ОПЕРАЦИОНАЛИЗМ И ОБЫДЁННЫЙ ЯЗЫК

Время: 23-11-2012, 20:26 Просмотров: 1087 Автор: antonin
    
ВСТУПЛЕНИЕ
Эта статья, Посвященная некоторым идеям позднего Витгенштей¬на, направлена на выявление отношения между философией психоло¬гии Витгенштейна с одной стороны, и с другой, — его философией языка, эпистемологией, и его представлением о природе философско¬го знания. Мы придерживаемся того мнения, что последние работы Витгенштейна содержат логически последовательное учение, в кото¬ром анализ доказательства и языка в духе операциоиализма служит опорой для философской психологии, которую можно назвать «логи¬ческим бихевиоризмом».
Мы также будем утверждать, что имеются сильные основания для неприятия философской теории, имплицитно присутствующей в работах позднего Витгенштейна. В частности, во-первых, мы приведем аргументы в пользу того, что позиция Витгенштейна ведет к некото¬рым неправдоподобным выводам относительно природы языка и пси¬хологии; во-вторых, мы покажем, что аргументация самого Витген¬штейна не является убедаггельной, и, в-третьих, мы постараемся на¬бросать некоторый альтернативный проект, который позволит избе¬жать многих трудностей, скрытых в философии Витгенштейна. Разо¬блачая и отрицая операционалиэм, который является основой работ пйвднего Витгенштейна, мы, тем ие менее, считаем, что ни в коей ме¬ре не умаляем значимости специального анализа конкретных фило¬софских проблем.
I
Среди философских проблем, которые стремился разрешить Вит¬генштейн, есть проблема «познания других сознаний». Одним из ас¬пектов этой старой проблемы является вопрос: «Какое обоснование, если;; конечно, оно возможно, можепг быть дано сформулированндму на основе чьего-то поведения утверждению, что этот кто-то находится в определенном состоянии?*. На данный вопрос скептик отвечает: «Никакого хорошего обоснования вообще». Среди основных мотивов обращения позднего Витгенштейна к философской психологии есть такой, который показывает, что указанный скептический ответ основан на неправильных представлениях и логической непоследовательности.
Что касается аргументации философских скептиков, то здесь в качестве посылки принимается, что вег ни логических, ни концепту¬альных отношений между утверждениями о ментальных состояниях и высказываниями о поведении, то есть отсутствует такая связь, кото¬рая бы позволила на основании некоторых утверждений об опреде¬ленном поведения личности обосновать или подтвердить, что мен¬тальные состояния могут быть приписаны именно этой личности. Из этого скептик заключает, что только сама эта личность, и никакая другая, может достаточно правдиво сказать о том, что испытывает боль, размышляет, имеет те или иные мотивы и т. д. Поскольку ее знание — знание «из первых рук» — необходимо ограничено ее собст¬венным случаем, то, в силу только что указанной посылки, отнесение тех или иных ментальных предикатов к другой личности оказывается зависимым от логически ненадежных выводов. Попытки делать такие выводы на основе аналогий и связей не являются убедительными.
Предлагались различные ответы на эту аргументацию, которые прямо не оспаривают истинность посылки. Например, иногда провоз¬глашается, что, по крайней мере, в некоторых случаях, вывод от пове¬дения к ментальным состояниям вообще не является предметом об¬суждения в психологии. Так, мы нередко видим, что кто-то испытыва¬ет боль, и в этих случаях мы не можем быть точно информированы для того, чтобы сделать заключение, что он испытывает боль. Не¬смотря на это, скептик должен выступить против этого аргумента, что ц снимет данный вопрос. Таким образом, важной проблемой оказыва¬ется следующая: является ли оправданной чья-либо претензия видеть, что другой испытывает боль? Так, физик, смотря на следы в камере Вильсона, может иметь оправданное суждение, что заряженная части¬ца прошла через камеру. Это происходит потому, что здесь существу¬ет подтверждение требования, что некоторые виды следов показывают наличие и движение частиц. Физик может объяснить не только то, как он может обнаружить частицы, но также и почему методы, которые он употребляет, являются методами обнаружения частиц. Здесь скептик может возразить: то, что необходимо в случае с чьей-либо болью, есть в некотором роде подтверждение требования, что наблюдая за поведе¬нием личности, любой может видеть, что он испытывает боль.
Позиция Витгенштейна в споре со скептиком состоит в критике его посылок, попытке показать, что действительно существуют кон¬цептуальные отношения между утверждениями о поведении и утверж¬дениями о ментальных событиях, процессах и состояниях. Витген¬штейн утверждает, что во многи* случаях наше знание о ментальных состояниях какой-либо личности основано на чем-то другом, отлич¬ном от наблюдаемой, эмпирической корреляции или аргументе по аналогии, а именно, на концептуальной или лингвистической связи.
Считать, что скептическая предпосылка ложная, означает ipso facto примкнуть к некоторой версии логического бихевиоризма, где под «логическим бихевиоризмом» мы подразумеваем учеаие, в кото¬ром рассматриваются логические или концептуальные отношения та¬кого вида, который отрицаем скептической посылкой ’ Какой из форм логического бихевиоризма кто-либо придерживается, зависит от природы используемой логической связи. Наиболее сильная форма настаивает на том, что утверждения о ментальных состояниях можно перевести в утверждения о поведении. Витгенштейн, как мы постара¬емся доказывать, придерживается более слабой версии.
II
Как это хорошо известно, Витгенштейн считал, что философские проблемы обычно рождаются из искажений и неправильных толкова¬ний обыденного языка (PI, §§ 109, 122, 194) . «Философия, — гово¬рит он, — есть борьба против очарования, которое формы выражения оказывают на нас» (ВВ, с. 27). Таким образом, Витгенштейн много¬кратно предупреждает нас против впадения в заблуждение из-за внеш¬ней похожести некоторых формы выражений (ВВ, с. 16), и, чтобы вз¬бежать философских недоразумений, мы должны отличать «поверхност¬ную грамматику» предложений от их «глубинной грамматики» (PI, §§ 11, 664). Например, хотя грамматика предложения «У А есть золо¬той зуб» существенно не отличается от предложения «У А есть больной зуб», явное сходство скрывает важные понятийные различия (ВВ, с. 49, 53; PI, §§ 288—293). Игнорирование этих различий приводит филосо¬фов к предположению, что действительно существует проблема нашего познания других сознаний. И задача философа витгенштейновского толка — решить указанную проблему обретением ясной точки зрения о функционировании языка боли в этом и других случаях.
Метод философской терапии Витгенштейна включает в себя принятие определенной точки зрения на язык и значение. На страни¬цах «Философских исследований» Витгенштейн говорит, что «речь при помощи языка есть вид деятельности» (PI, § 23) и что если мы способны видеть, что внешне похожие выражения играют совсем раз¬личные роли, то мы должны иметь в виду бесконечное число видов деятельности, использующей язык, или «языковых игр», в которых мы участвуем (ВВ, с. 67—68).
Очевидно, Витгенштейн считал, что анализ слова включает в себя демонстрацию роли или употребления этого слова в различных язы¬ковых играх, в которых оно проявляется. Он даже внушал такую мысль, что мы «думаем о словах как инструментах, определяемых их употреблением...» (ВВ, с. 67).
Такое понятие анализа достаточно естественно приводит к опера- ционалистской точке зрения на значение определенных видов преди¬катов. Дело в том, что в случаях, когда имеет смысл говорить о пре¬дикате, который некто определил, что он применим, одна из основных языковых игр, в которую мастер поговорить научился играть, и со¬стоит в создании и описании таких определений. Рассмотрим, напрн- мер, одну из оодобных языковых игр, которые придают значение та¬ким словам, как «длина», то есть чему-то говорящему об измерениях физических объектов. Для описания этой игры некто должен будет составить список процедур, состоящих в измерении длин; конечно, овладение (по крайней мере, некоторыми из них) такими процедура¬ми будет составлять большую часть в изучении этой игры. «Значение слова «длина» познается при помощи других вещей, изучением того, что значит определить длину» (PI, р. 225). Вот так Витгенштейн комментирует аналогичный случай: «Здесь обучение языку означает не объяснение, а натаскивание» (PI, } 5). Для Витгенштейна: «Пони¬мать предложение означает понимать язык». «Понимать язык значит искусно владеть техникой» (PI, § 199).
Коротко говоря, частично компетентность в языковой игре, имеющей дело с «длиной», состоит в способности установить истин¬ность высказываний, подобных таким, как: «X имеет длину 3 фута», осуществляя соответствующие действия, например, с линейками, дальномерами и т. д..Философский анализ «длины» в той степени, в какой он, стремится слиться с языковой игрой, затеянной вокруг этого слова, должен поэтому обратиться к действиям, которые определяют уместность высказываний о длине. В конце концов, настолько, иа- сколько значение слова само по себе определено правилами, приме няемыми в языковой игре, к которой оно принадлежит, обращение к таким действиям будет существенным для характеристики значения таких утверждений, как «3 фута длиной». Именно подобным путем мы приходим к точке зрения о том, что соответствующие действия для определения уместности предиката концептуально связаны с са¬мим этим предикатом *
По аналогии мы можем увидеть, что анализ таких слов, как: «$оАь», «мотив», «сон» и т. д. будет inter aha * включать артикуляцию действий или наблюдения в терминах, в которых мы определяем, что некто испытывает боль, или что у него такой и такой мотив, иди ему снилось ит. д. (PI, с. 224). Но, очевидно, что такие определения в ко-
печном счете сделаны на основе поведения индивидуума, которому эти высказывания приписываются (здесь поведение берется в широ¬ком смысле, включая вербальные сообщения). Так, для Витгенштейна обращение к типичным чертам болевого поведения, на основании ко¬торых мы определяем, что некто испытывает боль, существенно для физического анализа слова «боль», также как обращение к действиям, с помощью которых мы определяем уместность таких высказываний, как: «3 фута длиной», существенно для философского анализа слова «длина». В обоих случаях мы имеем дело с концептуальным отноше¬нием, и правило языка, которое артикулирует ими, является в атом смысле правилом логики.
Ш
Но, что, собственно, есть такое эта логическая связь, которая как предполагает Витгенштейн, существует между болевым поведением и болью? Очевидно, связь — это не просто следование. Ясно, что Вит¬генштейн не думал о том, что некоторое высказывание, свидетельст¬вующее, что личность кричит, вздрагивает, охает или стонет, может влечь за собой высказывание о том, что личность испытывает боль. Мы знаем, что Витгенштейн употреблял термин «критерий» для обо¬значения этой специфической связи, но нам необходимо дать объяс¬нение этого термина.
Мы уже отмечали, что одной из центральных идей в философии Витгенштейна является «языковая игра». Вероятно, Витгенштейн пе¬ресекал поле, на котором играли в футбол, и в этот момент его посе¬тила идея, что «в языке мы играем в игры со словами» . Поскольку эта аналогия прочно доминировала в философском мышлении позд¬него Витгенштейна, возможно, будет уместно начать решать непро¬стую задачу объяснения представления Витгенштейна о критерии с рассмотрения какой-нибудь определенной игры.
Возьмем, например, баскетбол. Так как цель игры состоит в на¬бирании большего количества очков, чем соперник, то должен суще¬ствовать некоторый способ сообщения, когда и с каким счетом выиг¬рывает команда. Существует много способов сообщить, что, скажем, засчитан бросок. Кто-то может просто устремить свои глаза на табло и подождать, пока появятся два очка. Иногда кто-то понимает, что мяч был засчитан на основе реакции толпы. Но все это, в лучшем случае, лишь косвенные способы сообщения, поскольку, если мы ис-пользуем их, то мы ссылаемся на кого-то еще: арбитра или других зрителей. Очевидно, не всякий путь сообщения, в этом смысле, кос¬венный; и любой, кто знаком с данной игрой, знает, что обычно очко засчитывается, если мяч пролетел сквозь кольцо. И если философ спросит! «Почему факт того, что мяч вошел в корзину, показывает, что бросок засчитан?», то естественный ответ будет: «Потому что правила иры говорят об этом; именно так играют в эту игру». Мяч, проходящий сквозь корзину, удовлетворяет критерию точного броска.
Заметам, что несмотря на то, что отношение между критерием н тем, ЧТО ест» этот критерий, бывает логическим или концептуальным, факт того, что мяч прошел сквозь кольцо, еще не влечет за собой за- считывания очка. Во-первых, чтобы быть засчитанным, мяч должен быть «в игре». Во-вторых, даже если мяч просочится сквозь кольцо, когда «играют», из этого ие следует, что он будет засчитан, так как правила баскетбола не охватывают всевозможные ситуации. Предпо¬ложим, например, что игрок делает сильный удар двумя руками, и мяч неожиданно меняет направление и после стремительного взлета и резкого снижения в воздухе, подобно полету ласточки, элегантно по¬падает в собственное кольцо команды игрока, лопаясь при этом н, ес¬тественно, запутываясь в сетке. Что об этом говорят правила?
Аналогичная ситуация возникает в случае с «языковой игрой», если то, что, казалось, являлось креслом, вдруг исчезло, снова появи¬лось н вообще вело себя странным образом. Комментарий Витген¬штейна к этой ситуации таков:
Есть ли в Вас правила для этих случаев — правила, говорящие, что можно употребить слово «кресло» именно для такого вида вещи? Но чувствуем ли мы их отсутствие, когда употребляем слово «кресло», и должны ли мы сказать, что не придаем никакого значения этому слову, так как мы не вооружены правилами для любого воз¬можного употребления?
Для Витгенштейна существование языка оправдано, «если при нормальных обстоятельствах ой выполняет свою цель» (PI, 5 87).
Только в обычных случаях употребление слова ясно прописано; мы знаем, вне всякого сомнения, что сказать в том или ином случае. Чем более необычным является случай, тем больше сложностей воз¬никает с тем, что мы должны сказать (PI, $ 142).
Давайте сейчас попытаемся разобраться в том, как Витгенштейн отделяет критерий от симптома, снова обращаясь к примеру с баскет¬болом. Предположим, что, хотя игра н в разгаре, зритель покинул свое место. Несмотря на то, что данный зритель не может видеть происходящего на поле, он тем не менее может понять, что мяч по¬пал в корзину команды гостей, например, на основании симптома - особого гула толпы, который, по его мнению, оказался связанным с поддержкой болельщиками своей команды — хозяйки поля. Эта связь должна быть определена, по Витгенштейну, через критерий, скажем, посредством соотнесения звуков аплодисментов с моментом попада¬ния мяча в корзину команды гостей. Таким образом, «симптом есть некий феномен, опыт обращения с которым учит нас, что он связан тем или иным образом с феноменом, который является нашим кри¬терием» (ВВ, с. 25). Хотя и симптомы, и критерии встречаются в от¬вете на вопрос «Как Вы узнаете, что это именно такой-то случай?» (ВВ, с. 24), симптомы, в отличие от критериев, открываются через от вет или наблюдение: то, что нечто является симптомом, не дано пра¬вилами «языковой игры» (не является внводимым из одних только правил). Тем не менее, сказать, что высказывание выражает симптом, означает сказать нечто и об отношениях между высказыванием и пра¬вилами, а именно, что оно не является выводимым из них. Так, Вит¬генштейн однажды заявил, что «в то время как выражение “Когда ИДет дождь, тротуар становится мокрым” вообще не является грамма¬тическим утверждением, выражение «“Факт, что тротуар становится мокрым, является симптомом того, что прошел дождь” принадлежит области грамматики» * Далее, дать критерий тому, что кто-то имеет зубную боль, означает «дать грамматическое объяснение этому слов “зубная боль” и в этом смысле предложить объяснение значения сло¬ва “зубная боль”» (ВВ, с. 24), Однако, даже при учете такого важного отличия симптомов и критериев, остается тот факт, что Витгенштейн рассматривал и симптомы, и критерии как некоторого рода «очевид¬ности» (ВВ, с. 51).
Другие яркие особенности критерия могут быть выведены,, при помощи нашего наглядного примера. Рассмотрим утверждение Вит¬генштейна о том, что «в различных обстоятельствах мы применяем различные критерия личностного понимания» (PI, $ 164). Ясно, что при разных обстоятельствах мы руководствуемся разными критерия¬ми для субъективной оценки того, засчитать тот или иной мяч, или нет. Например, вопрос, забил ли игрок мяч, может возникнуть даже в случае, если мяч пролетел совсем ие рядом с корзиной: в голевой си¬туации вопрос будет решаться иа основании того, начал ли мяч свое падение раньше, чем игрок-защитник отбил его. В соответствии в пра¬вилами, веской причиной для того, чтобы не засчитать мяч, будет то, что мяч ие достиг своего апогея, когда он был отбит.
Сейчас можно увидеть, что требование, по которому X есть кри¬терий для У, не есть требование присутствия (местонахождения, су¬ществования и т. д.) X в качестве необходимого условия для У, н, кроме того, не есть требование присутствия (местонахождения, суще¬ствования н т. д.) X в качестве достаточного условия для У, хотя X, как критерий У, может оказаться необходимым или достаточным ус¬ловием для Y.
Рассмотрим отмененное Олбриттоном стремление Витгенштей¬на считать, что X как критерий Y есть не что иное, как Y или то, что называется Y в определенных обстоятельствах. Мы можем понять же¬лание философа сказать, что бросок мяча в корзину в соответствую¬щей ситуации есть не что иное как засчитывание мяча или то, что мы называем «засчитываиием мяча».
Рассмотрим сейчас отрывок из «Философских исследований» (§ 376), который содержит некоторого рода тест на «некритериальность»:
«Когда я произношу ABC для себя, существует ли критерий для то¬го, чтобы распознать, что я делаю то же самое, что и кто-то другой, кто молчаливо повторяет алфавит для себя? Можно предположить, что одна и та же вещь имеет место в моей и его гортанях. (И, подобным образом, когда мы вместе думаем об одной и той же вещи, желаем одного и того же и т. д.) Но, в таком случае, научились ли мы употреблять слова: “сказать так-то и так-то кому-то" посредством чьего-либо указания на процесс, происходящий в гортани или мозге?»
Очевидно, нет. Здесь, полагает Витгенштейн, то, что происходит в гортани, не может быть критерием. Разумное объяснение, скрытое за этим, кажется таково: для того, чтобы постижение отдельного ут¬верждения Y было успешным, ученик должен выучить правила упот¬ребления Y} и, тем самым, постигнуть критерий для «У», если таковой вообще имеется. Поэтому, если обучение может быть полностью ус¬пешным, без чьего-либо знания, что X есть нечто, на основе чего нек¬то говорит, что Y применим, X ие может быть критерием для К На-пример, поскольку личность может быть обучена тому, что означает «засЧйтывание мяча» без информации о том, что некто в принципе может сказать, что команда-хозяйка повела в счете, по шуму со сто¬роны болельщиков этой команды, то шум болельщиков этой команды не может быть критерием для засчитывания мячей.
Наконец, рассмотрим принцип, который Витгенштейн выдвигает для утверждения, что любое изменение критерия X ведет к измене¬нию понятия X. В «Философских исследованиях» Витгенштейн дела¬ет удивительное утверждение:
«Существует одна вещь, о которой никто не может сказать, ни что она имеет длину один метр, ни что она не имеет длину один метр, и это есть стандарт метра в Париже. — Но это, конечно, не для приписывания какого-то экстраординарного свойства метру, а только для выделения его особой роли в языковой игре измерения с помощью метра-правила. — Да¬вайте представим образцы цвета, хранящиеся в Париже, подобно стан¬дартному метру. Мы определим, что "Sepia” является цветом стандартной с^пии и хранится в герметичном сосуде. Тогда не будет никакого смысла рассуждать о цвете этого образца, что он имеет идя не имеет такого цве¬та* (PI, § 50).
Витгенштейн, очевидно, утверждает не толысо то, что смысл ут¬верждений 4х есть один метр длиной» и «ж есть сепия» определяется Операциями, которые детерминируют применимость соответствующих предикатов (определенные операции сравнения предметов с соответ¬ствующими стандартами '*), но также, что эти операции не могут быть выполнены на самих стандартах н, следовательно, ни один стан¬дарт ие может быть образцом ни предиката, для которого ои является стандартом, ки его отрицания. (Сравните: «Вещь не может быть в од¬но и то же время и мерой, и измеряемой вещью» [(RFM), I, % 40, примечания]).
Витгенштейн без сомнения предполагает возможность того, чтобы мы могли ввести новую языковую, игру, в которой «метр» определял¬ся бы в терминах длины волны от спектральной линии элемента криптон с атомным весом 86 и. В этой языковой игре, гм необходи¬мы методы высокоточного и комплексного измерения, такие как ин¬терферометр, стандартный метр не имеет никакой привилегированной позиции: оа также М^жет быть измерен * «представлен», Ватой язы¬ковой игре стандартный метр или явдяехся или не является фетром. Но . здесь Витгенштейн, видимо, вцдаил бы два смысла Ирмина «метр». Очевидно, что то, что является фетром, в одной языковой иг¬ре, совсем необязательно должно фытьметррм в другой. Таким обра¬зом, точка зрения. Витгенштейна кажется следующей; вводя некото¬рый критерий для чего-нибудь быть длиной в ори метр, мы* тем са¬мым, вводим новую яаыкорую игру, новый смысл термина «метр» и новое понятие метра. Такая позиция подчеркнута Витгенштейном в следующем комментарии:
«Мы можем говорить об измерениях времени, в которых оно различ¬но; так, мы можем сказать о времени более точно, чем используя лишь карманные ча£ы, когда слова “поставить точное время на часах" определя¬ет другое, хотя и имеющее к делу Отношение...» (PI, § 88).
Возвращаясь к нашей собственной аналогии, предположим, что Национальная Университетская Атлетическая ассоциация постанови¬ла, Что с данного времени мяч засчитывается даже если он пролетел сквозь корзину снизу вверх. Несомненно, это повлечет за собой изме¬нение правил игры в баскетбол. И до некоторой степени, из-за введе¬ния этого нового критерия, правила, определяющие употребление или грамматику термина «засчитывание мяча», будут изменены. Выража¬ясь фигурально, (в духе самого Витгенштейна), будет сотворена новая сущность засчитывай мяча. (Ср. «Математик творит ^сущность» [RFM, I, § 32]). Для Витгенштейна это не только такой случай, в ко¬тором критерии, употребляемые нами, приписывают словам ИХ обыч¬ные значения (ВВ, с. 57), н в котором объяснить критерии, употреб¬ляемые нами, означает дать объяснения значениям слов (ВВ, с. 24), но также и случай, когда для введения нового критерия для У необ- х&димо определить новое понятие У
Вкратце мы можем приблизительно и схематично охарактеризо¬вать представление Витгенштейна о критерии следующим образом: X есть критерий для У в ситуациях типа 5, если каждое значение или определение «У» (или, как бы сказал Витгенштейн, если грамматиче¬ские Правила употребления «У»)' *э удовлетворяют требованиям, что любой Может узнать, увидеть, обнаружить или определить примени¬мость «У» на основе X в нормальных ситуациях типа 5. Так, если упомянутое выше отношение существует между X и У, и если кто-то допускает, что X имеет место, но отрицает У, то представить доказа¬тельство для него означает Показать, что нечто ненормальное есть в данной ситуации. В нормальной же ситуации проблемы сбора аргу¬ментов, оправдывающих выведение У из X, просто не возникает.
IV
Следующий отрывок встречается в «Голубой книге» (с. 24):
«Когда мы научились употреблять фразу “у кого-то болят зубы", нам были представлены определенные черты поведения тот, о котором гово¬рят, чтр у него болят зубы. В качестве примера такого поведения давайте возыдем случай, когда некто все время прикладывает руку к щеке. Пред¬положим. что, наблюдая за человеком, я обнаружил, что в определенных случала всегда, когда эти первые критерии говорят мне, что у него болят зубы, появлялось красное пятно на его щеке. Предположим, что я сейчас сказал кому-нибудь: “Я вижу, что у А болят зубы, у него есть красное пятно на щеке”. Он может спросить меня: "Как ты устанавливаешь нали¬чие зубной боЛи, если видишь красное пятно?”. Я должен буду тогда от¬метить, что определенное явление всегда сопровождалось появлением красного пятна. Теперь можйо спросить: “Как ты знаешь, что зЮ именно зубная боль сопровождается Постоянным прикладыванием руки к щеке?**. Ответом на этот вопрос может быть: *Я говорю, что у него болят зубы, когда он делает это, потому что я всегда держу руку на щеке, когда у ме¬ня болят зубы". Но что, если мы будем продолжать спрашивать: “Почему тц считаешь, что его зубная боль сопровождается таким поведением, только потрму, ЧТР твоя зубная боль сопровождается прикладыванием твоей руки к щеке?”. Ты будешь испытывать затруднение, отвечая на этот вопрос, и найдешь, что здесь мы столкнулись с крепким орешком, и по¬этому мы заключили соглашения».
Казалось бы, что в соответствие с точкой зрения Витгенштейна, эмпирическое подтверждение требования видеть, узнавать или знать, что есть такой-то случай, основание# на некотором наблюдаемом свойстве или состоянии дел, будет опираться на индуктивные выводы из наблюдаемых соотношений, так, что если люшость утверждает, что Y имеет: место на основании того, что X имеет место, то отвечая на во¬прос: «Почему факт X свидетельствует об У?», он должен будет ссы¬латься на соглашения или наблюдаемые корреляции, связывающие X и К Поэтому можно поспорить с Витгенштейном о том, что возмож¬ность когда-либо сделать вывод о зубной боли человека из его пове¬дения, требует существования критерия зубной боли, который для то¬го, чтобы быть используемым, должен быть иногда наблюдаем. Обоб¬щенная форма этого аргумента ведет к заключению, что «внутренний процесс» находится в зависимости от внешних критериев» (PI, § 580).
В .качестве иллюстрации аргументации Витгенштейна рассмотрим следующий пример. Бывает, что измерение содержания алкоголя в крови предоставляет приемлемо достоверный указатель интоксика¬ции. На основе этой эмпирической информации мы можем время от времени подтверждать заключение, что X считается пьяным, если по¬
казатель содержания алкоголя в крови выше, чем установленный процент. Но сейчас рассмотрим подтверждение заключения о том, что содержание алкоголя в крови фактически есть указатель интоксика¬ции. По Витгенштейну, подтверждение этого требования в конечном счете должно основываться на случаях соотношения интоксикации с измерениями содержания алкоголя в крови. Но наблюдения, требуе¬мые для этого соотношения, могут быть проведены только, если воз¬можны независимые технические приемы для идентификации каждо¬го из соотносящихся предметов. В каждом отдельном случае эти неза-висимые приемы могут быть сами основаны на более отдаленных эм¬пирических соотношениях; мы должны подтвердить заключение о том, что содержание алкоголя в крови высоко, ссылаясь на некоторое ранее установленное соотношение между присутствием алкоголя в крови и некоторым проверенным результатом. В конечном счете, со¬гласно Витгенштейну, мы должны полагаться на идентифицирующие технические приемы, основанные не на отдаленных эмпирических со¬отношениях, а скорее на дефинициях или соглашениях, которые оп¬ределяют критерии для употребления соответствующих утверждений. Именно поэтому Витгенштейн может сказать, что симптом есть «фе¬номен, обращение с которым научило нас тому, что он в той или иной степени соответствует феномену, который является нашим опре¬деляющим критерием» (ВВ, с. 25).
Похожий аргумент недавно был выдвинут Сиднеем Шумейкером, он пишет:
«Если мы знаем психологические черты других личностей вообще, мы знаем их на основе поведения (включая, конечно, их словесное пове¬дение). Иногда мы делаем психологические утверждения о *других лично¬стях ка основе физических или поведенческих черт, которые только слу¬чайно связаны с психологическими чертами, из-за которых мы относимся к ним как к свидетельству. Но мы делаем это только потому, что мы об¬наружили или думаем, что обнаружили, эмпирические соотношения меж¬ду физическими (телесными и поведенческими) чертами определенного рода и цсихологическими чертами определенного рода. И если все взаи¬модействия между физическими и психологическими чертами были слу¬чайны, то для нас было бы невозможно найти такие соотношения... По¬скольку некоторые связи между физическими и психологическими со¬стояниями не случайны и могут быть известны раньше, до открытия эм¬пирических соотношений, мы не можем иметь даже косвенного индук¬тивного свидетельства истинности психологических высказываний о дру¬гих личностях й не можем знать, истинны ли такие высказывания или только возможно истинны» .
Малколм возражает в той же манере в книге «О сновидении» 15.
Конечно, Витгенштейн не требовал, чтобы все предикаты допус¬кают критерии применимости. Например, Витгенштейн, возможно, ие предполагал, что мы, вообще, видим» говорим, определяем или знаем, что нечто является красным на основе или критерия, или симптома. Относительное различие между приписываниями «красного» и при¬писываниями «боли» третьему лицу — это то, что мы вообще видим, узнаем, определяем или знаем, что Другой испытывает боль на основе чегонто, что само по себе ие является болью (кик, например, поведе¬ние и обстоятельства), to то время как, если имеет хоть какой-нибудь смысл говорить, что мы вообще видим, узнаем и т. д., что ббъект красный на основе чего-то, как может это что-то быть другим, отлич¬ным от красноты этого предмета? Но употребление Витгенштейном термина «критерий», кажется, устраняет красноту из критерия крас¬ноты. Если кто-то спросит: «Почему ты знаешь или говоришь» что предмет красный?» — это не будет вообще ответом сказать: «по его красноте». (Ср. комментарий Витгенштейна, что приемлемым ответом на вопрос «Почему я знаю, что этот цвет красный?» будет: «Я учил английский» [PI, § 381].) Очевидно, некоторые предикаты цвета и во¬обще то, что мы иногда называем предикатами «чувственных данных» (те, которые могут применяться, как некоторые философы формули¬руют это, непосредственно), должны выдержать натиск аргументов выше названного типа. Но утверждения, с помощью которых мы оп-ределяем «внутренние состояния» Другой личности, не являются ут¬верждениями того же рода. Некто узнает, что другой находится в оп¬ределенном ментальном состоянии Y на основе чего-то, скажем, X. Теперь допускается, что X должен быть или критерием, или симпто¬мом У. Если X симптом, то должно быть известно, что он соотносится с У, и, в таком случае, мы можем выяснить путь, по которому это со¬отношение было установлено. Опять-таки, X должен быгть наблюдаем для Соотношения с критерием У или симптомом для У. По второй версии, может быть установлено, что Х\ есть симптом У... Такая це¬почка может быть любой длины, какая вам нравится, но она не может продолжаться беспредельно. Поэтому, в некотором смысле, мы долж¬ны придти к критерию У. Но раз этот вывод был допущен, то не бу¬дет разумной антискептической альтернативы для логического бихе¬виоризма Витгенштейна, так как если «внутренние» состояния требу- ют «внешних» критериев, то поведенческие критерии являются един-ственно реальными кандидатами.
11 ” 1 Г 1 1 — —
19 Malcolm N. S. Dreaming. L: Humanities Press, 1959, pp. 60—61.
v
Как опровержение скептицизма, выше приведенные аргументы, конечно, не будут работать, ибо, в лучшем случае, они поддерживают позицию Витгенштейна только при предположении, что скептик не¬прав. Это свидетельствует о том, .чгго должны существовать критерии для психологических утверждений, однако при допущении того, что такие утверждения иногда употребляются оправданно. Скептик; кото¬рый признает аргументацию из 4-й части, может поддержать свою по¬зицию, только цризнав, что никто не может иметь никакой идеи того, что покажет или даже укажет, что некто другой испытывает боль, мечтает, думает и т. д. В этой части мы покажем, как Витгенштейн доказывает, что такой шаг приведет скептика к абсурдному заключе¬нию о том, что должво быть возможно узнать значение этих психоло-гических предикатов.
«На что это будет похоже, если человеческие существа внешне не показывали бы признаков боли (не стонали, не гримасничали и т. д.)? Ц этом случае становится невозможным научить ребенка употреблению слова “зубная боль"» (PI, $ 257). Только представьте себе попытку объяс¬нить ребенку значение термина «зубная боль», имея в виду, что нет абсо¬лютно никакого пути сказать, что ребенок — или кто-либо еще — дейст¬вительно испытывает боль. Как кто-нибудь вообще будет делать это, если ни у кого Нет причины верить, что какое-то серьезное нарушение в дея¬тельности органов тела причиняет боль или что крик, вздрагивание и то¬му подобное, обозначают боль? («Как могу я придти даже к понятию опыта у другого человека, если нет никакой возможности найти свиде¬тельств в пользу этого?» [ВВ, с. 46; ср. также ВВ, с. 48])
Итак, что же покажет нам, что ребенок понял, о чем идет речь? Если что-то такое действительно есть, то аргумент из 4-й част уха- зываег на существование критерия достижения успеха в обучении ре¬бенка. (Как сказал Витгенштейн в аналогичном случае: «Если я пере¬даю словами свои ощущения кому-то еще, не должен ли я для того, чтобы понять, что я сказал, знать, что я мог бы назвать в качестве критерия достижения успеха этого сообщения?» [ВВ, с 185]) Но единственным вероятным критерием этого могло бы быть то, что ре- бенок употребляет эти психологические предикаты, правильно (срав¬нит? PI, § 146); и хотя, по мнению скептиков, не существует пути по¬знания того, правильно ли ребенок употребляет такие высказывания, остается только принять, что никак нельзя показать или указать, что ребенок понял, что обозначают эти термины.
Сейчас мы имеем основание для объяснения значения слова «логический», которое включено в определение скептицизма как ло¬гически противоречивого учения. То, что Витгенштейн имеет в виду, — это ие то, что «Р и не-Р* строго выводимы из позиции скептика, а, скорее, то, что скептический взгляд предполагает отклонение от пра¬вил в употреблении ключевых терминов. В частности, Витгенштейн имеет в виду, что если скептики были бы правы, то предварительные условия объяснения значения ментальных предикатов нашего обычно* го языка не могли бы быть выполнены **
Сейчас рассмотрим также точку зрения, которая утверждает, что скептическая позиция должна предполагать совершенно необычное и вводящее в заблуждение употребление ментальных предикатов. Скеп¬тическая точка зрения логически несовместима с действием правил обычного языка, применяемым к этим терминам, и эти правила опре¬деляют их значения. (Ср. «То, что мы делаем — это возвращаем слова назад от их метафизического к их повседневному употреблению* [PI, § 116]) Как определил Витгенштейн точку зрения скептика, послед¬ний не предполагает наличия критерия, связанного с третьей лично¬стью, когда отрицает, что он может знать, что кто-то другой испыты¬вает страдания (Ср. PI, § 272). Скептик искушает нас картиной, опи¬сывающей ситуацию как введение «барьера, который не разрешает одной личности подходить ближе к восприятиям другой, чем уровень наблюдения за ее поведением*; Но по Витгенштейну, «посмотрев пов¬нимательнее, мы находим, что не можем сконцентрироваться на кар¬тине* (ВВ, с. 56); точнее, значение ие может быть приписано скепти¬ческому требованию: нельзя придать смысл гипотезе, что другие люди испытывают «боль*, в том смысле, в каком скептик употребляет тер¬мин «боль* («Ибо, как я могу выдвинуть гипотезу, если это превос¬ходит всякий возможный опыт?* [ВВ, с. 48]) И когда скептик гово¬рит: «Но если предположить, что некто испытывает боль, это означа¬ет, что я просто предполагаю, что у него как раз то, что я так часто чувствовал*, то Витгенштейн может ответить:
«Это не ведет нас вперед. Это так, как если бы я собирался сказать: “Вы, конечно, знаете, что означает «5 часов здесь*; поэтому вы также знаете, что означает «5 часов на солнце*. Это означает просто, что время здесь, как и там, является таким же, когда бывает 5 часов”. Объяснение при помощи отождествления здесь не работает. Так как я достаточно хо¬рошо знаю, что кто-то может называть 5 часов здесь и 5 часов там,
18 Ср.: «Прежде чем я установлю, что два образа, которые у меня есть, одинаковые, я должен признать их в качестве одинаковых.. Только если я смогу выразить свое признание каким-то иным способом, и если возможно кому-нибудь еще объяснить мне, что слово ^одинаковый" и есть правильное слово в данном случае* (PI, § 378).
“одним временем”, но я не знаю, в каких случаях нужно говорить о суще¬ствовании одного и того же времени здесь и там» (PI, § 350).
Таким образом, мы можем видеть, как Витгенштейн поддержива¬ет свой логический бихевиоризм: аргумент из 4-й части служит для показа того, что единственной возможной альтернативой философ¬ской психологии Витгенштейна является радикальный скептицизм, но аргумейт, приведенный в этой части, исключает такую возможность. Так, для Витгенштейна «личность, о которой мы говорим: “ои испы¬тывает боль”, по правилам этой игры, есть личность, которая кричит, гримасничает н т. д> (ВВ, с. 68).
Без сомнения, философы находят много утешительного и при¬влекательного в философской психологии Витгенштейна, но в этой доктрине есть и трудности, которые умаляют ее достоинство. К рас¬смотрению некоторых из них мы сейчас и перейдем.
VI
В этой части мы будем рассматривать некоторые следствия при¬менения точек зрения, только что обсуждавшихся в связи с анализом сновидения, в мы попытаемся показать, что заключения, к которым приводят эти точки зрения, являются контр-интуитивными.
По Витгенштейну, мы обязаны истолковывать понятие сна в тер¬минах языковой игры рассказа о сне. Так, распоряжаться употребле¬нием слова «сои», означает совершенно точно знать, то есть обнару¬жить, что некто спал, рассказать, «ЕГО некто видел во ене, описать чьи- то собственные сны и т. д. Отрывки и» «Философских исследований» (например, PI, с. 184, 222—223) показывают, что для Витгенштейна критерием чьего-либо сна является описание этого сна. В соответст* вин с этим анализом скептические сомнения о снах возникают тогда, когда мы тщетно пытаемся понять логическую связь утверждений о снах с утверждениями об описаниях снов. Скептик трактует описание сна как, в лучшем случае, эмпирический коррелят явления сиа: сим- нтом, который в любом событии не заслуживает доверия больше, чем память о субъекте, рассказывающем сон. Но, по Витгенштейну, если мы однажды поняли критериальное взаимодействие между описанием сна и сном, то мы видим, что «не может возникнуть вопроса о том, об¬манывает ли память человека, который видел сон, самого этого челове¬ка, когда после пробуждения он рассказывает сон...» (PI, с. 222). (Ср. «Стоят только нам понять правила игры в шахматы, как вопрос о том, выиграл ли игрок, когда он объявил мат, не может быть понят».)
Правила, определяющие критерий для употребления слова «сон», устанавливают логическое взаимодействие между сном и описанием
снов. Более того, набор таких правил выбирает языковую игру, в ко¬торой «сон* выполняет некоторую роль и поэтому определяет значе¬ние слова.
Важно отметить, что существует множество prima fade возраже¬ний против этого анализа, которые, хотя и не очень убедительны, подготавливают почву для сомнения в тех доктринах, которые ведут к нему. Хотя, наверное, мы можем научиться жить согласно этим док¬тринам» где никакой другой анализ недоступен» при рассмотрении с удобной позиции другой альтернативной теории, обнаруживаются серьезные проблемы в позиции Витгенштейна.
(1) При отсутствии критерия для использования от первого лица многих психологических предикатов («боль*, «желание» и тому по¬добное), непонятно» как должны быть описаны те аспекты от первого лица, которые играются с этими предикатами. Витгенштейн не соби¬рается демонстрировать очевидной выгоды от использования утверж¬дений, пригодность которых не определена критериями. С другой сто¬роны, попытка охарактеризовать «я видел сон* как утверждение, уп¬равляемое критерием, немедленно приводит к нелепостям. Так, в кни¬ге «О сновидении* Малкольма утверждается следующее:
«Если человек просыпается под впечатлением многих увиденных и сделанных вещей, и если известно, что он не видел и не делал этих ве¬щей, то ясно, что он видел их во сне... Когда он говорит: "Я видел то-то и то-то”, он подразумевает, во-первых, что при пробуждении ему кажется, что то-то и то-то с ним как будто бы происходило, и во-вторых, что нечто не происходило* (с. 66).
То, что это невероятно контр-ннтуитивиый анализ нашего поня¬тия сновидения, едва ли нуждается в разъяснении. Мы просим нашего читателя рассмотреть следующий пример: Некто время от времени испытывает странное чувство, что совсем недавно он слыЩал и видел своего отца, зовущего его вернуться домой. Однажды утром он встает с этим ощущением, зная очень хорошо, что его отец умер. Теперь Мал¬кольм просит нас поверить, что человек должен был видеть сон, что он видел и слышал своего отца: по общему мнению, это будет логически абсурдно — требовать от него иметь это ощущение и отрицать, что он видел это во сне!
(2) Мнение Витгенштейна, по-видимому, предполагает, что ника¬кого смысла не может быть извлечено из таких высказываний, как: «Джонс совсем забыл сон, который видел прошлой ночью*, хотя у нас, кажется, не должно быть критериев для определения истинности такого заявления. (Мы имеем в виду случай, когда Джонс совсем не может вспомнить свой сон й не было обнаружено в его поведении ни¬каких проявлений сновидения.) Иногда отрицается, что наблюдения за тем, что люди обычно говорят, соотносятся с описанием обыденно¬го языка. Но насколько суждения о вашем мнении восприимчивы к опытным опровержениям, настолько заявление о том, что мы будем сомневаться в том, что некто совсем забудет свой сон, по-видимому, является ложным ,7.

(3) Метод рассмотрения понятий у Витгенштейна, несомненно, неинтуитивный. Рассмотрим вновь анализ сна у Малкольма. Мал¬кольм признает, что иногда, на основе поведения личности во время сна, мы говорим, что человек видит сон, даже если он ие в состоянии воспроизвести сон, проснувшись. Но в таких случаях Малкольм пи¬шет: «наши слова не имеют ясного смысла» («О сновидении», с. 62). С другой стороны, Малкольм допускает, что есть смысл в термине «кошмар», нри котором поведение во время сна и есть критерий этого сна. Тем не менее, различное понятие сна, предположительно, присут¬ствует в этом случае. Аналогичная ситуация рассматривается в «Голубой книге» (с. 63), где Витгенштейн пишет.
«Если человек старается последовать приказу: “Укажи на свой глаз”, он может сделать множество различных вещей, и существует много раз¬личных критериев, которые он признает для указания на глаз. Если эти критерии, как это обычно бывает, совпадают, я могу использовать их по¬переменно, и в различных вариантах, для демонстрации того, что я дотро¬нулся до глаза. Если они не совпадают, я должен буду различать по смыслу: *Я дотронулся до своего глаза” и “Я направил свой палец к сво¬ему глазу’».
Следуя этому совету Витгенштейна, Малкольм выделяет не толь¬ко различные смыслы термина «сон», но также различные понятия сна — одно, основанное на сообщении, другое, основанное на несло¬весном поведении. Но, несомненно, это неестественный путь рассмот¬рения понятий. Возьмем два понятия сна Малкольма для случая, в котором кажется достаточно естественным сказать, что было исполь¬зовано специальное понятие сна, а именно, когда мы говорим о нахо¬дящемся в зимней спячке медведе, что он спит целую зиму.
17 Рассмотрим следующее: «Пока не наступила ночь, и я ие открыл дверь, я помнил все мои сны Вскоре после этого, я перестал вспоминать их. $ все еще спал, но мое пробуждающееся сознание утаило само от себя то, что сон показывал. Если повторяющийся кошмар железной решетки разбудил меня, я узнал его. Но если какой-нибудь другой кошмар нару¬шил мой сон, то к утру я забыл, что это было. И обо всех других снах, которые приснились Мне ночью, я ие помнил ничего» (Windham D. Myophla // The Newoker, 39,1963, July 13, pp. 25—29)
(4) Как показывает Малкольм, языковая игра, происходящая сейчас со «сноМ», по-видимому, не выявит критерия, который будет способен определить точную продолжительность снов. Так, вероятно, следует отметить (как заметил Малкольм), что ученые, которые пы¬тались ответить на такие вопросы, как: «Как долго длилось сновиде¬ние?» — были вовлечены скорее в понятийные замешательства, чем эмпирические определения. На такие вопросы невозможно ответить без выбора критериев, приписывающих соответствующие свойства снам. Но, так как, с точки зрения Витгенштейна, выбрать такие новые критерии для употребления слова, означат, в определенной степени, изменить его значение, то из этого следует, что понятие «сон», кото¬рое эти исследователи использовали, не простое, и поэтому измере¬ния, которые они проводят, строго говоря, не явЛяются измерениями снов **. Мнение о том, что выбирая любой тест для сна, который включает свойства снов, неотделимо от сообщения о сне, и в связи с этим изменяет понятие сна; по-видимому, это идет вразрез с нашими представлениями о целях психологического исследования. Не сразу становится ясным, что психолог, который говорит, что он нашел из¬мерение продолжительности сиов, ipso facto впадает в обманчивую двусмысленность “.
(5) Рассмотрим тот факт, что такие измерения, как EEG **, дви¬жения глаз и «сон-поведение» (шептание, беспокойное метание и т. д. во время сна) разумно и надежно устанавливают соотношение друг с другом и рассказами о снах. Отношение между, скажем, EEG и рас¬сказами о снах очевидно не являются критериальными; никто не зна¬ет, что EEG есть критерий для рассказов о сне. Вероятно то, что, по
u В книге «О сновидении» Малкольм приводит несколько возраже¬ний, не найденных в опубликованных работах Витгенштейна, против точ¬ки зрения о том, что психологи, пытающиеся найти методы измерения продолжительности снов, должны использовать термин «сон» вводящим в заблуждение и необычным способом. Для ответа на зги возражения см.: СШыгга С. S. What Dream Are Made on? // Tbeoria, 1965, >6 31, pp. 145—158. См. также критику Патнэмом Малкольма: Putnam Н. Dreaming and Dept Grammar // Analytical Philosophy / Balter It G. (ed.). Oxford: Oxford Uni¬versity Press, 1962, v. 1, pp. 211-235.
^ Неправдоподобие этой точки зрения становится более явным, ко¬гда Витгенштейн применяет ее в своей философии математики для того, чтобы заключить, что каждая новая теорема о некотором понятии изме¬няет это понятие или вводит новое понятие.' Когда представлению о по¬нятийном изменении позволяют заходить столь далеко, становится труд¬но видеть, что существует нечто, свидетельствующее о том, что понятий¬ное изменение действительно имело место. [Ср.: Ckihara С. S. (1963)]
20 Сокращение слова «электроэнцефалограмма». — Прим. первв.
мнению Витгенштейна, EEG снабжает нас, в лучшем случае, симпто¬мом положительных рассказов о снах; я симптомы, по общему мне¬нию, были обнаружены благодаря наблюдению свидетелей происхо¬дящего. Трудность, тем не менее, такова, что делает неясным то, как ожидание, что такое соотношение должно применяться, могло быть рациональным ожиданием даже раньше, чем это соотношение было экспериментально подтверждено. Никто не может сделать индуктив¬ного обобщения без наблюдений; в этом случае не использовался ка¬кой-либо «охватывающий закон» высшего уровня для предположения возможности соотношения между EEG и рассказами о свах. При по¬мощи анализа Витгенштейном понятия сна исследования психологов
о природе снов делаются не только мистическими, но даже их экспе-риментальные предсказания, которые должны быть истинными, ка¬жутся иррациональными.

Трудности, о которых мы упомянули, не являются исключитель¬но свойственными витгенштейиовскому анализу снов. Они аналогич¬ны трудностям при анализе ощущения, восприятия, намерения и т. д. Так или иначе эти трудности могут быть устранены; в некотором смысле, их упоминание дает повод для перепроверки более глубоких доктрин, на которых основывается анализ Витгенштейном психологи¬ческих терминов.
VII
Аргумент Витгенштейна в IV-й части опирается на посылку, что если мы убедились в том, что некто может рассказывать, узнавать, ви¬деть или определить, что «К» употребляется на основе присутствия X, тогда или X есть критерий Y, или наблюдения показывают, что X свя¬зан с К. Витгенштейн не дает никакого объяснения этой посылке в своих опубликованных работах. Вероятно, некоторые философы нахо¬дят это самоочевидным и поэтому не нуждающимся в объяснении. Мы, с другой стороны, далекие от предположения, что эта посылка самоочевидна, считаем ее ложной. Рассмотрим некий стандартный ин¬струмент, употребляемый для обнаружения высокой скорости заря¬женных частиц в пузырьковой камере Вильсона. В соответствии с со¬временными научными теориями, образование очень маленьких, тон¬ких струек тумана на стеклянной поверхности инструмента свиде¬тельствует о проходе заряженных частиц через камеру. Очевидно, что образование этих полосок для Витгенштейна не критерий присутст¬вия и движения частиц в приборе. То, что некто может обнаружить эти заряженные частицы и найти их следы при помощи таких меха¬низмов, конечно, ни при каком полете фантазии, не является концеп¬туальной истиной. Вильсон отнюдь не узнал, что означает «путь за¬
ряженной частицы*, благодаря пузырьковой камере: он открыл метод, и открытие зависело от признания эмпирического факта, что ионы мо¬гут действовать как центры ионизации в очень насыщенном паре. Так, если применять собственный тест Витгенштейна для не-критериальное- ти (см. выше), то окажется, что образование следа в камере не может быть критерием наличия и движения заряженных частиц.
Совершенно ясно, что основой принятия таких полосок в качес*4, ве индикаторов пути частиц являются ненаблюдаемые взаимодейст¬вии между полосками и некоторым критерием движения заряженных частиц. (Какой критерий определения пути электрона мог употребить Вильсон для установления таких взаимодействий?) Скорее, ученые могли были дать в виде гипотезы потрясающие объяснения образова¬ния полосок: высокоскоростные, заряженные частицы прошли сквозь камеру; по этой гипотезе были сделаны дальнейшие предсказания, они были проверены опытом и подтверждены; никакое другое объяс¬нение невозможно и т. д.
Такие случаи подтверждают, что Витгенштейн не был в состоя¬нии просчитать все возможные виды ответов на вопрос «Что являет¬ся оправданием требования, что некто может рассказать, узнать или определить, что Y применяется на основе наличия Х7р. Так, там, где Y является предикатом «существует путь высокоскоростной частицы», X может н не быть ни критерием, ни коррелятом.
Сторонники Витгенштейна могут попытаться возразить, что сле¬ды в камере Вильсона на самом деле являются наблюдаемыми крите¬риями или симптомами, служащими для связи с критерием путей движения заряженных частиц. Для устранения контраргумента такого вида, мы хотим подчеркнуть, что только что приведенный пример от¬нюдь не является идиосинкратическим. Читатель, который не удовле¬творен зтим, может просто придумать другие примеры из истории науки. Проблема здесь состоит в нахождении такой возможности оп¬равдания, которая не состоит ни в обращении к критериям, ни в об¬ращении к наблюдаемым соотношениям. Если рассмотренный нами аргумент Витгенштейна кажется неотразимым, то должны быть пред¬ставлены некоторые основания для полноты этих видов оправдания. Это, как будет показано, не удалось сделать Витгенштейну.
Стоит обратить внимание, что положительное решение проблемы, поднятой в VI.5, могло бцть получено только при рассмотрении экс¬перимента со снами и EEG по аналогии со случаем с камерой Виль¬сона. Так, мы можем увидеть, что возможен случай, при котором со* отношение EEG с рассказами о снах было предопределено до наблю¬дения. Рассказ о сне был взят исследователями в качестве индикатора психологического явления, произошедшего перед сном. Соображения ио поводу взаимодействия корковых и психологических явлений, а
также теория EEG, позволили предположить, что EEG может дать ука-затель наличия снов. Из гипотезы о том, что рассказы о снах и сообще¬ния EEG свидетельствуют об одних и тех же психологических событи¬ях, может быть выведано, что они должны быть достоверно соотнесены одно с другим, и это заключение должно быть фактически верным.

Эта ситуация вовсе не является необычной в случае с объясне¬ниями, сделанным на основе теоретических выводов о событиях, ба¬зирующихся на наблюдаемых комплексах симптомов. Как указывают Мнил и Кронбах, в таких случаях обоснованность «критерия» часто такая же, как и обоснованность указателей, которые должны быть со¬отнесены с ним **. Удачное предсказание соотношения на основе тре¬бования общей этиологии берется и в качестве свидетельства сущест¬вования причины, и в качестве индикатора обоснованности каждой из сторон как указатель их наличия.
В случае такого рода, оправдание экзистенциальных утверждений не является тождественным ни обращению к критериям, ни обращению к симптомам. Такие оправдания скорее всего зависят от обращения к простоте, правдоподобию и предсказуемой адекватности объяснитель¬ной системы в целом, поэтому неверно будет сказать, что отношения между утверждениями, которые связаны такими объяснениями, явля¬ются или логическими в понимании Витгенштейна, или случайными в смысле, в котором этот термин предполагает простую корреляцию.
Мы постоянно подчеркиваем, что существуют примеры обосно¬вывающей аргументации, которые нелегко идентифицируются с об¬ращениями к симптомам или критериям, и которые ни при каком рассмотрении на покоятся на таких обращениях. В этих аргументах экзистенциальные утверждения о состояниях, событиях и процессах, которые непосредственно не наблюдаемы, доступны подтверждению, несмотря на тот факт, что между предикатами, описывающими такие состояния, и предикатами, пригодность которых может быть явно на¬блюдаема, ие устанавливается логическое отношение. Есть искушение считать, что в таких случаях, в которых должен быть критерий, должна быть также и некоторая сеть возможных наблюдений, которые будут приводиться в порядок для того, чтобы удостовериться: упот¬ребляются ли теоретические предикаты. Но мы поддаемся этому ис-
21 Cronbach H.J.,Meehl Р. М. Construct Validity in Psychological Tests 11 Minnesota Studies in the Phllosopfiy of Science / Feigl H., Scriven M. (eds.). Minneapolis: University of Minnesota Press, 1956, v. 1, pp. 174—204. Мы следовали употреблению Миилем и Кронбахом терминов «достоверность» и «обоснованность» так, что достоверность является мерой корреляции между критериями, в то время как обоснованность есть мера соотношения между критерием н конструкцией, существование которой предполагается определить.
кушению, принимая без доказательства условные определения и умо¬зрительные конструкции, которым удается соответствовать чему- нибудь, что мы можем обнаружить в ряду эмпирических аргументов, Кшпр-интуитивные черты философского анализа основаны на пред¬положении, что должны существовать критерии, вообще не являю¬щиеся выводами, основанными на глубокой методологической интуи¬ции, а скорее являющиеся проекцией несовершенной философской теории обоснования.
УШ

Могут сказать, что выше приведенные примеры не являются контр-примерами для витгеиштейновской посылки относительно кри¬териальной корреляции, поскольку сам Витгенштейн мог иметь наме¬рение использовать свой принцип только для случаев с терминами обыденного языка, которые, как должно казаться, не функционируют в рамках теории. Наверное возможно иметь индикаторы, которые не являются ни критериями, ни симптомами таких высокотеоретических сущностей, как электроны и позитроны, но термины, употребляемые обычными людьми в повседневной жизни, явно (?) относятся к дру¬гой категории. (Заметьте, что Витгенштейн считает «выдвижение на¬учных гипотез и теорий» другой «игрой», отличной от таких «языковых игр», как «описание события» и «описания непосредствен¬ного опыта» [ВВ, с. 67-68; PI, § 23],) Следовательно, Витгенштейн мог бы утверждать, что критерии необходимы только в случае с обычными языковыми терминами.
Как только обращают внимание на предварительные требования Витгенштейна для критериев, становится очевидным, ЧТО в конце концов могут быть найдены альтернативы анализу Витгенштейном ментальных терминов обыденнрго языка. Возможно, то, что мы по¬знаем в процессе обучения значению таких терминов, как «боль» и «сон», не является критериальной связью, точно проецирующей эти термины на характерные черты поведения. Напротив, мы можем сформировать комплекс концептуальных связей, которые охватывают широкий круг ментальных состояний. Это относится к такой концеп¬туальной системе, к которой мы обращаемся, пытаясь объяснить по-ведение какого-либо человека, ссылаясь на его мотивы, намерения, убеждения, желания или чувства. Другими словами, изучая язык, мы развиваем целый ряд сложно взаимосвязанных «ментальных поня¬тий», которые употребляем, имея дело с, согласуясь с, понимая, объясняя, интерпретируя и т. д. поведение других человеческих су¬ществ (так же как и свое собственное).
В процессе овладения этими ментальными понятиями, мы разви¬ваем целое разнообразие связанных с ними мнегай. Такие мнения проявляются в виде экспектаций о том, как люди вероятнее всего по¬ведут себя. Так как только часть этих мнений может быть проверена должным образом, то мнения и концептуальные системы, в которых они проявляются, подлежат исправлению или изменению в результа¬те нашего постоянного контакта с другими людьми. В соответствия с этой точкой зрения, успешное объяснение поведения, на основе кото¬рого употребляются ментальные предикаты, можно рассматривать как предоставляющее свидетельства наличия постулируемых ментальных процессов. Это достигается путем соответствия концептуальной систе¬мы терминам, в которых понимается этот процесс. В этом случае по¬ведение будет аналогом следов в пузырьковой камере, на основе кото¬рых Мы делаем вывод о существования и движении заряженных час¬тиц. Соответственно, концептуальная система аналогична физической теории, в которой описаны свойства этих частиц.
Если нечто подобное этому может быть верно, то, в конце кон¬цов; теоретически возможно будет реконструировать и описать соот¬ветствующую концептуальную систему, и затем добиться подтвержде¬ния) что эта предполагаемая (система фактически работает у англого- ворящнх людей. Например, подтверждение может идти через обычные методы прочтения концептуальных отношений предполагаемой систе¬мы и как противопоставление их лингвистической интуиции говоря¬щих на родном языке. Тахим образом, показывая, что некая опреде¬ленная концептуальная система функционирует, получается, что не¬которые утверждения поразят своей бессмысленностью людей, гово¬рящих на родйом языке, другие покажутся необходимо истинными, сле¬дующие — амбициозными, еще одни - эмпирически ложными и т. д., и все они будут проверяемы.
Для того, чтобы подчеркнуть, что не существует критериальных связей между болями и поведением, совсем не необходимо обращать внимание на то, что если люди кричат, потому что им больно, то что лишь случайный факт (в том смысле, 9 котором именно случайным фактом является то, что большинство книг в моей библиотеке ие про¬читаны). Мнение, что другие люди испытывают страдания, небеспоч- венио, даже в случае, если не существует критериев боля. Напротив, оно предполагает единственно возможное объяснение известных мне фактов о том, как оии ведут себя, и vis a vis п видов ситуаций, кото¬рые я считаю болезненными. Эти факты, конечно, являются очень сложными. «Болевой синдром» включает не только взаимосвязи меж¬ду различными видами поведения, но также и более глубинные отно-
шення между болью и мотивацией, пользой и желаниями. Более того, я ожидаю, что должны существовать компоненты этого синдрома, от¬личные от тех, с которыми я сейчас знаком. Я должен выдвинуть объяснение надежности и полезности указанного синдрома, объясне¬ние, которое относятся к тому, что сопровождает боль. Здесь, также как и в любом другом случае, «внешний» синдром нуждается в неко¬тором внутреннем процессе.
Таким образом, во крайней мере, возможно представить, что процессу обучения детей ментальным предикатам должен быть дан не-витгенштейновский подход. (Достаточно заметить, что факт воз¬можности предложения такого подхода, свидетельствует о существо¬вании альтернативы доктрине Витгенштейна.) Например, если поня¬тие сновидения inter aha относится к внутреннему событию, имеюще¬му место в течение определенного нромежутка «реального» времени, которое определяет такое невольное поведение, как стой и роптание во время сна, метание и т. д., и которое вспоминается, когда кто-либо правдиво рассказывает о сне, то существует ряд путей, в соответствии с которыми можно предположить, что ребенок «получает» это поня¬тие другим, отличным от изучения критерия для применения слова «сновидение», способом. Возможно, что многие дети обучаются тому, что такое сон, когда им говорят, что таковым именно является только что полученный ими опыт. Вероятно также, что многие дети, имею¬щие представление о том, что такое воображение и сон, обучаются тому, что такое сновидение, когда им говорят, что это есть нечто по¬добное «воображению» во время сна.
Но следует ли отсюда, что дети обучаются тому, что такое снови¬дение, из своего собственного опыта? Если этот вопрос является ско¬рее логическим, чем психологическим, то ответом на него будет «Не обязательно»: ребенок, который никогда не видел снов, ио который является очень сообразительным, может понять, что такое сон на ос¬нове определенного типа теоретических выводов, которые мы выше описывали. Это происходит в силу того, что наше понятие «снови¬дения» является ментальным событием, имеющим различные свойст¬ва, которые требуются для объяснения характерных особенностей синдрома поведения во время сна. Например, сновидения, которые являются достаточно продолжительными, заставляя людей бормотать или метаться во время сна, могут быть описаны в визуальных, слухо¬вых или осязательных терминах, иногда запоминаются, иногда нет, иногда иное рассказывают, иногда нет, иногда они прерываются, бу¬дучи еще незавершенными в т. д. Но если существуют определенные типы фактов, характеризующие наше понятие сна, то в принципе нет ничего такого, что могло бы помешать ребенку, не видевшему снови¬дений, тем не менее придти к данному понятию.
Подобное можно сказать и относительно того, как обучаются терминам ощущений, таким как «боль», и таким «квази-диспозицио- налам», как «иметь мотив». В каждом случае, поскольку особенности, которые мы на самом деле приписываем таким состояниям, процессам или диспозициям, являются такими особенностями, о которых мы знаем, что они должны наличествовать, если только они выполняют свою роль в объяснении, этиологии и т. д., представляется, что нет ничего такого, чему в принципе не мог бы научиться ребенок, приме¬няя описанные выше рассуждения, и, следовательно, ничего такого, чему можно научиться лишь на основе аналогии со своим собствен¬ным случаем.
Могли бы быть выдвинуты аргументы в пользу того, что неверо¬ятна сложно обосновать позицию, альтернативную обсуждавшимся взглядам Витгенштейна. Поскольку, дети усваивают сложные концеп¬туальные образования, наша теория требует понимать и использовать ментальные предикаты. В силу этого, естественно, дети должны были бы изучать данную систему. Такой процесс обучения будет очень сложным. На самом же деле детям ие требуется никакое специальное обучение, и, следовательно, мы должны будем заключить, что наш критерий, альтернативный витгеиштейновскому, является шатким.
Однако, данный аргумент может быть до некоторой степени ос¬лаблен, если Мы рассмотрим постижение ребенком, например, грамма¬тики естественного языка. Ясно, что посредством некоторого процесса мы сейчас только начинаем понимать, что ребенок на основе относи¬тельно короткого «обращения» к высказываниям своего языка, разви¬вает способности для создания и понимания «новых» предложений (предложений, которых он до сих пор не слышал). Развитие таких способностей, насколько мы можем судить, вовлекает «исполь-зование» внутренней системы лингвистических правил значительной общности и сложности “ Нельзя отрицать, что ребенок не учится (в обычном смысле) такой системе правил. Представляется, что эти спо¬собности развиваются в ребенке естественно в ответ на контакт с от¬носительно небольшим числом предложений, используемых в повсе¬дневной жизни и. Заметим, что сложность таких систем правил не является искусственно созданной в силу неудовлетворительной тео¬рии языка; факт развития способностей ребенка показывает, что соот¬ветствующее «естественное» развитие системы может не требовать
21 Эта точка зрения поддается прямой опытной проверке, т. к. может быть продемонстрировано, что в анализе восприятия речь рассматривает¬ся в сегментах, которые точно соответствуют сегментации, принятой в грамматике,
м Ср.: Chomsky Н. Review of Skinner’s «Verbal Behavior» // Language, 1959, № 35, pp. 26-58.
наличия учителя, как это необходимо, например, в случае с исчисле¬нием или квантовой физикой.
IX

Видно невооруженным Глазом, что этот бес

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: