеченный нами, но радикальная трансформация нашего способа понимания.
Другие характеристики трансформации будут отмечены в моих комментариях по поводу отдельных периодов. Прежде чем попытаться их описать, следовало бы начать с общего предположения относительно причин изменения. Я думаю, что знание само по себе должно быть главной движущей силой перехода от периода расцвета внимания к идеям , к периоду расцвета внимания к предложениям. Знание теперь не является тем, чем было раньше. Мы знаем больше, чем наши предшест¬венники, мы по-другому концептуализируем знание, НО это не ю, что я имею в виду. Сама природа знания изменилась Современная ситуация в философии является следствием того, чем сцкло знание*
Так чем же оно стало? «Предания наших отцов» — используя афо¬ризм Куайна — «суть фабрика предложений». Знание, говорит Куайн, конституируется взаимосвязями. Возможно, он прав. Наши предания, и даже предания наших отцов, являлись фабриками предложений. Но предания наших предков ими не были. Знание не всегда выражалось по преимуществу в предложениях.
Сказать, что знание выражается в предложениях, скорее, значит переформулировать, чем объяснить появление периода расцвета вни¬мания к предложениям. Во избежание такой тавтологии можно ска¬зать, что знание стало теоретическим. Но это наблюдение является сомнительным, поскольку само слрво «теория» адаптирует свои кон¬нотации к изменяющейся природе знания. Исторический словарь го¬ворит нам, что это слово обычно означало спекуляцию или созерца¬
ние. Пробежав вниз по временной цепи субдефиниций, мы находим: «Схема или система идей; Или утверждений, имеющая силу объясне¬ния или отчета о группе фактов или явлений». Цитаты, иллюстри¬рующие ЭТО употребление слова «теория», можно привести, начиная с 1638 года и до наших дней. Какой замечательный чемоданчик! Декарт в той же степени рассматривал бы теорию как систему утверждений, как и Куайн признавал бы теорию схемой идей XVII века.

Современные философы науки учат нас, что теория является системой утверждений или предложений. Эта доктрина кристаллизо¬вана в классическом анализе научного объяснения, которым мы обя¬заны К. Гемпелю ’ Когда я говорю, что знание стало теоретическим, я вкладываю в понятие «теоретическое» именно этот смысл.
В анализе наших примеров будет отмечено, как это употребление во все ббльшей степени принималось за само собой разумеющееся; вИлоть до Дэвидсона и Фейерабенда никакое другое значение даже не имелось в виду. Таким образом, будет не слишком информативно ска¬зать, что знание стало теоретическим. Мы по-прежнему имеем в виду, что оно стало выражаться по преимуществу в предложениях.
Утверждение, что природа знания изменилась, является вдвойне рискованным. Некоторые читатели найдут его столь банальным, что оно не будет иметь никакого значения в анализе того, как изменилось знание. Другие читатели, придерживающиеся более консервативных философских взглядов, найдут его столь парадоксальным, что любые разъяснения не покажутся им убедительными. Как может быть дока¬зала буквальная истина Нашего утверждения? Философы prima facie 3 сами обеспечивают^ доказательства. Отчет о знании, сделанный Ари¬стотелем, Фомой АквиндкИм или Декартом, радикально отличается от Лйбогб ‘со ремейного. Ничего и их дискурсе даже не напоминает «зна¬ние». Дб научйойреволюции лучшими словами были scientia и episte- те. Они относились к знаниям, исходящим из первых принципов, и включ^нИт себя знанйе о Причинах вещей, выведенные в результате знакомства с сущностями.
Отсутствие прежде слом для нашего «знания» предполагает, что что-то произошло в Течение и после XVII века. Но можем ли мы сде¬лать Вывод, что новое знание выражалось в предложениях, в то время как старая scientia нет? Возражение будет состоять в том, что если наука была обычно докАэатпельством т первых принципов, то она не¬сомненно выражалась в предложениях. Что такое, будет задан вопрос, принцип, как не предложение, и что такое математическое доказа¬тельство, как не последовательность предложений? Как обманывают нас слова, когда мы забываем их этимологию, т. е. когда мы забываем, чтб они однажды обозначали! Доказательство обычно было демонст¬рацией: демонстрацией глазу, только внутреннему глазу. То, что пока¬зывалось, было принципом, точнее корнем, источником. Источником была сущность, то, что делает объект тем, чтб он есть. Знание, яв¬ляющееся знакомством с сущностями, имеет мало общего с упорядо¬чением предложений. Лейбниц был первым философом нашей эпохи, который понял, что математическое доказательство является предме¬том формы, но не содержания, конституирующееся формальными связями в пределах последовательности предложений. Таким образом, хотя и Евклид и Архимед разработали строгую модель для после¬дующих тысячелетий, понимание того, что их открытия Ныражены в предложениях, впервые появляется в XVII веке. Несмотря на гений Лейбница, оно не было воспринято общественностью до начала XX века. Декарт учил старому способу созерцания доказательства. Дока¬зательство есть механизм устранения измерений из поля нашего зре¬ния; не нужно медленно и детально проверять формальные шаги до¬казательства, нужно как можно быстрее проникнуть вглубь него до тех пор, пока вся вещь не предстанет в голове сразу, и ясное воспри¬ятие не будет гарантировано.
Когда-то философы не думали, что знание является проблемой предложений — даже в самом благоприятном случае Евклидовых или Архимедовых теорем. Современные философы науки говорят нам, что все знание выражается в предложениях. Такое изменение философ¬ского мнения не является убедительным — возможно, та или другая философская школа просто ошиблась. Возможно, Аристотель просто ошибался в вопросе сущностей, или Куайн просто ошибся по поводу предложений. Но давайте не воспринимать подобные проблемы слишком серьезно. Мы не будем сейчас решать вопрос, чем было гре¬ческое знание «на самом деле». Представляя проблему в наиболее спорном виде, мы можем видеть, что природа знания изменялась в достаточной мере, чтобы в различные эпохи делались совершенно разные акценты. Аристотелевский отчет о знании его времени был правдоподобным, образным, важным и объясняющим. Если же мы попытаемся представить его в стиле универсального анализа совре¬менного знания, он потеряет все свои достоинства.
Допустим, что философские теории знания изменились ради¬кально, изменилось ли знание само по себе? Вряд ли кто из нас овла¬дел бблыпим, чем элементы кинетической теории, марксистской исто¬риографией, биометрикой, электромагнетизмом или даже кейнсиан¬ской экономикой. Поэтому можно задаться вопросом, обладают ли «обычные люди» знанием другого рода, чем знание их предшествен¬ников? В ответ можно призвать мнение Н. Р. Хэнсона, что большин¬ство из терминов нашей повседневной речи действительно являются «теоретически нагруженными». Но это не относится к делу. Филосо¬фия не-знавия не является философией. Настоящая философия всег¬да желала быть, используя замечание Локка, по крайней мере, «под¬мастерьем» лучшей спекулятивной и творческой мысли своего вре¬мени. Период расцвета внимания к идеям начался в само-рефлексии нового знания XVII века. Новый род знания, который принесла за со¬бой философия идей, был именно той силой, которая в конце концов трансформировала период расцвета внимания к идеям в период рас¬цвета внимания к предложениям. В последующих разделах мы сдела¬ем отдельные замечания по поводу того или иного периода, и будет легко забыть общий взгляд на то, чтб двигало это развитие в целом. Поэтому нужно помнить, что, возможно, это была только эволюция природы знания как такового.
А. ПЕРИОД РАСЦВЕТА ВНИМАНИЯ К ИДЕЯМ
Мои иллюстрации этой эпохи начинаются с 1651 года — от «Ле- виафана> Гоббса вплоть до 1710 года — «Трактата о началах челове¬ческого знанияр Беркли. Несомненно, что одно время идеи имели пер¬востепенное значение в философии. Их присутствие было столь могу¬щественным, что можно было даже не спрашивать, что такое идея. Идеи долго сохраняли свое существование и после Беркли. Я посто¬янно говорю о них, как об особенности XVII века, но эта форма упо¬минания является артефактом нашей десятичной системы датирова¬ния. Каждый знаег, что идеи являлись предметом изучения для фило¬софии Юма (1711—1776). «Направление идей» систематически осуж¬далось . шотландским философом здравого смысла Томасом Ридом (1710—1796), ие как отдельная ошибка, а как некий общий вид заб¬луждения Но если бы мы были историками, то должны были бы за¬метить живучесть идей в работах французских последователей Локка. Мы можем провести линию через Кондильяка (1715—1780) и Кон¬доре» (1743-1794) к группе, ставшей известной как идеологи. Ее ос-нователь, Деспот де Траси (1754-1836), начал с изобретения имени идеолог для членов своей школы. Хотя мы находим много вариаций понятия «идея», существует линия непрерывности, отмеченная регу¬лярным появлением «философских» или «универсальных» грамматик. Конец был близок с появлением в 1803 году «Общей грамматики* Деспота де Траси, поскольку именно в этом году идеология (в смысле движения) была официально упразднена. Некоторое время она гос¬
подствовала в отборном Классе II в Национальном Институте в Па¬риже, в секции «Моральных и политических наук». Она была второ¬степенной только в Классе I для «математических и физических наук» (на самом деле охватывающих большинство из естественных наук). Наполеон, упразднивший в 1802—1803 годах Класс II, саркастически объявил, что многословные идеологи не нужны новому французскому государству. Идеология, в смысле Деспота де Траси, — с которым мог бы согласиться и Локк, — была мертвым камнем к тому времени, ко¬гда Маркс написал ^Немецкую идеологии». Само слово «идеология», которое, как и предшествующее ему слово «идеализм», обозначало уче¬ние об «идеях» XVII века, усилиями Маркса и других приобрело тот смысл, который мы вкладываем в него сегодня. «Направление» идей шляется достаточно давним, чтобы быть готовым для воспроизве¬дения в схемах. Схема 1 представляет собой очень простую модель.
«Элементы идеологии* (Том 1,1801) и «Общая фамматика»(161УЗ) Деспота де Траси
Выражение «ментальный дискурс» в правой части схемы принад¬лежит Гоббсу. Я называю эго картезианским, в то время как понятия «опыт» и «реальность» используются отчасти в современном смысле и не совсем подходят для периода расцвета внимания к идеям. Тем не менее структура, представленная в схеме 1, точно отражает целую эпоху в истории философии. Знаки вопроса в стрелках, идущих от Идей к Реальности и от Реальности к Опыту, обозначают проблемные области у Локка или Беркли. Опыт воздействует на эго, производя идеи о реальности, которые в свою очередь воздействуют на опыт.

разумении* Локка (1690)
«Трактат о началах человеческого знания* Берклн (1710)

Локк настаивал на том, что мы имеем четырехстороннюю тесную связь с реальностью, внешней до отношению к мышлению., Беркли разрушил эту схему, сделав реальность идентичной мышлению. Арно и Мал ьбранщ выдвинули иные предложения. Лейбниц, боровшийся за возвращение к прошлым позициям, был безразличен к идеям и нахо¬дил подобные проблемы скучными. Он занимался метафизикой и ме¬тодологией, в то время как новое направление идей включилось и действительно слилось с тем, что мы сегодня называем метафизикой и эпистемологией.
Анахронизмом будет говорить здесь об эпистемологии. Желаю¬щий навести справки о любой достойной современной схеме эписте¬мологии, обнаружит обзор, начинающийся с досократиков. Но сло¬варь предоставляет 1654 гйд как год первого использования слова «эпистемология» на английском языке («фйбияоАвд»); словосочета¬ние «теория познания» («£rkermtmstheorie*) вошло в немецкий язык примерно в то же время. В духе многих тезисов, лежащих в основе данной статьи, находится утверждение о том, что данное слово было изобретено для обозначения уже существующей отдельной дисципли¬ны. Хоти удобно рассматривать период расцвета внимания к значени-ям как начавшийся 20 лет спустя в работах Фреге, возможно, пра¬вильнее было бы утверждение, что значения являются ранним этапом в совершенно новой дисциплине, называющей себя эпистемологией. «Теория знания» не была опознаваемой дисциплиной в период рас¬цвета внимания к идеям именно по той причине, что идеология, не¬смотря на учет ею нового вида звания, развивавшегося в то время, дыталась осмыслить его в понятиях его вхождения в сознание. С тех пор старые книги, используемые сегодня в курсах лекций по эписте¬мологии, имеют названия типа «Опыт о человеческом разумении». Так называемая эпистемология начинается тогда, когда она осознает, что знание йвляется общественным, что оно не есть просто способ существования «человеческой природы», «понимания»,«ли «разума». Эпистемология нуждается в объекте; ее объектом и является знание; знание ие рассматривалось как автономный объект до относительно недавнего времени. Симптомы этого факта можно видеть повсюду. Нвпримёр; Британская Ассоциация развития науки была создана в 1831 г. для того, чтобы «добиться более общего внимания к объектам науки». В трудах Ассоциация того времени можно обнаружить, что отдельные науки стали Признаваться как объекты в совокупности с их собственным институтами. Мыслитель, называемый раньше ‘филосо¬фом, или . естественным философом, теперь стал называться физиком (слово изобретено в 1843 г. величайшим из философов науки XIX ве¬ка Уильямом Уэвеллом). Появление исследования автономного зна¬ния с определенным названием — эпистемология — совпало с диффе¬
ренциацией знания и обозначением профессиональных групп ученых, например, физиков.
В представлении периода расцвета внимания к-идеям я настой¬чиво отрицал, что в то время кто-либо обращал внимание на значе¬ния. Под значениями (meanings) я понимаю то, что Фреге назвал «смыслом» (Sinn), т. е. объекты, существование которых он ставил условием Для объяснения общего багажа человеческих мыслей, пере¬даваемых от поколения к поколению. Если мы посмотрим на схему 1, мы не увидим на центральном месте социальные значения, поэтому мое утверждение может показаться излишним. Оно было направлено специально против философов того периода, который я называю пе-риодом расцвета внимания к значениям; философов, которые еще не¬давно интерпретировали дискуссии XVII века как коллекцию теорий значения, сделавшую вклад в философию того времени. Но лучшие текстуальные доказательства для такой интерпретации делаются слу¬чайно; программы общей грамматики, служившие для определения периода расцвета идей от Пор-Рояля до Дестюта де Траси, опреде¬ленно предполагают, что значения являются предметом пристального внимания. Однако общая грамматика, как мы видели, была граммати¬кой ментального дискурса. Грамматика существующих языков должна была объясняться и анализироваться в понятиях лежащей в ее основе грамматики мышления. Смысл (Sinn) Фреге, если он вообще может быть обнаружен, был довольно скоро отодвинут в дальний угол мен¬тального дискурса и стал периферийным для существующей про¬блемной ситуации.
Я не подчеркивал отсутствие значений, чтобы спровоцировать дискуссию с некоторыми из недавних комментаторов. Это отсутствие само по себе является ключом к пониманию отдельныхтгоследующих фактов. В частности, мы обнаруживаем, что эмпирически ориентиро¬ванные философы в период расцвета внимания к значениям прини¬мали за само собой разумеющееся, что их британские предшественни¬ки интересовались теми же самыми проблемами, которые занимают нас сегодня, более того, что старые решения этих проблем были обу¬словлены ошибочными теориями в отношении значений. Назвать Локка эпистемологом будет безвредным анахронизмом, но зачем со¬вершать более существенную ошибку и приписывать XVII веку суще¬ствование теорий значения?

Возможны три ответа. (1) Я неправ; значения представляют цен¬тральную проблему в работах Локка или Беркли. (2) Неправы но¬вейшие комментаторы, и старые проблемы не являются теми же са¬мыми, что наши. (3) Мой собственный ответ: структура новейшей философской проблемной ситуации, в особенности как она предстает в огромном количестве работ, написанных на английском языке, яв¬ляется формально идентичной ситуации XVII века,'однако содержа¬ние этой структуры отлично. Иными словами, мы располагаем той же четырехсторонней схемой 1, но узловые пункты имеют другие назва¬ния. Общественный дискурс заменил ментальный дискурс, а предло¬жение в наше время заняло место идеи как нечто настолько ясное, что не требует объяснения посредством чего-либо, поскольку ничто другое не является «более ясным и более простым». Таким образом, мы поняли, что многое из «запутанной» трактовки идеи является на самом деле дискуссией о значениях.
Никакой ответ на вопрос «Почему язык важен для философии?» не мог бы объяснить, что истинно и что ложно в новейших интерпре¬тациях XVII века. И это достоинство данного анализа. Комментаторы, как я утверждаю, точно распознали сходство старой проблемной си¬туации и современной. Затем они применили принципы благожела¬тельности и гуманности. Было бы немилосердно, и возможно негу¬манно, если бы они проинтерпретировали величайшие умы XVII века как обсуждавшие проблемы не в том ключе, который сегодня призна¬ется правильным. Поэтому старые тексты, которые практически не говорят об общественном дискурсе, на самом деле должны говорить о значениях! Толкование такого рода представляет собой версию биб-лейского критицизма, называемого герменевтикой. Герменевтик пыта¬ется пережить заново древние слова в понятиях его собственной жиз¬ни и проблем, открывая таким образом глубокие и скрытые смыслы, лежащие в основе текста. В дальнейшем будет отмечено, что серьезная философия герменевтики — в работах Вильгельма Дильтея (1833— 1911) — является современницей периода расцвета внимания к зна¬чениям. Размышляя сегодня, в период расцвета внимания к предло¬жениям, я переворачиваю процедуру герменевтиков —благожелатель¬ность или гуманность — и читаю только то, что написано на поверх¬ности, ибо ничего другого не существует.
Мы лочти повторили абсурдный прыжок от периода расцвета внимания к ийеям к периоду расцвета внимания к. значениям — даже без того, чтобы затронуть Канта, Гегеля и основной материал новой философии. Прежде чы сделать это* стоит указать на то, что в пре¬делах периода расцвета внимания к идеям, представляется наиболее слабым пунктом в четырехсторонней схеме 1. Это исходный пункт — само по себе картезианское его. Кажется, никто до Юма не сводил его к противоречию. Ой сделал это только в искреннем, но путанном Приложений 1с части III его *Трактата о человеческой природе*, опубликованного в 1740 году, годом позжебылн опубликованы части
I и И. На двух страницах он уничтожил свою собственную систему.
«Но после более тщательного просмотра главы, касающейся яичного тождества, я вижу себя запутавшимся в,таком лабиринте, что, должен признаться,, не знаю ни как исправить свои прежние мнения, ни как со¬гласовать их друг с другом» 1
Юм учит, Что каждая идея должна иметь в качестве антецедента Впечатление. Его книга основывается на теории относительно источ¬ника идей. Так что же, следуя его мысли, представляет собой впечат¬ление, из которого мы формируем идею самости, без которой ничто иное не имеет смысла?
«Существует два принципа, которые я не могу представить последо-вательными; не в моей власти также отвергнуть какой-либо изкнх. Итак, все наши отдельные восприятия являются отдельными существованиями и наше мышление никогда не постигает никакой действительной связи между отдельными существованиями*.
Юм хотел сказать, что наша идея самости является сложной, со¬четающей последовательные состояния сознания. Но что это за прин¬цип сочетания, который единственным образом определяет неизбеж¬ное эго? Мои восприятия являются отдельными существованиями, ес¬ли нет никакой другой причины, по которой они появляются в разное время. Согласно принципам Юма, не существует способа воспринять общий характер отдельных предметов, поэтому не существует воспри¬ятия того, что общего имеют мои восприятия. Таким образом, мышле¬ние не обладает методом соединения состояний сознания, чтобы сфор¬мировать идею самого себя. Мы начали с картезианского эго и затем, строго применяя эмпиризм к миру идей, окончательно раскололи его на множество кусочков, которые никогда не Moiyr быть соединены,
Когда Юм написал это, его соотечественник Томас Рид был готов наконец объявить, что собственно направление, идей находится «на мели» и необходим более глубокий анализ. Философия требовала доктрины «трансцендентального единства апперцепции», теории, со¬гласно которой единство разных состояний сознаний являлось бы первичным и необходимым условием любого суждения о чем-либо. Кант предложил такую теорию в главе «Трансцендентальная дедукция чистых понятий рассудка» своей работы ^Критика чистого разума*.
В. ПЕРИОД РАСЦВЕТА ВНИМАНИЯ К ЗНАЧЕНИЯМ
На сегодняшний день мы знаем, какую работу об идеях назвать классической. Однако еще рано делать такой вывод об исследованиях
значений. Если современные Тенденций интерпретации или канониза¬ции в рамках нашей традицщ! сохранятся, то Фреге займет в ней по¬четное место. Возможно, МЫ будем полагать, что он открыл эпоху философствования так же, как мы находим подходящим оценить Пор- Роял как провозвестника периода внимания к идеям. За исключением [работ] Фреге, ни одно исследование о значениях не зарекомендовало себя как явно классическое. Ееда же, в противовес моему собствен* ному мнению, мы продолжаем жить в период расцвета внимания к значениям, то некоторые основополагающие тексты еше не написанц.

Случайный в некотором роде характер примеров, а также отсут¬ствие одобренных всеми классических текстов Представляют собой только одно из оснований для отказа от попытки сделать обзор. Го¬раздо более важным является тот факт, что период расцвета внима¬ния к значениям является только малой частью обширного движения, охватывающего большинство аспектов интеллектуальной жизни об¬суждаемой эпохи. Фреге прекрасно зафиксировал начало определен¬ной традиции анализа, который стал популярен среди англо- американских философов-аиалитиков. Он сделал даже ббльшее: мы используем его пример для характеристики того значения «значения», на котором будет сосредоточено наше внимание в дальнейшем. Фреге считал, что должен существовать Смысл (Sim), поскольку существует общий фонд знания, передаваемый от поколения к поколению. Пред¬ложения не смогли бы выполнить эту функцию; в основе предложе¬ний должны лежать понимаемые значения, являющееся реальными йо&ггелями убеждений И знания. Значения делаКгг возможным обще¬ственный дискурс. В данной книге мы следовали Фреге и понимали теорию значения как теорию возможности общественного дискурса.

Фреге открыл лишь тонкий слой большого пирога значения, ко-торый стали жадно поглощать его современники. Если мы предпри¬мем более широкий обзор, то с удивлением обнаружим, что назваяие (однаюгта содеряйание) его работы «О смысле и денотате* было поч¬ти тривиальным. Всякий писал о разновидностях значения и исполь¬зовал все доступные слова В языке, на котором он писал, для того Чтобы^ьбознаЧнть ДОпения значения. Приведем примеры лишь неко¬торых Из успешных исследований. Размышляя над проблемами ин¬терпретации исторических текстов, Вильгельм ДильтеЙ сформулиро¬вал философию истории, практически полностью основанную на по¬нятии значения. Eta работа сделала герменевтику важной теоретиче¬ской наукой. Макс Вебер построил свою общую теорию социологии, исходя из анализа значения. Обратимся к его работе «Экономика и общество: Очерк понимающей социологии*, том I, часть I, раздел А, параграф 1 («Методологические основания»), читаем;
«“Значение” может быть двух видов. Термин может относиться, во- первых, к реально существующему значению в данном конкретном случае определенного деятеля или к бблыпей части приблизительного значения, приписываемого данному множеству деятелей; или, во-вторых, к теорети¬чески рассматриваемому чистому типу субъективного значения, приписы¬ваемого гипотетическому деятелю или деятелям в Данном типе деятельно-сти».
Словом, используемым для обозначения «значения», во всех слу¬чаях было слово Смысл (Sim). Оно было одним из общих слов, ис¬пользуемых Дильтеем, а также Эдмундом Гуссерлем В его попытках понять значение внезапного понимания (инсайта), имеющего место в математическом размышлении, а также значение содержания наших непосредственных восприятий. Это было основанием феноменологии. Мы ие сказали ничего о радикальных теориях значения, ожививших литературу и искусство. Неудивительно, что в 1923 г. Ч. К Огден и И. А. Ричардс смогли выделить 16 фундаментальных значений «зна-чения» в своей книге ^Значение значения».
Каждый, кто осознает крайне периферийный характер того, что в данной книге предстает как период расцвета внимания к значениям, увидит, что было бы неразумным выдвигать любые общие тезисы на основании наших разрозненных данных. Предварительные условия для великого расцвета внимания к значениям, затопившего европей¬скую культуру, требуют анализа более глубокого, чем представленные здесь попытки. Поэтому мы не должны стремиться к какой-либо все¬общности.
В структуре наших примеров значения достаточно! важны. Главы 7-я и 8-я , в которых речь идет о Расселе и Витгенштейне, демонст¬рируют в некоторой мере спекулятивную философию, рассматриваю¬щую проблему значения. Главы 9-я и 10-я представляют два этапа ве¬рификации и описывают в некоторой мере критическую философию, которая сосредоточивается скорее ча проблеме наличия и отсутствия значений. Глава 6-я, повествующая о старой и новой теории врожден¬ности, напоминает нам о разграничении, восходящем к Пор-Роялю и остающемся актуальным; проблема состоит не в том, каким образом значения присущи словам, а в том, каким образом значения возника¬ют из структуры предложений. Особая озабоченность этой проблемой демонстрируется также в главе 8-й, где мы рассматриваем проблему артикуляции в том виде, в каком она предстает в «Логико-философ¬ском трактате». Мы можем быть полностью согласны с тем, что зна¬чения играли исключительную роль в этом типе философской работы и что размышления о значении были важны для достижения самых
Иан Хаккинг


различных целей: Это fee просто непосредственная констатация факта. Здесь существовало также изменение интереса. Рассел иллюстрирует это достаточно ясно.
В какой-То мере случайность долголетия заставляет нас объеди¬нить Рассела с другими рассматриваемыми мыслителями. Ой' дейст¬вительно мог представлять и более ранний период. Значения не инте¬ресуют его в Том смысле, какой они имеют в процитированном выше небольшом отрывке из «Логико-философского. трактата» Витген¬штейна или на двух этапах верификационизма, иллюстрируемых со¬ответственно Айером и Малкольмом. Исследование значений для этих мыслителей находится в самом сердце философии, в то время как для Рассела оно является главным образом профилактическим. Более чем любой из его предшественников Рассел думает, что ре¬шающим является наличие очень четкого анализа языка. Хотя он де¬лает ударение на другом, его мотивация соответствует более раннему периоду. Ошибочные понятия о языке или дефекты нашего языка ввергают нас в плохую философию. Необходим лучший или более аналитичный язык для воплощения истины, но истинная философия не является служанкой грамматики или теории значения. Напротив, хотя грамматика И не рассматривалась Расселом как автономная или возможно даже конституирующая субстанция онтологии (как счита¬ют, по всей видимости, некоторые из долга современников), он все¬гда думал, что грамматика соответствует миру и тому, что в нем есть. Например, только по причине, что Сталин и Бисмарк совершенно ин¬дивидуальны, логическая грамматика может допустить имена собст¬венные, выполняющие функцию символов таких людей. Грамматика английского языка может включать в себя до-философский взгляд, что мир полон нецадаающихся анализу личностей, и это может де¬лать рас некритичными в наших убеждениях. Грамматика языка мо¬жет быть причиной и ошибочного сохранения ранних суеверий. «Вли¬яние языка на философию, — если процитировать Рассела — было глубоким и практически неосознаваемым». Освобождение, как он ду¬мал, требует хородой теории языка и его логической формы. Но фи¬лософия является попыткой понять мир,.данное. Рассел никогда не Bepiut, что разрешение или упразднение философской проблемы мо¬жет полностью зависеть от размышлений о языке.
Последующие философы сделали теорию значений более чем профилактической. Так, в наше время Фреге более почитаем, чем Рассел. Повторим замечания Рассела, что «логически совершенный язык... является скорее частным достоянием отдельного говорящего» и что «бряло бы фаршыдом, если 6р люди вкладывали в свои слова один и Тот же смысл». Мы можем назвать это теорией анти-смысла (anti-5mn): коммуникация имеет место потому, что люди не вклады¬
вают один и тот же смысл в свои слова! Хорошо известная неприязнь Рассела в отношении новой лингвистической философии обусловлена не просто разницей в поколениях. Это пропасть между концептуаль¬ными схемами, между точкой зрения, что весь язык является по су¬ществу личным, и точкой зрения, 4to не существует языка, который по сути своей может быть частным достоянием.
Витгенштейн сказал в начале своего творческого пути, что преде¬лы языка являются пределами моего мира. Рассел мог бы сделать вы¬вод, что это остроумный поворот' фразы или' даже поучительная ме¬тафора, но он никогда Не мог бы понять эту мысль буквально, как это делал Витгенштейн. Когда же мы обращаемся к чтению Айера или Малкольма, то на ходим, что критерии полноты значения использу¬ются для решения вопроса о том, что в мире может быть истинно. Это, например, работа, в которой Айер опровергает бессмедтие души, раз¬мышляя над значением высказываний, выражающих личное тождест¬во *. Рассел полагал, что это вопрос факта, что он смертен. С тех пор и бытует шутка, согласно которой он в Судный день защищается: «Господь, ты не даешь нам достаточно свидетельств. Мы не может знать». Господь, предстающий в виде шотландского пресвитерианца, па¬рирует. «Хорошо, вы можете узнать» и предает его адскому огню. Со¬гласно анализу Айера, этого не может произойти с Айером, хотя это может произойти с кем-нибудь очень на него похожим. В период рас-цвета внимания к значениям мы думаем, что можем сформулировать реальные философские проблемы, размышляя над Значениями. Это ведет к новому роду философского идеализма, который, Фтббы избе¬жать солипсизма, заключенного в слове «идея», было бы лучше на¬звать лингвализмом.
Витгенштейн является доминирующей фигурой в период расцве¬та внимания к значениям, но его отношения с этим Периодом носят двусмысленный характер. В моей книге он является серым кардина¬лом, призрачной фигурой, на которую часто ссылаются, но которая редко появляется. То, что его работа здесь Не вписана, не такая уже потеря. О нем существует множество превосходных новых и еще только публикуемых книг. Одна из причин того, почему Витгенштейн остается на заднем плане, была сформулирована в нашей главе о стратегии: его произведения очень трудны. Они возбуждают сильные страсти. Их объяснение требует целых книг. Я предпочел бы оставить в стороне и трудности, и опасности. Даже в дискуссии об «объектах» Витгенштейна мы вынуждены обращаться к вспомогательной теме о структуре предложения и никогда не касаемся собственно философии.
Одна любопытная черта постоянно присуща произведениям Вит¬генштейна: влияние и расхождение. Вначале мы наблюдаем это в его взаимодействии с Расселом. Расселовская философия логического атомизма была вдохновлена беседами с Витгенштейном до 1914 года Однако, возникшая в результате этого философия не имеет практиче¬ски ничего общего с философией Витгенштейна; факт, который по¬следний ясно понял, когда прочел расселовское введение к ^Логико- философскому трактату*- Сами понятия «атома» являются несоиз-меримыми в этих моделях. У Рассела это были чувственно-данные и универсалии; первые существовали только для скоротечных моментов. У Вктгещцтейна же атомы представляли собой нечто иное и были всецело вне временной схемы.

Эта модель влияния и расхождения сохраняется на протяжении всего творческого пути Витгенштейна. Рассказы о Венском кружке полны описаний Витгенштейна, очаровывающего своими размышле¬ниями собравшуюся компанию. Принцип верификации часто ассо¬циировался с его именем. Однако в той форме, в какой этот принцип был развит, членами Венского кружка, он потерял всякую привлека¬тельность для Витгенштейна. Объяснение Витгенштейном природы логической истины как тавтологии разрешило некоторые проблемы для кружка, хотя его мотивация была совершенно отлична от того, что делало его теорию привлекательной для кружковцев. Здесь мы сталкиваемся со вторым примером философов, познавших глубокое влияние Витгенштейна и все же последовавших путем, который он нашел для себя чуждым.
Перейдем к позднему рериоду. Норман Малкольм, в короткой и личностной биографии «Людвиг Витгенштейн: Мемуары» щедро и прямо описывает влияние своего учителя, но беспристрастный чита¬тель должен понять, что основные мотивы в работе Малкольма, хотя и взятые полностью у Витгенштейна, были развиты в совершенно других направлениях. Афожно привести более очевидный пример. Вит¬генштейн многим запомнился своей поговоркой: «Не спрашивайте о значении, спрашивайте об употреблении». Целое поколение филосо¬фов восприняло всерьез и обстоятельно описало, что значат эти слова. Всевыглядит, скорее, как если бы они проделывали это с целью оп¬ределить значение употребляемых ими слов. Возможно, это не совсем то, что намеревался сделать сам Витгенштейн!
Взаимоотношения между Витгенштейном и англоязычной фило¬софией весьма проблематичны. Непохоже, что это всегда хорошо осознавалось. Некоторые читатели постараются соединить отдельные общеизвестные факты. Во-первых, общепринято, что только Витген¬штейн создал щ исторической последовательности две хорошо разра¬ботанные системы и два метода философии. Во-вторых, мы знаем, что британская философия пребывала в умирающем состоянии от Юма до Рассела. Независимо от того, что нам нравятся Рид, Милль или Уэвелл, нужно признать, что здесь не было ни Канта, ни Гегеля, ни Маркса, ни Шопенгауэра, ни Ницше. В-третыЬс, мы говорили уже, что среди обилия книг о Витгенштейне сегодня мы все больше встре¬чаем серьезные исследования, Показывающие, как были развиты кан¬товские темы сначала !в «Логико-философском трактате 7, затем в «Философских исследованиях* Скоро должны появиться эссе «Вит¬генштейн и Шопенгауэр» и «Витгенштейн и Ницше». И, наконец, заме¬тим, что впервые за два века имеет место настоящее и растущее совпа¬дение между проблемами, хотя и не их выражениями, англоязычной и континентальной философий- Это выглядит как если бы тяжелый труд немецких философов, который английские и американские философы никогда не были способны осуществить, получил концентрированное выражение у этого неспокойного человека, который не чувствовал себя дома ни в одной из кулыур. Он наспех внес в нашу философию многие изменения, разработанные где-то в другом месте.
Такая модель делает возможным понимание упомянутой нами регулярности влияния Н расхождения, но было бы неправильно раз¬вивать эту мысль и таким образом ускорить процесс превращения личности Л. В. (Людвига Витгенштейна) в анонимную фигуру в ис¬тории идей. Если эта модель в чем-то верна, то скачок от периода расцвета внимания к идеям к периоду расцвета внимания к значени¬ям мог, несмотря на его скорость, и ие быть столь неисторическим, как это представляется с первого взгляда. Это также предполагает, что хотя возможны попытки идентифицировать время жизни Вит¬генштейна как период расцвета внимания к значениям, мы должны следовать его собственному более широкому учению н рассматривать этот расцвет внимания как эфемерный. Как он говорил, не спраши¬вайте о значении.

ПЕРИОД РАСЦВЕТА ВНИМАНИЯ К ПРЕДЛОЖЕНИЯМ
Стали появляться сомнения относительно значений. Принцип ве-рификации начал с уверенного сообщения о том, чтб имеет значение, но закончил сожалеющей ссылкой в статье К. Гемпеля «Эмпирицист- скнй критерий значения». Тогда Гемпель еще сохранял надежду, что что-либо обладающее смыслом может быть переведено на «эмпири¬чески чистый» язык, однако он уже сознавал, что «понятие переводи- мости, необходимое в этом контексте, не является в полной мере яс¬ным, и попытки объяснить его встречают значительные трудности».
Следующее поколение верификационисто» может быть представ- лено посредством описания решения Малкольмом проблемы сновиде¬ний* Это поколение иссякло в споре с Патнэмрм. Малкольм заявлял, что когда мы изучаем поведение человека цочыа, мы можем открыть новые критерии для того, чтобы сказать, когда челрвек видит сны, и посредством этого изменить значение глагола «видеть сны». Патнэм возразил, что значения остаются неизменными, мы просто узнаем больше о сновидениях. Мы могли надеяться, что последующие иссле¬дования возникшего рода разногласий прояснили бы суть проблемы, но вместо этого мы получили неубедительные очерки, часто называе¬мые «Проблемы изменения значения».
Примеры показывают, что сомнения по поводу значений часто появлялись как сопутствующие результаты исследований, имеющих малое отношение к семантике. Куайн, выдающийся критик значений, представляет собой один из таких примеров. Поскольку его собствен- ные серьезные разъяснения чрезвычайно доступны и поскольку уже так много и повсюду о них написано, я не буду вдаваться в подроб¬ный отчет о его воззрениях. Мы должны заметить, однако, что эти воззрения имели своим началом не чистую теорию значения, а тради¬ционную дискуссию о природе математической истины. Фреге утвер¬ждал, что арифметика аналитична, т. е. выводима из определений и общих законов логики. Витгенштейн же полагал, что законы логики являются вырождающимися сопутствующими результатами нашей системы исчисления. Венский кружок соединил эти две доктрины, заявив, что любая математическая истина является следствием фактов о языке, одним словом, является истиной по соглашению. В 1935 г. Куайн стал оспаривать истину по соглашению и позже указал основ¬ные трудности любого понятия аналитичности Аналитичность Фре-ге, как он утверждал, может быть объяснена в понятиях синонимии, а синонимия в понятиях аналитичности, но ни одно из этих понятий не может быть охарактеризовано независимым образом. Этот неболь¬шой жалкий круг объясняет саму природу математики. Затем Куайн развил более общую критику значений, включая теорию неопределен¬ности перевода .
Значения, считает Куайн, являются выдумкой. Все, что нам нуж¬но, так это предложения и их взаимосвязи. Я часто цитировал его афоризм о том, что знание соткано из предложений. Стоило бы отме¬
тить, что этот афоризм появляется в конце критики карнаповской версии конвенздюналистской теории математической истины: ткань предложений является бледно-серой, «черной, поскольку есть факты, и белой, поскольку имеются соглашения. Нр я не нахожу веских при¬чин для заключения, что в вей имеются либо совсем черные, либо со¬всем белые нити» и. Движение от значений к предложениям, хотя оно и является сейчас основной темой во многих философских сочинени¬ях, обычно начинается, как и в данном случае, с конкретного приме¬нения к проблемам философии, нежели с абстрактного размышления над значением.
ФеЙерабенд предстает совершенно другим философом, чем Ку¬айн, и по стилю, я по темпераменту. Изучение истории написания их работ могло бы привести к выводу, что- они вышли из несвязанных между собой традиций. Но это было бы ошибкой. Оба хотели пере¬смотреть версию позитивизма. Куайн начал с Венского кружка, ФеЙе¬рабенд с Копенгагенской школы квантовой механики. И кружок, и школа были названы детьми Эрнста Маха; если так, то философии Фейерабенда и Куайна должны быть внуками Маха. Оба, ФеЙерабенд и Куайн, критиковали элементы позитивистской методологии, но со¬вершали сходное позитивистское движение от значешрй к предложе¬ниям. Например, ФеЙерабенд отрицает то, что решающий экспери¬мент способствует окончательному выбору в споре между соперни¬чающими теориями, на том основании, что ни утверждение, ни согла¬сованное «значение» не могут быть доступны приверженцам различ¬ных направлений, пытающихся описать наблюдаемый результат экс¬перимента, решающего их спор. «Единственный путь, в котором опыт играет решающую роль в отношении общей космологической точки зрения», цитируем мы Фейерабенда, является путем, когда оныт «причинно побуждает наблюдателя совершать определенные действия, например вырабатывать предложения определенного рода». Это не «суждения наблюдения», делаемые экспериментатором с целью выбо¬ра между теориям^, ио предложения, законченные сами по себе, ие приукрашенные, значениями.

Куайн считает перевод весьма легким, так как имеется много пе¬реводов между языками и теориями, обладающими, «сходством значе¬ния». Знание заключается в самой ткани предложений, а не в том, что значат эти предложения. ФеЙерабенд пришел к аналогичному выводу, но с противоположной ртороны. Перевод, как учит ои, является весь¬ма сложным занятием, поэтому следует развивать теорию в том виде, как она существует, я не переводить ее на язык другой теории. Дэ- в ид сои, как может показаться, пытается установить баланс между этими двумя крайностями. В спокойном я выверенном тояе он гово* рит, что обе эти панические теории ошибочны. В английском языке часто Говорится, что то-то и то-то означает то-то и то-то, что, йапример, «отцеубийца» означает человека, который убил своего отца. Насколько абсурдным было бы предположить, что в Данном случае не существует тождества значений! Дэвидсон возрождает значение, предложив свою теорию перевода в рамках теории Ястины. Значение никогда не будет упоминаться; мы будем иметь дело только с предложениями и усло¬виями их истинности. Таким образом, мы возвращаемся назад, к про¬возглашенному Куайном-Фейерабендом превосходству предложения. Дэвидсон воскрешает значение, посылая ему поцелуй смерти.
Существует много других Указателей в этом направлении. Мы могли бы привести пример изобретенного Витгенштейном так назы¬ваемого «аргумента личного языка», который, как представляется, по¬казывает, что личный язык не может существовать. Общественный дискурс первичен. Это, конечно, не является частью аргумента в пользу значимости особого орудия общественного дискурса — пред¬ложения. Главным является то, что ни одно значение, которое может быть сразу понято как первичное по отношению к дискурсу, не может конституировать смысл предложения.
Несмотря на все эти указания, нельзя с уверенностью объявить о смерти значения, поскольку, например, в то же самое время, когда я представляя даннузо книгу на лекциях, вышел в свет давно ожидав¬шийся труд М. Даммита «Фреге; Философия языка». Литературные еженедельники справедливо назвали его наиболее значительной рабо¬той по философии, появившейся в последнее время. Мы узнали, сре¬ди других важных вещей, о Фреге, который узнал все, Ч*го можно бы¬ло узнать у Куайна, а такжейЗучил все, %о можно, из Витгенштейна. Значение, по-видимому, Продолжает существовать.
Никто не имеет права объявить о смерти значения, когд& еще не завершены исследования П. Грайса. Я заметил, что в последние годы три известных философа привлекают интерес молодых исследовате¬лей. Это ФеЙерабенд, Дэвидсон и Грайс. Таким образом, в дополне¬ние к главам о теориях Фейерабенда и истине Дэвидсона, я надеюсь написать статью об интенциях Грайса. Подобно двум другим филосо¬фам, Грайс предоставил только разбросанные материалы и привлека¬тельную программу. Я пришел к выводу, Что не могу их объединить, чтобы написать подобающую статью. Грайс предлагает модель того, что человек может иметь в виду посредством своих действий. Суть анализа состоит в интенциях агента воздействовать на свидетелей действия. Действием Ьюжет быть речь. Значения предложений, гово¬рит Грайс, являются производными того, что человек имеет в виду и
должны соответствовать определенным общепринятым способам вы-ражения интенций. Существует множество точек совпадения между Грайсом и доктринами, которые я недавно обсуждал, но это не долж¬но скрывать того факте, «то направление его программы совершенно иное. Несмотря на то, что предложение не является первостепенно важным, его значение может быть объяснено более широко в терми¬нах действия. Хотя общественный дискурс не является сданственным хранилищем коммуникации, он может быть, объяснен в понятиях ин¬тенций говорящих и убеждений слушающих. 'Действительно, эти мен¬тальные сущности обладают прочным бихевиористским оттенком. Но существует много общего между исследованиями Грайса и точкой зрения на язык Гоббса. С такой работой в перспективе, было бы глу¬по исходить из примеров, будто значение умерло. Только теория, объ¬ясняющая почему (с позволения Грайса и Даммита) предложение и его род доминируют в философии, может обладать убедительной силой.
Мое собственное предположение уже дано в моем обзоре: знание само по себе стало выражаться в предложениях. Диаграмма, соответ¬ствующая схеме 1, должна быть похожа на схему 2.
Схема 2.


В данный момент еще не важно, представляет ли собой предло¬жение ту сущность, которой мы отвели место правого узлового пунк¬та. Важно то, что это место принадлежит какой-то лингвистической сущности — тексту или, возможно, дискурсу, — рассматриваемой как объект сам по себе, а не только как носитель какого-либо предшест¬вующего значения. Я много раз подчеркивал, что когда изменяется один узловой пункт, изменяются и все остальные, поэтому большинство из других ярлычков в схеме также неадекватны, в особенности, как я покажу в дальнейшем, этот сомнительный «познающий субъект».
Хотя содержание философской проблемной ситуации может из¬меняться, важно то, что сохраняются некоторые формальные ходы. Возьмем самый нашумевший пример Беркли, который замкнул схему 1, сделав реальность ментальной. Мы назвали это идеализмом. Сущест¬вует соответствующее «короткое замыкание» для схемы 2. Параллелью идеа-лизму является лингвистический идеализм, или лингва-лизм, представляющий всю реальность лингвистической. Витгенштейн ска¬зал ранее, что пределы его языка являются пределами его мира. Я не знаю ни одного известного философа, который полностью защищал бы лингвализм, всерьез утверждая, что вся реальность — вербальна. Естественно, это лишь экстремальное прочтение Беркли, которое зас-тавляет нас приписать даже ему точку зрения, что вся реальность — идеальна. Поэтому неудивительно, если мы не найдем мыслителя сравнимого масштаба, который бы отстаивал марку лингвализма. Но симптомы зарождающегося лингва-лизма являются достаточно общими.
Например, напомним мнение Беркли о том, что существовать — значит быть воспринимаемым, esse есть percipi. Когда кто-либо возра¬жал Беркли (как Гилас Филонусу в «Грех Диалогах*), что многое из существующего невоспринимаемо, он просил привести пример. «Приме¬ром, — говорил возражающий, — является дерево за моей спиной или что-нибудь еще». «Но, — отвечал Беркли, — вы только что представили мне идею этого дерева. Я приписываю дереву существование, продол¬жает он, но я также ощущаю (в берклиевском смысле слова) идею это¬го дерева, таким образом ваш пример не является контр-примером».

У меня была в точности сходная беседа с талантливым студен¬том, образованным и в немецкой, и в английской традициях. Заметив, что он склоняется к мнению, будто что-либо реально только по мере включения в коммуникацию, я возразил: существуют белые медведи на Земле Баффиновой, о которых никто никогда не говорил. Он отве¬тил: Вы говорите о них сейчас, и любой контр-пример, добавленный Вами, будет обсуждаться со мной, поэтому мое мнение неоспоримо!
Как я уже сказал, не существует подобного ярко выраженного и общепринятого утверждения лингвализма. Время от времени, однако, мы видим, что действующие лица, придерживающиеся других точек зрения, разыгрывают пантомиму рождения или смерти философской доктрины. Мы говорили уже, как Наполеон формально упразднил идеа-логию. Георг III, хотя и считавшийся порой сумасшедшим, не был идеа-листом, но Ричард Никсон жил лингва-лизмом. Доктрина лингвализма заключается в том, что реальным признается только предложение. Никсон сохранял все предложения, произнесенные в его присутствии, поскольку они составляли реальность, в сравнении с ко¬торой все остальное было спектаклем. Журналисты и судьи жалова¬лись, что непонимающий секретарь случайно выбросил какой-то ку¬сок напечатанного, в результате чего они не узнали поистине фанта¬стический факт, что президент предпочел скорее положить конец сво¬ей карьере, чем сжечь свои бумаги. Он предпочел уничтожить себя, чем уничтожить реальность — предложения Группа, известная как водопроводчики Белого Дома, грабила некоторые и, возможно, многие дома, оставив нетронутым все, что здравомыслящий человек счел бы ценным, только пытаясь похитить предложения других людей, тщетно надеясь обладать их реальностью. Чудовищна пародия на философию была сыграна на стадии сумасшедшего человека.
Идеализм и лингвализм являются крайностями, возможность ко¬торых мы должны отметить, но содержание которых вряд ли можно обсуждать с пользой. Верхний узловой пункт нашей схемы гораздо более интересен, чем нижний. Я назвал его «познающий субъект» и определил как соответствующий картезианскому эго. Что это такое? Я напомню, что Юм завершил свой «Трактат» допущением противоречия в идее самости, которое он не смог разрешить. Важные книги П. Ф. Стросона 4Индивиды» и «Границы смысла*, написанные в кантовском духе, предлагают своего рода сентенциальную версию для кантовского трансцендентального единства апперцепции — теории, с помощью ко¬торой Кант разрешил противоречие Юма. Если я прав в отношении того, что двигало философией от периода расцвета внимания к идеям к периоду расцвета внимания к предложениям, то рассуждения Стро¬сона могут предстать как неадекватные и половинчатые. Несмотря на то, что местоимением, постоянно появляющемся в его работах явля¬ется скорее «мы», чем эго, он, как представляется, Исследует условия, которые должны соблюдаться для того, чтобы множество эго вступи¬ло в коммуникацию и разделило схему понятий, сходную с «нашей». Переход от единственного числа ко множественному является более радикальным потому, что производство предложений является по су¬ти своей общественным — никто ведь и помыслить йе может об овла¬дении им во всей полноте. Практически с уверенностью можно ска¬зать, что схема 2 является анахронизмом *- анахронизмом, разделяе-мым Стросоном, Куайном и другими индивидуалистами, в котором на¬ше состояние знания остается соответствующим философской позиции зарождающейся буржуазии XVII века. Знание, когда-то принадлежав¬шее индивидам, теперь является собственностью коллективов.

Этот анахронизм заставит нас, в первую очередь, сожалеть о чрезвычайно узком представлении философии, сделанном в данной статье. Мы еще не начали концептуализировать этот верхний узловой пункт — «познающий субъект» или же подумывать, чтобы убрать его вообще. Среди известных философов, пишущих сегодня на англий¬ском языке, эта проблема особо остро представлена К. Поппером. Он попытался выработать то, что ои назвал «эпистемологией без по¬
знающего субъекта» а. То, что Поппер назвал «объективным знани¬ем». является буквально производством предложений: «Примерами объективного знания являются теории, опубликованные в журналах и книгах и размещенные в библиотеках; дискуссии об этих теориях; трудности иди проблемы, отмеченные в связи с этими теориями; и т. д.» . Великолепно охарактеризовав с помощью простого суждения сложную ситуацию, он продолжает «Мы можем назвать физический мир «миром 1», мир нашего сознательного опыта «миром 2» и мир логического содержания книг, библиотек, памяти компьютеров и т. п. «миром 3». Он сказал более того: в некотором смысле этот третий мир является «автономным* (слово и выделение данного слова в тек¬сте принадлежат Попперу). Возможно сутью философии Поппера яв¬ляется схема второго мира: он рассматривает эпистемологию как сре¬доточие путей взаимодействия первого и третьего миров. Третий мир является продукте»! человечества, и большинство из наших коллек¬тивных материальных продуктов не могут быть произведены без третьего мира.
Я сравнил несколько моментов, в которых доктрина идей XVII века гармонирует с доктриной предложений. Имена исторических персонажей различных эпох не могут быть подобраны точно по па¬рам: Беркли, например, — вне всякого сравнения. Но придание Поп¬пером автономности предложению очень похоже на то, что Спиноза сделал в отношении идей. Идеи в работах Спинозы становятся пред¬метами сознания для индивидов только вторичным способом, а пред¬ложения третьего мира Поппера црннаедежат людям, которые первы¬ми ИХ высказали. Во времена Спинозы идеи представляли собой то же.самое, что предложения сегодня, а именно границу между по¬знающим субъектом и познаваемым. Спиноза и Поппер, как пред¬ставляется, изменили эту дихотомию параллельными способами, сде¬лав границей саму природу знания. Согласно Спинозе, мир идей яв- ляется автономным, в то время как Поппер приписывает сходную ав¬тономию миру предложений. Исследования Поппера представляются мне гораздо более важными, чем многие из т^х, что я описал в данной .книге. Я практически ничего не сказал о его работах отчасш потому, чтр они очень тесно сплетаются с этим сложным пробелом между пе¬риодом расцвета внимания к идеям и периодом расцвета внимания к предложениям, который отмечен другим философом, иногда сравни¬ваемым со Спинозой, — Гегелем.

Французский философ-марксист Луи Альтюссер так определил «принципиальный попозкиШльный долг [Маркса, и следовательно всех нас] Гегелю: 'понятие процесса без субъекта* м. Среди основных фигур, работающих сегодня на английском языке, только Поппер мо¬жет отдать этот долг Гегелю. Несмотря на то, что он написал велико¬лепное теоретическое опровержение гегелевского способа Мышления, который он назвал «историцизмом», он один может научитьнас чему- нибудь из основного гегелевского урока; урока, который и позволял ему взять название «эпистемологии без познающего субъекта».
Название кММгн Поппера «Объективное знание» подходит к со¬держанию так же хорошо, как и любое Из имен его третьего мира *- мира автономного знания, мира, который, хотя и является продуктом человеческих усилий, имеет свое собственное существование и, воз¬можно, свои собственные законы. Подзаголовок книги — «Эволюцион¬ный подход», возможно, более сомнителен. Поппер отрицает мой те¬зис, что знание само по себе изменилось, отрицает аргументированно, используя конкретные примеры. В основе его рассуждений — мнение
о том, что вряд ли кто-либо из философов осознает мпр предложе¬ний, и этот недостаток философов Он прослеживает системно вплоть до Платона Поппер находит некоторое количество удачных формули¬ровок почти-определений идеи даже в сочинениях Френсиса Бэкона и Галилея. Возможно, мой тезис представляет собой только часть совре¬менного увлечения разрывами и революциями в переосмыслении ис¬тории науки. Однако я не думаю, что изменение природы знания яв¬ляется Только вопросом степени. Скажем, на банальном уровне «кни¬ги, библиотеки и память компьютеров», в которых, по словам Поп¬пера, находится объективное знание, или не Существовали, или имели маргинальное существование до совсем недавнего Времени. Гали-леевский персонаж Симплицио, как Напоминает нам Поппер, «при¬думан, чтобы сказать, что для понимания Аристотеля нужно постоян¬но и четко держать в уме каждое его слово». Это напомийает предло¬жение Декарта держать в уме сразу все доказательство теоремы. Од¬нако это не является только вопросом степени — человек достаточно талантив н может держать в уме все свои доказательства, а также все сказанное Аристотелем. Объективное знание больше ие имеет ничего общего с этим, что, возможно, и является причиной, почему объек¬тивное знание сегодня существует автономно от второго мира. Оче¬видно, что у меня нет разногласий с учеными, изучающими техноло¬гию, вроде Маршалла Маклюэна, который считает, что так называе¬мая научная революция XVII века является лишь побочным продук¬том изобретения печатного станка, и который предсказывает сходные
м Marx’s Relation to Hegel I I Politics and History: Montesquieu, Rous¬seau, Hegel and Marx. London: New Left Books, 1972, p. 185.
Иан Хаккинг
31»

мутации, когда локус предложения переместится из книги к компью¬терной распечатке благодаря развитию технологии полупроводников.
Признание автономности знания, по сути своей выражаемого в, предложениях, приносит новые объекты и новые области исследова¬ния. Мы можем пытаться установить, какие изменения происходят в системе предложений. Можем начать, вместе с бывшим учеником Альтюссера Мишелем Фуко, постулировать «анонимные» дискурсы, существовавшие в различные времена Л в различных пространствах, различаемые не по своему смыслу, а но тому, что они на самом деле выражают во всей их особенности, в определенных ситуациях,, под эгидой различных институтов. Можно начать исследовать проблему, действительно ли условия, делающие дискурс возможным, являются условиями, определяющими возможности того, что может быть сказа¬но в пределах этого дискурса. Мы можем размышлять о том, как ндт ши собственные предложения участвуют в каком-либо современном дискурсе, но не в нашем собственном, а скорее в оторванном от нас Говорящих, автономном и анонимном, кдо н любой дискурс.
Методология таких исследований только оформляется, и, воз-можно, кцые пути этих исследований будут более продуктивны, чем любые из тех, что я мог бы здесь обозначить.
Во всяком случае У меня есть только один ответ на вопрос, поче-му язык является предметом изучения для современной философии. Он является предметом изучения по той жё причине, по которой цдеи являлись предметом изучения для философии XVII века, потому что идеи в то время и предложения сейчас служат границей между по-знающим субъектом и знанием. Предложение имеет даже большее значение, если мы начнем обходиться без вымышленной фигуры по¬знающего субъекта и будем рассматривать дискурс как автономный. Язык важен для философии в силу современного состояния знания. Проблемы Той или иной школы, «лингвистической философии», «структурализма» или чего-либо еще докажут свою эфемерность и покажутся недавними незначительными эпизодами, с помощью кото¬рых дискурс сам по себе пытался осознать историческую ситуацию, в Которой он находится, уже не только как средство взаимодействия опытов и даже не как границу между познающим субъектом и знани¬ем, но как то, что конституирует человеческое знание

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: