ЗНАЧЕНИЕ И ИСТИНА

Время: 23-11-2012, 20:24 Просмотров: 1034 Автор: antonin
    
ЗНАЧЕНИЕ И ИСТИНА
В течение последней четверти нашего столетия Оксфорд занял, или лучше сказать вновь занял то положение, которое ов занимал шестьсот лет тому назад, — положение крупнейшего центра филосо¬фии в Западном мире. В тот же самый период ной предшественник на этой должности проф. Гилберт Райл был сердцем этого центра. Мы многим обязаны его проницательности, предприимчивости, его совершенно неавторитарному наставничеству; еще большим мы обя* заны его философской плодовитости, яркости и оригинальности.
Для философов характерно то, что над своей собственной дея¬тельностью они размышляют в том же духе, что и над объектами этой деятельности; с философской точки зрения исследуют природу, цели и методы философского исследования. Когда проф. Райл писал в та¬кой метафилософской манере, ов иногда производил впечатление весьма строгого философа, роль которого заключается в исправлении небрежных обыденных рассуждений, в прояснении путаных мыслей или в демонстрации правильных образцов для наших интеллектуаль¬ных усилий. Проф. Райл выполнял свою долю этой необходимой кри¬тической работы. Однако когда мы рассматриваем его философское творчество в целом, то получаем впечатление роскошного изобилия, а не аскетизма, тонкой проницательности, живой иллюстративности и увлеченности. Каждая исследуемая им тема получала прекрасное ос¬вещение благодаря методу, органично соединявшему в себе внимание к деталям, воображение, столкновение противоположных точек зре¬ния и обобщение. Интересовавшие его вопросы охватывают широкую область, в том числе относятся к философии значения и философии сознания. Если бы я мог чему-то отдать предпочтение, то я выбрал бы его анализ мышления, о котором он уже много написал и еще напи¬шет. Быть может, это наиболее тонкое и глубокое из всех его фило¬софских исследований.
Как у немногих философов, у проф. Райла мысль и стиль ее вы¬ражения тесно связаны: образность и ироничность, острая полемич¬ность, взвешенность и точность суждений — все это не просто декора¬тивные украшения его аргументации, но элементы самой формы его мысли. Если бы потребовалось одним еловом охарактеризовать его
мышление и стиль изложения, то я уже дважды невольно произнес это слово — блеск. Его сочинения внесли блестящий и весомый вклад не только в философию, но и, что не менее важно, в английскую ли- тературу.
Что значит для чего бы то ни было иметь значение — тем спосо¬бом иди • том смысле, в котором имеют значение слова, предложения или сигналы?. Что значит для отдельного предложения иметь опреде¬ленное значение или значения? Что значит для отдельной фразы или слова определенное значение или значения? Все эти вопросы очевид¬ным образом связаны между собой. Любое общее истолкование зна¬чения (в подходящем смысле) должно согласоваться с истолкованием значений отдельных выражений. Кроме того, мы должны признать две взаимодополняющие истины: во-первых, значение предложения, в общем, некоторым систематическим образом зависит от значений входящих в него слов; во-вторых, конкретное значение некоторого слова определяется его конкретным систематическим вкладом в зна¬чения содержащих его предложений.
Я не собираюсь отвечать на эти столь очевидно связанные вопро¬сы. Это не задача для одной лекции и одного человека. Я хотел бы здесь обсудить определенный конфликт, едва заметный в современ¬ных подходах к решению этих вопросов. Его можно было бы назвать конфликтом между теоретиками коммуникации-интенции и теорети¬ками формальной семантики. Согласно мнению первых, невозможно сформулировать адекватное истолкование понятия значения без ссылки на то, что говорящий обладает направленными на слушателя интенциями определенного сложного вида. Конкретные значения слов и предложений, без сомнения, в значительной степени обусловлены правилом или соглашением, однако общую природу таких правил или соглашений в конечном счете можно понять только с помощью поня¬тия коммуникации-интенции. Противоположная точка зрения, по крайней мере в своем негативном аспекте, состоит в том, что данная концепция либо просто извращает подлинное положение вещей, либо ошибочно принимает случайное за существенное. Конечно, можно ожидать определенной регулярности в отношениях между тем, что люди намереваются сообщить, высказывая определенные предложе¬ния,, и тем, что эти предложения конвенционально означают. Однако система семантических и синтаксических правил, детерминирующих значения предложений, — система, в совершенном владении которой и заключается знание языка, вообще не является системой правил для коммуникации. Правила могут быть использованы для этой цели, но это случайно для их существенного характера. Вполне возможно, что кто-то полностью понимает язык, т. е. обладает совершенной лингвис¬тической компетенцией, не имея ни малейшего представления о его коммуникативной функции, если, конечно, обсуждаемый язык ие включает в себя слов, прямо ссылающихся на эту функцию.
Столкновение но такому центральному для философии вопросу несет в себе нечто гомеровское, в таком столкновения должны участ¬вовать боги и герои. Я могу назван» по крайней мере, некоторых жи¬вых полководцев и доброжелательных духов: с одной стороны, ска¬жем, Грайс, Остин и поздний Витгенштейн; с другой стороны — Хом¬ский, Фреге и ранний Витгенштейн.
Первые принадлежат к теоретикам коммуникации-интенции. Их общую позицию наиболее простым и понятным, хотя и не единствен¬ным, способом Можно выразить так: общая теория значения должна строится в два шага. Сначала следует сформулировать и разъяснеть исходное понятие коммуникации (или коммуникации-интенции) в та¬ких терминах, которые не опираются на понятие лингвистического значения, а затем показать, что второе понятие может и должно быть разъяснено на основе первого Для любого теоретика, следующего этим путем, фундаментальным понятием теории значения является понятие значения, которое говорящий или использующий язык при¬дает чему-то в процессе интенционального произнесения в конкрет¬ных обстоятельствах. Произнесение есть нечто произведенное или со¬вершенное говорящим, причем не обязательно с помощью голоса, это может быть жест, передвижение или расположение объектов опреде¬ленным образом. То, что произносящий подразумевает под этим, Кон¬кретизируется в данном случае посредством конкретизации той слож¬ной интенции, с которой он произносит свое высказывание. Анализ такой интенции слишком сложен, чтобы заниматься им здесь, поэтому я ограничусь приблизительным описанием. Одной из интенций тво¬рящего может быть стремление убедить публику в том, что он, гово¬рящий, верит в некоторое суждение, скажем, при этом говорящий может не скрывать своей интенции и сделать так, чтобы публика о ней узнала. Или же у говорящего может быть интенция передать сво¬ей публике мысль о том, что он, говорящий, хочет, чтобы слушатели осуществили некоторое действие, скажем, р, при этом он может ие скрывать своей интенции от слушателей. Если интенция говорящего выполняет еще некоторые другие требования, то в этом случае можно сказать, что говорящий что-то подразумевает под своим высказывани¬ем: в частности, в первом случае он в изъявительном наклонении подразумевает, что р, во втором случае в повелительном наклонении он подразумевает, что слушатели должны осуществить действие а. Грайс привел аргументы в обоснование того, что ори достаточной внимательности и изощренности можно разработать такое понятие коммуникации—интенции или, как он это называет, понятие значения говорящего, которое выдержит критику и не опирается на понятие лингвистического значения.
Теперь несколько слов о том, каким образом предполагается осуществлять анализ лингвистического значения на основе значения говорящего. Здесь я опять-таки не вдаюсь в детали, ибо они слишком сложны. Однако основная идея сравнительно проста. Мы вполне есте¬ственно привыкли думать о лингвистическом значении в терминах семантических и синтаксических правил и соглашений. И когда мы осознаем громадную сложность этих правил и соглашений, их спо¬собность, как подчеркивает современная лингвистика, генерировать бесконечное число предложений в данном языке, мы можем почувст¬вовать себя бесконечно далеко от тех простых ситуаций коммуника¬ции, о которых, естественно, думаем, когда пытаемся истолковать по¬нятие значения говорящего, не обращаясь к понятию лингвистическо¬го значения. Однако правила и соглашения управляют человеческими действиями и целенаправленной человеческой активностью. Поэтому мы должны спросить себя, какие целенаправленные действия управля¬ются этими соглашениями? Правилами для чего являются эти прави¬ла? И очень простая мысль, лежащая в основе обсуждаемой концепции, состоит в том, что эта правила как раз и являются правилами для ком¬муникации, соблюдая которые говорящий может достигнуть своей це¬ли, осуществить свою коммуникацию-интенцию. Именно это образует их Существенную сторону. Иными словами, вовсе не счастливая слу¬чайность позволяет использовать правила для этой цели, напротив, глубинную природу этих правил можно понять лишь в том случае, если рассматривать их как правила, служащие для коммуникации.
Эта простая мысль может показаться в различных отношениях слишком простой. Ясно, что а процессе использования языка мы мо¬жем сообщать очень сложные вещи, и если мы должны рассматривать язык как, по сути дела, систему правил, способствующих осуществле¬нию наших коммуникаций-интенций, и такой анализ не содержит в себе круга, то не должны ли мы приписать самим себе чрезвычайно сложных коммуникаций-интенций (или, по крайней мере, стремле¬ний) независимо от того, имеются ли в нашем распоряжении лин-гвистические средства для осуществления этих стремлений? Не аб¬сурд ли это? Мне кажется, что абсурд. Однако сама по себе програм¬ма анализа не приводит к нему. Программа лишь утверждает, что по¬нятие соглашений коммуникации мы можем разъяснить на основе понятия доконвенциоияльной коммуникации как базисного уровня.
Если дано, что мы способны сделать это, то существует не один, а не¬сколько способов использования наших лингвистических способно¬стей. И дело представляется таким образом, что мы можем объяснить понятие конвенций коммуникации на основе понятия доконвенцис- нальной коммуникации.
Мы можем, например, избрать аналитико-геиетический вариант. Допустим, говорящий успешно осуществляет доконвенциональную коммуникацию с данной аудиторией, высказывая х. Он обладает не* которой сложной интенцией по отношению к аудитории, рассматри¬ваемой как коммуникация-интенция, и осуществляет эту интенцию посредством произнесения х. Предположим, что первичная интенция была такой, что, произнося х, говорящий подразумевал, что р, и по¬скольку он достиг успеха, аудитория именно так его и поняла. Если теперь та же самая проблема коммуникации встает еще раз перед тем же говорящим и той же аудиторией, то поскольку им известно, что, произнося х, говорящий подразумевает, что р, постольку у говорящего есть основания опять произнести х, а у аудитории — истолковать это прежним образом. (Основанием является знание о том, что другой обладает тем знанием, которое имеется у первого). Таким образом, легко видеть, как произнесение х можно обосновать как обозначаю¬щее, что р. Поскольку оно действует, оно получает обоснование, а за¬тем оно действует, поскольку имеет обоснование. Легко также видеть, как от группы, состоящей из двух сторон, перейти к более широкой группе. Мы можем перейти от докоявенционального значения р про¬изнесения х к конвенциональному значению р произнесения х> но те¬перь уже в соответствии с конвенцией.
Такое объяснение конвенционального значения на основе значе¬ния говорящего само по себе недостаточно, ибо оно охватывает лишь тот случай, когда произнесение не имеет структуры, т. е. его значение нельзя систематическим образом вывести из значений его частей. Од¬нако для лингвистических типов произнесения как раз характерно обладание структурой. Значение предложения является синтаксиче¬ской функцией значений его частей и их расположения. Однако не существует принципиальных причин, не позволяющих доконвенцио- нальному произнесению обладать определенной сложностью — той сложностью, которая дает возможность говорящему, однажды достиг¬шему успеха в коммуникации, повторить свой успех, воспроизведя одну часть своего первого произнесения и изменяя его другую часть. Тогда то, что он подразумевает во втором случае, будет отчасти по¬хоже на то, что он подразумевал в первом случае, а отчасти будет от¬личаться. И если он во второй раз достигнет успеха, то это откроет путь к обоснованию рудиментарной системы типичных произнесе¬ний, т. е. она станет конвенциональной в рамках некоторой группы.
Система конвенций может быть модифицирована для удовлетво¬рения таких потребностей, которые мы едва ли могли вообразить себе до появления этой системы. А ее модификация и обогащение, в свою очередь, создают возможность появления таких мыслей» которых мы не смогли бы понять без подобного обогащения. На эхом пути мы мо¬жем представить набросок альтернативного развития. Исходные ком¬муникации-интенции и успехи в коммуникации дают толчок к воз¬никновению ограничешой конвенциональной системы значений, ко¬торая создает возможность своего собственного обогащения н разви¬тия, что, в свою очередь, содействует расширению мышления и ком¬муникации, которые начинают предъявлять новые требования к ре¬сурсам языка, удовлетворяющим эти требования. Во всем этом при¬сутствует, конечна некий элемент мистики, однако это вообще харак¬терно для интеллектуального и социального творчества человека.
Все сказанное выше представляет собой самый приблизительный набросок некоторых характерных особенностей коммуннкативно- интенциональной теории значения и намек на то, каким образом она могла бы ответить на тот очевидный упрек, что некоторые коммуни¬кации-интенции уже предполагают существование языка. В моем из¬ложении опущены некоторые тонкие нюансы, однако, я надеюсь, оно послужит достаточной основой для представления противоположных точек зрения, которые мне хотелось бы осветить.
Перейдем теперь к противоположной концепции, которую до сих пор я характеризовал только в ее негативном аспекте. Конечно, сто¬ронники этой концепции разделяют некоторые фундаментальные по¬ложения своих оппонентов. И те, и другие согласны относительно то¬го, что значения предложений языка в значительной мере детермини¬рованы. семантическими и синтаксическими правилами или соглаше¬ниями этого языка. И те, и другие признают, что члены любой груп¬пы или сообщества людей, которые знают некоторый язык и облада¬ют обще& лингвистической компетенцией, иыеют в своем распоряже¬нии более или менее мощное средство коммуникации и благодаря этому способны влиять на убеждения, предрасположенности и пове-дение друг друга. И те, и другие согласны, что эти средства последо¬вательно используются совершенно конвенциональным образом, так что люди, желающие общаться посредством речи, так или иначе вы¬нуждены обращаться к конвенциональным значениям произносимых ими предложений. Представители этих концепций начинают расхо¬диться только при рассмотрении отношений между правилами языка, детерминирующими значение, и функцией коммуникации: одни на¬стаивают на том, что общая природа этих правил может быть понята только благодаря ссылке на эту функцию, другие (по-видимому) от¬рицают эта
Отрицание, естественно, приводит к вопросу: каков же общий ха¬рактер тех правил, которыми, в некотором смысле, должен овладеть каждый, кто говорит на данном языке и понимает его? Отвергаемый ответ обосновывает их общий характер с помощью социальной функ¬ции коммуникации, т.е. передачи убеждений, желаний или инструк¬ций. Если этот ответ не принимается, должен быть предложен другой. Поэтому мы вновь спрашиваем: каков общий характер этих детерми¬нирующих значение правил?
Мне представляется, что существует лишь один ответ, который был основательно разработан и заслуживает серьезного рассмотрения в качестве возможной альтернативы концепции теоретиков коммуни¬кации. Это ответ, опирающийся на понятие условий истинности. Мысль о том, что смысл предложения детерминирован условиями его истинности, можно найти у Фреге и раннего Витгенштейна, и мы вновь обнаруживаем ее у многих последующих авторов. В качестве примера я беру недавнюю статью проф. Дэвидсона. Дэвидсон совер¬шенно справедливо обращает внимание на то, что адекватное понима¬ние означивающих правил языка L будет показывать, каким образом значения предложений зависят от значений слов в языке L. И теория значения для I, говорит он, сможет сделать это, если она содержит рекурсивное определение понятия истины в L «Очевидная связь», продолжает он, между таким определением истины и понятием значе¬ния такова: «определение задает необходимые и достаточные условия истинности каждого предложения, а задание условий истинности есть способ задания значения предложения. Знать семантическое понятие истины для некоторого языка есть то же самое, что знать, что значит для предложения — любого предложения — быть истинным, а это рае- посильно, е любом нормальном смысле того слова, пониманию языка► .
В цитированной статье Дэвидсон ставит узкую задачу. Однако эта задача включается в более общую идею, говорящую о том, что синтаксические и семантические правила совместно детерминируют значения всех предложений языка посредством детерминации условий их истинности.
Теперь, если мы хотим обнаружить корень проблемы, выделить решающий вопрос, мне кажется важным хотя бы на первое время ос¬тавить в стороне один класс возражений против такой концепции зна¬чения. Я говорю об одном классе возражений, однако этот класс до¬пускает разделение на подклассы. Так, можно указать на то, что су¬ществуют некоторые виды предложений, например, повелительные, вопросительные, к которым понятие условий истинности кажется не¬применимым, поскольку конвенциональное произнесение таких пред¬ложений не означает высказывания чего-то истинного или ложного. Можно опять-таки указать на то, что даже те предложения, к которым понятие условий истинности кажется применимым, могут включать в себя выражения,, вносящие некоторое изменение в их конвенциональ¬ное значение, однако это изменение нельзя объяснить посредством их условий истинности. Сравни, например, предложение «К счастью, Со¬крат умер» с предложением <К несчастью, Сократ умер». Сравни предложение формы с соответствующим предложением фор¬мы <р, но 4».. Ясно, что значения членов каждой из этих пар предло¬жений различны, однако далеко не ясно, чем отличаются условия их истинности. И эту проблему порождают ие одно или два выражения, а множество выражений.
Ясно, что обе общие теории значения и общая семантическая теория для конкретного языка должны иметь средства преодоления указанных трудностей. Но все-таки их можно считать второстепенны¬ми. Теоретики коммуникации сами неявно соглашаются с тем, что почти во всех предложениях существует субстанциальное ядро значе¬ния, которое может быть эксплицировано либо в терминах условий истинности, либо с помощью некоторого близкого понятия, производ¬ного по отношению к понятию условий истинности. Для предложе-ний-предписаний, например, это будет понятие условий согласия, а для предложений-приказаний — понятие условий выполнимости. Следовательно, если мы считаем, что какое-то истолкование может быть дано самому понятию условий истинности - истолкование, ко¬торое действительно не зависит от ссылки на коммуникацию-интен¬цию,. то вполне разумно предполагать, что большая часть проблем общей теории значения может бьдъ решена без такой ссылки. По тем Же самым причинам мы можем считать, что большая часть конкретной теории значения для конкретного языка L может быть сформулирована без какой бы то ни было ссылки на коммуникацию-интенцию. Ее мож¬но построить, систематически устанавливая синтаксические и семанти-ческие правила, детерминирующие условия истинности для предложе¬ний языка L
Конечно, как уже было отмечено, кое-что все-таки нужно доба-
вить и к нашей общей теории, и к нашим конкретным теориям. Так, к конкретной теории нужно добавить истолкование тех трансформаций, которые предложения с условиями истинности преобразуют в пред¬ложения с условиями согласия или выполнимости. А общая теория должна будет сказать, что собой представляют такие производные предложения в общем. Однако все это, хотя и значительно увеличива¬ет количество предложений, само по себе немного добавляет и к об¬щей, и к частной теории. Будут необходимы и иные дополнения в связи в упомянутыми мною другими возражениями. Но, воодушев¬ленный своим предполагаемым успехом, теоретик может рассчитывать справиться с некоторыми из этих дополнений, не обращаясь к комму¬никации-интенции. В приступе великодушия он может уступить пра¬ва на небольшой участок фактической территории теоретической се¬мантики теоретику коммуникации-интенции, не вытесняя последнего в гораздо менее привлекательную область, называемую теоретической прагматикой.
Надеюсь, теперь ясно, в чем состоит центральный вопрос. Это простой вопрос о том, можно ли само понятие условий истинности объяснить или понять без апелляции к функции коммуникации. Тре¬буется небольшое разъяснение, прежде чем я обращусь к непосредст¬венному анализу этого вопроса. Я свободно пользовался выражением «условия истинности предложений» и говорил об этих условиях как детерминированных семантическими и синтаксическими правилами языка, которому принадлежат предложения. В таком контексте мы, естественно, понимаем слово «предложение» как «типовое предложе¬ние. (Говоря так, я имею в виду, что существует только одно предло¬жение русского * языка «Я чувствую трепет» или только одно пред¬ложение «Вчера ей исполнилось шестнадцать лет», которые могут быть произнесены В бесконечном числе случаев различными людьми и в разных обстоятельствах). Для многих типовых предложений, в ча¬стности для упомянутых вЫше, вопрос о том, являются ли они как предложения истинными или ложными, Не может быть поставлен, ибо это не Инвариантные типовые предложения, которые естественно называть истинными или ложными, а нечто изменчивое, что люди произносят в разнообразных 'конкретных случаях для выражения суж¬дений. Но если понятие истинностной оценки в общем неприменимо к типовым предложениям, то как может быть применимо к ним поня¬тие условий истинности? Мы же предполагаем, что условия истинно¬сти — это и есть те условия, при которых предложение истинно!
Однако это затруднение очень легко разрешается. Нужно лишь указать, что для многих типовых предложений — быть может, для
большинства, произносимых в обыденных разговорах, утверждение об условиях истинности может и должно быть систематически релятиви¬зировано относительно контекстуальных условий произнесения. Тогда общее утверждение об условиях истинности такого предложения бу¬дет не утверждением об условиях, при которых данное предложение истинно, а общим утверждением о типе условий, при которых раз¬личные конкретные процзнесения его дадут различные конкретные истины. Существуют также и другие, более или менее эквивалентные, хотя и менее естественные способы разрешения этого затруднения.

Теперь, наконец, мы обращаемся к центральному вопросу. Для теоретиков формальной семантики, как я их называю, основная тя¬жесть как общей теории значения, так н частных семантических тео¬рий ложится на понятие условий истинности и, следовательно, на са¬мо понятие истины. Оставим его в покое. Однако мы не можем счи¬тать, что у нас имеется адекватное общее понимание понятия значе¬ния, если у нас нет адекватного общего понимания понятия истины.

Здесь имеется один ход мысли, который способен полностью раз¬рушить все надежды на достижение адекватного понимания, и если я не ошибаюсь, он вызывает определенные симпатии у некоторых тео¬ретиков формальной семантики. Это попытка ответить на требование общей экспликации понятия истины, возвращая нас назад, к концеп¬ции истины в данном языке 1 в стиле Тарского — концепции, которая достигает ясности н точности благодаря рекурсивному определению правил, детерминирующих условия истинности для предложений L Однако это означает полный отказ от рассмотреадя общей философ¬ской проблемы. Соглашаясь с общим утверждением о том, что значе-ния предложений некоторого языка полностью или в значительной степени детерминированы правилами, задающими условия истинно¬сти, мы затем ставим общий вопрос о том, что собой представляют условия истинности или условиями чего они являются? И мы гово¬рим, что .понятие истины для данного языка определяется посредст¬вом правил, детерминирующих условия истинности предложений это¬го языка.
Очевидно, мы не можем этим удовлетвориться. Поэтому мы вновь обращаемся к нашему общему вопросу об истине. И сразу же чувствуем некоторое смущение, ибо мы привыкли думать, что об ис¬тине вообще можно сказать очень мало. Но посмотрим, что можно сделать с этим малым. Есть один способ сказать об истине нечто бес¬спорное и достаточно общее. Тот, кто высказывает некоторое утверж¬дение, высказывает истину тогда и только, тогда» когда вещи, о кото¬рых идет речь, таковы, как о них говорится, или несколько иначе: тот, кто высказывает некоторое предположение, выражает истинное пред-положение тогда и только тогда, когда вещи таковы, как говорится о
л

них в предположении. Теперь эти простые я безопасные замечания соединим с общепринятыми идеями относительно значения и условий истинности. Тогда мы сразу же получаем: значение предложения де-терминируется темн; правилами, которые устанавливают, какими должны быть вещи с точки зрения того, кто 1фоизносит предложение; какие положения вещей предполагает тот, кто высказывает предполо¬жение. Затем, вспомнив о том, что эти правила релятивизированы От¬носительно контекстуальных условий, мы можем перефразировать это следующим образом: значение предложения детерминировано прави¬лами, которые устанавливают, каков утверждение делает тог, кто вы¬сказывает это предложение в данных условиях, или какое предполо¬жение делает тот, кто в данных условиях высказывает это предложе¬ние, и так далее.
Таким образом, благодаря понятию истины, мы возвращаемся к понятию содержания таких речевых актов, как утверждение, предпо¬ложение и тому подобное. И здесь теоретик коммуникации-интенции получает свой шанс. Безнадежно, говорит он, пытаться определить понятие содержания таких речевых актов, не обратив никакого вни¬мания на понятия самих этих речевых актов. Разумно считать, что суждение или утверждение занимают центральное положение во всех речевых актах, в которых высказывается в том или ином модусе нечто истинное или ложное (Стремясь к определенности, мы ценим рассуж¬дения главным образом потому, что ценим информацию.) И мы не можем, настаивает теоретик, объяснить понятие суждения или утвержде¬ния, не прибегая к помощи интенции, направленной на слушателя. Фундаментальным образцом суждения ила утверждения, на основе которого должны быть поняты все другие варианты, является произ¬несение предложения с определенной интенцией — интенцией, кото¬рая требуется анализом значения говорящего и которая отчасти мо¬жет быть ошцеана как стремление передать слушателю, что у говоря¬щего имеется определенное убеждение. В результате у слушателя возникает или не возникает то же самое убеждение. Правила, детер¬минирующие конвенциональное значение предложения, совместно с контекстуальными условиями его произнесения устанавливают, каким является данное убеждение в атом первичном и фундаментальном случае. Устанавливая, каким является данное убеждение, эти правила определяют, какое именно сделано утверждение. Задать первое — зна¬чит задать второе. Но ото как раз то, что нам нужно. Когда мы исхо¬дили из общепринятого положения о том, что правила, задающие ус-ловия истинности, тем самым задают значение, мы пришли к выводу, что эти правила определяют, какое утверждение делает тот, кто про¬износит предложение Вот так общепринятое положение, до сих пор рассматривавшееся как альтернатива коммуникативной теории значе¬ния, прямо приводит нас к такой теории значения.
Это заключение может показаться несколько поспешным. Поэто¬му посмотрим, нет ли какого-либо пути избежать его. Общее условие для этого очевидно. Мы должны иметь возможность объяснить поня¬тие условий истинности, не опираясь на коммуникативные речевые акты. Отказаться вообще от объяснения и остановиться на понятии условий истинности мы просто не можем, если нас интересует фило¬софский анализ понятия значения: в этом случае мы остались бы с понятиями истины и значения, бесполезными друг для друга. Не принесет пользы, хотя и может показаться заманчивым, отступление от понятия условий истинности к менее четкому понятию корреля¬ции, т. е. к утверждению о том, что правила, детерминирующие зна¬чения предложений, связывают эти предложения, произносимые в оп¬ределенных контекстуальных условиях, с некоторыми возможными положениями дел. Одна из причин неудачи кроется в том, что общее понятие корреляции слишком неопределенно. Существует много ви¬дов поведения (включая вербальное поведение), которые посредством правил связаны с возможными положениями дел, однако эта связь не является тем отношением, которое нас здесь интересует.
Другая причина заключается в следующем. Рассмотрим предло¬жение «Я устал». Правила, детерминирующие его значение, действи¬тельно связывают это предложение, произносимое конкретным чело¬веком в определенный момент времени, с возможным положением дел: говорящий в данный момент устал. Но это не есть особенность данного предложения или класса предложений, имеющих то же самое значение. Рассмотрим теперь предложение «Я не устал». Правила, де¬терминирующие его значение, также связывают это предложение, про¬износимое конкретным человеком в определенный момент времени, с возможным положением дел: говорящий устал. Однако эта связь яв¬ляется иной. Эти два вида корреляции таковы, что произносящий первое предложение обычно будет понят как что-то утверждающий» а произносящий второе предложение будет понят как нечто отрицаю¬щий. Или, говоря иначе, если обсуждаемое положение дел имеет ме¬сто, то произносящий первое предложение высказывает истинное суж¬дение, а произносящий второе - ложное. Но указание на эти разли¬чия сразу же устраняет идею о том, что можно обойтись лишь одним общим понятием корреляции. Эта идея не заслуживает дальнейшей разработки. Легко заметить не только то, что предложения, различные и даже противоположные по своему значению, могут быть тем или иным способом связаны с одним и тем же положением дел, но также и то, что одно и то же точное предложение тем или иным способом может быть связано с множеством различных и даже порой несовмес¬тимых положений дел. Предложение «Я устал» может быть связано с таким состоянием говорящего, когда ои находится на грани полного истощения, и с таким его состоянием, когда он свеж, как маргаритка. Предложение <Мие перевалило за сорок» коррелируется с любым возможным положением дел, когда бы нн рассматривался возраст го¬ворящего) предложение «Лебеди белы» коррелируется с любым воз¬можным положением дел, когда рассматривается цвет лебедей.
Таким образом, неточное понятие- корреляции бесполезно для наших целей. Необходимо найти какой-то способ конкретизация кор¬реляции в каждом отдельном случае, а именно корреляции предложе¬ния с возможным положением дел, наличие которого было бы необ¬ходимым и достаточным условием для высказывания истины при произнесении этого предложения при тех или иных контекстуальных условиях. Так мы вновь возвращаемся к понятию условий истинности н к вопросу о том, можем ли мы объяснить это понятие без обяза¬тельной ссылки на коммуникативные речевые акты, т. е. на коммуни-кацию-интенцию.
Для теоретика, который все еще считает, что понятие коммуни¬кации-интенции не играет существенной роли в анализе понятия зна¬чения, я вижу здесь лишь один открытый, или кажущийся открытым, путь. Если он не хочет попасться на крючок своего оппонента, он мо¬жет пропустить некоторые страницы его книги. Он видит, что не мо¬жет остановиться иа идее истины, что эта идея прямо ведет к вопросу
о том, что высказано, каково содержание произнесенного. А это, в свою очередь, приводит к вопросу о том, что было сделано в процессе произнесения. Однако не может ли теоретик идти по этому пути, ие заходя в то же время так далеко, как wo оппонент? Нельзя ли отбро¬сить ссылку на коммуникацию-интенцию, сохраняя ссылку, скажем, на убеждения? И не будет ли, между прочим, такой способ действий ближе к реальности в тех случаях, по крайней мере, когда наши мыс¬ли мы произносим для себя, без коммуникативной интенции?
Указанный маневр заслуживает более полного описания. Он осуществляется следующим образом. Первое: вместе с теоретиком коммуникации соглашаются с тем, что понятие условий истинности следует разъяснить с помощью другого понятия, например понятия суждения или высказывания (считая бесспорным, что некто высказы¬вает истинное суждение или утверждение в том случае, когда вещи таковы, как о них говорится). Второе: опять-таки вместе с теоретиком коммуникации соглашаются с тем, что для разъяснения понятия ут¬верждения требуется понятие убеждения (признавая, что высказать утверждение — значит выразит» некоторое убеждение, высказать ис-тинное утверждение — значит выразить корректное убеждение, а убеж¬дение является корректным в том случае, если вещи, к которым отно¬сится убеждение, таковы, как считает носитель убежДешм). Однако, третье: расходятся с теоретиком коммуникации по вопросу о природе этой связи между утверждением и убеждением; отрицают, что анализ понятия утверждения включает в себя обращение к интенции, напри¬мер, к стремлению внушить аудитории, что высказывающий утверж¬дение придерживается соответствующего убеждения; отрицают, что анализ понятия утверждения включает в себя какую-либо ссылку на интенцию, обращенную к слушателям; напротив, утверждают, что в качестве фундаментального понятия здесь вполне можно принять по¬нятие простого произнесения или выражения убеждения. Отсюда зак¬лючают, что правила, детерминирующие значения предложений язы-ка, являются теми правилами, которые определяют, какое убеждение конвенционально выражается тем человеком, который в данных кон-текстуальных условиях произносит то или иное предложение. Уста¬новить, каким является убеждение, как и прежде, означает устано¬вить, какое высказано утверждение. Таким образом, сохраняются все достоинства противоположной теории и одновременно устраняется ссылка на коммуникацию.
Конечно, этот теоретик мог бы сказать гораздо больше, впрочем как и его оппонент. Предложения, которые могут быть использованы для выражения убеждений, отнюдь не всегда используются для этого. Однако это касается как первого, так и второго, поэтому мы можем не останавливаться на этом.
Будет ли осуществлена описанная выше процедура? Я думаю, что не будет. Но чтобы увидеть это, мы должны разоблачить одну иллю¬зию. Понятие выражения убеждения может казаться нам вполне яс¬ным, поэтому и понятие выражения убеждения в соответствии с не¬которыми соглашениями может казаться столь же ясным. Однако как раз в той мере, в которой нам нужно понятие выражения убеждения, оно может заимствовать всю свою силу н ясность именно у той си¬туации коммуникации, от ссылки на которую и предполагалось осво¬бодить-анализ значения. Мы можем попытаться рассуждать следую¬щим образом. Часто мы выражаем убеждения с интенцией, направ-ленной на слушателей; мы стремимся внушить аудитории, что при¬держиваемся того убеждения, которое выражаем, и, может быть, хо¬тим передать это убеждение аудитории. Но тогда совершенно очевид¬но: то, что можно сделать с интенцией, направленной на слушателей, можно сделать и без такой интенции! Это означает, что направленная на слушателей интенция является чем-то дополнительным по отно¬шению к выражению убеждения и ие может считаться существенной для выражения убеждения или понятия о нем.
Какую же смесь истины и лжи, иллюзий и тривиальностей мы здесь получили! Допустим, мы рассматриваем анализ значения гово¬рящего, который в общих чертах был описан в начале статьи. Гово¬рящий производит нечто — высказывание х — со сложной направлен¬ной на слушателей интенцией, включающей, скажем, желание вну¬шить аудитория, что говорящий имеет некоторое убеждение. В этом анализе мы не можем выделить элемент, соответствующий выраже¬нию его убеждения без такой интенции, хотя мы могли бы вообразить такую ситуацию и дать ее описание: он действует так, как если бы у него была интенция, хотя на самом деле ее нет. Однако такое описа¬ние зависит от описания того случая, в котором у говорящего есть соответствующая интенция.
Мне кажется, здесь, как и во многих других случаях, мы попада¬ем под власть псевдоарифметических понятий. Если дано понятие Выражения Убеждения, Направленного на Аудиторию /ВУНА/, мы действительно можем думать о Выражении Убеждения /ВУ/, лишен¬ного Направленности на Аудиторию /НА/, и находить соответствую¬щие примеры. Однако отсюда не вытекает, что понятие ВУНА пред¬ставляет собой некоторую логическую смесь двух более простых по¬нятий ВУ и НА и, следовательно, что ВУ концептуально независимо от ВУНА.
Конечно, эти замечания не доказывают, что не существует такой вещи, как независимое понятие выражения убеждения, способное служить целям теоретика, не желающего апеллировать к коммуника¬ции. Они направлены лишь против упрощенного обоснования суще¬ствования такого понятия.
Это достаточно ясно. Если имеется такое существенно независи¬мое понятие выражения убеждения, способное служить целям анализа понятия значения, то мы все-таки не можем остановиться на фразе «выражение убеждения». Мы должны быть способны предложить не¬которое истолкование этого понятия, что-то сказать о нем. Иногда имеет смысл говорить о действиях некоторого человека или о его по¬ведении как выражающих какое-то убеждение, когда, например, мы рассматриваем эти действия как направленные на достижение опреде¬ленной цели, которую можно приписать ему в той мере, в какой можно приписать ему данное убеждение. Однако само по себе это рассуждение не слишком далеко продвигает нас. С одной стороны, приняв данную программу, мы отказались от ссылки на цель комму¬никации как существенную часть нашего истолкования. С другой сто¬роны, тот вид поведения, о котором мы говорим, должен быть форма¬лизован таким образом, чтобы его можно было рассматривать как подчиненный правилам — правилам, которце управляют поведением точно так же, как они управляют выражением убеждений. Нельзя просто сказать: человек находит какое-то (неопределенное) удовле¬творение или какой-то (неопределенный) смысл в осуществления оп-ределенных формализованных (в том числе и вербальных) действий при определенных условиях, причем эти действия систематическим об¬разом связаны с имеющимися у него убеждениями. Допустим, человек имеет привычку что-то говорить всегда, когда видит, что восходит солнце, и говорить что-то, отчасти похожее, а отчасти отличное, когда видит, что солнце заходит. В таком случае, данное действие было бы регулярным образом связано с определенными убеждениями — что солнце восходит или что солнце садится. Однако такое описание во¬обще ие дает никаких оснований говорить, что когда человек совер¬шает данное действие, он выражает убеждение, что солнце восходит или садится, в соответствии с некоторым правилом. Этого описания недостаточно для того, чтобы знать, что говорится. Мы могли бы лишь сказать, что таким образом человек исполняет ритуал привет¬ствия восхода илн заката солнца. Какие свои потребности он при этом удовлетворяет, нам не известно.
Допустим, однако, для целей аргументации, что нам удалось раз¬работать искомую концепцию выражения убеждений, которая не предполагает ничего такого, от чего мы отказались в данной програм¬ме, и что мы используем эту концепцию для анализа понятия лин¬гвистического значения. В этом случае мы приходим к интересному следствию. Для языка окажется совершенно случайным то обстоя¬тельство, что правила или соглашения, детерминирующие значения предложений, носят общественный или социальный характер. Это было бы простым естественным фактом, который не затрагивает сущ¬ности языка и не может быть использован для анализа или модифи¬кации понятия языка. В этом понятии не было бы ничего, что бы ис¬ключало мысль о том,- что каждый индивид способен иметь свой соб¬ственный язык, который только он понимает. Но тогда можно спро¬сить: почему каждый индивид должен соблюдать свои собственные правила или вообще какие-либо правила? Почему бы ему не выра¬жать свои убеждения так, как ему заблагорассудится в тот или иной момент? .Существует по крайней мере один ответ, которого теоретик не может дать на этот вопрос, если только этого не требуют интересы его собственной программы. Он не может сказать: человек может по¬желать записать свои убеждения с тем, чтобы сослаться на эти запи¬си позднее, а затем он мог бы счесть удобным иметь правила для ин¬терпретации своих собственных записей. Теоретик отказывается да¬вать этот ответ, поскольку в нем присутствует, хотя и в ослабленной форме, понятие коммуникации-интенции: вчерашний человек общает¬ся с самим собой сегодняшним.
Существует один способ устранения сомнений, быстро возни¬кающих на этом нута. Он должен дать естественное объяснение того факта, что язык носит общественный характер, что лингвистические правила являются более или менее общепризнанными. Такое обьяс- некие должно избежать любого предположения о том, что связь об¬щих правил с коммуникацией является чем-то большим, чем простая случайность. Как можно было бы дать такое объяснение? Мы могли бы сказать, что согласны относительно того, что обладание языком расширяет возможности мышления, что существуют убеждения, кото¬рые нельзя было бы выразить без помощи языка, мысли, которых не могло бы возникнуть, если бы не существовало системы выражений для их вербализации. И для людей является фактом, что они ни смогли бы овладеть такой системой, если бы в детском возрасте их не обучали старшие члены человеческого сообщества. Не касаясь источ¬ников происхождения языка, мы можем предположить, что взрослые члены сообщества хотят передать этот расширяющий мышление ин¬струмент своим детям, и очевидно, вся процедура обучения упрощает¬ся, если все изучают один и тот же, общий язык. Разумно предполо¬жить, что вначале учащиеся не вполне понимают, зачем им нужен язык, что для них важно скорее научиться говорить правильно, а не высказывать истину, т. е. речь идет о правильной вербальной реакции на ситуацию таким образом, чтобы избежать наказания, а не о выра¬жении их убеждений. Однако позднее они начинают понимать, что ов¬ладели системой, позволяющей им осуществлять и эту (все еще не- объясненную) деятельность, и только после этого можно считать, что они вполне овладели языком.
Конечно, следует допустить, что в процессе обучения они способ¬ны овладеть также и вторым способом передачи своих убеждений. Однако это не более чем дополнительное и вовсе не обязательное приобретшие, совершенно случайное с точки зрения правил значения языка. Если, обращаясь к другому члену вашего языкового сообщест¬ва, вы что-то произносите с целью выразить убеждение, то он может согласиться с тем, что у вас есть какое-то убеждение и вы хотите пе¬редать это убеждение ему. Этот факт способен породить множество социальных следствий и открыть дорогу всем видам лингвистической коммуникации, не опирающимся на выражение убеждений. Вот по- этому-то, как уже было отмечено, мы и можем в конечном итоге при¬нять ссылку на коммуникацию-интенцию в периферийных частях на¬шей семантической теории. Однако это оправдано только в том слу¬чае, когда мы далеко отходим от центрального ядра значения, детер¬минированного правилами, задающими условия истинности. Что же касается самого центрального ядра, то для него функция коммуникации остается вторичной, производной и концептуально несущественной.
Надеюсь, ясно, что такой способ действий является слишком произвольным, чтобы удовлетворить требованиям хорошей теории.
Если игра ведется такам образом, то нужно разрешить теоретику коммуникации выиграть ее.
Следует ли, однако, вести игру именно так? В конце концов, мне кажется, что да. На самом деле совершенно безвредно считать, что знать значение некоторого предложения — значит знать, при каких условиях говорящий высказывает нечто истинное. Однако, если мы стремимся к философскому прояснению понятия значения, то это лишь исходный пункт, а не решение нашей задачи. Он делает нашу проблему слишком узкой и ограниченной, заставляя нас исследовать содержание небольшой фразы «... высказывает нечто истинное». Ко¬нечно, имеется множество способов высказать нечто истинное, выра¬зить истинное суждение, не выражая, в то же время убежденности в нем, не утверждая этого суждения, например, когда обсуждаемые сло¬ва образуют какие-либо подчиненные иди соподчиненные предложе¬ния, когда их просто цитируют и т. д. Однако, когда мы пытаемся объяснить в общем, что значит высказать нечто истинное, выразить истинное суждение, ссылка на убеждение или утверждение (следова¬тельно, опять-таки убеждение) оказывается неизбежной. Таким обра¬зом, нет вреда в том, чтобы сказать: человек высказывает нечто ис¬тинное, если вещи таковы, как он говорит о них. Однако слово «гово¬рит» уже несет в себе смысл «утверждает». Можно попытаться избе-жать употребления слова «говорит», равнозначного слову «утвержда¬ет»» и выразиться так: человек выдвигает тем или иным способом ис¬тинное суждение, если вещи таковы, что каждый, кто ему верит, счи¬тает, что вещи именно таковы. И здесь ссылка на убеждение выступа¬ет в явном виде.
Прямая или косвенная ссылка на выражение убеждения неустра¬нима из анализа высказывания чего-то истинного (или ложного). И, как я пытался показать, нереалистично или, по крайней мере, чрезвы¬чайно неразумно пытаться освободить понятие лингвистического вы¬ражения убеждений от существенной связи с понятием коммуняка- ции-интенции.
Ранее я указывал на то, что привычка некоторых философов рас¬сматривать слово «истинно» как предикат типичных предложений была лишь небольшим искажением, которое достаточно легко можно исправить. Однако, вовсе не простой педантизм заставляет нас на¬стаивать на исправлении этого искажения. Если мы этого не сделаем, оно способно завести нас на ошибочный путь. Когда мы исследуем природу значения, оно способно заставить нас забыть о том,; для чего нужны предложения. Мы связываем значение с истиной, а истину — с предложениями. Предложения же принадлежат языку. Но как теоре¬тики мы ничего ие знаем о человеческом языке до тех пор, пока не поймем человеческой речи.
Эдмунд ГЕТТИЕР

ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ЗНАНИЕМ ИСТИННОЕ И ОБОСНОВАННОЕ МНЕНИЕ?
В последнее время было предпринято много попыток определить необходимые и достаточные условия для того, чтобы некоторое ВЫ* оказывание могло считаться знанием. Эти определения часто имели схожую форму, которую можно выразить следующим образом *:
(A) 5 знает, Что Р, если и только если:
(i) Р истинно;
(U) S убежден в том, что Р,
(ill) S имеет все основания быть убежденным в том, что Р.
Например, Родерик Чизолм считает, что необходимые и доста¬точные условия для знания в следующем *:
(B) S знает, что Р если и только если:
(i) S принимает Р,
(И) у S есть достаточное основание принимать Р,
(Ш) Р истинно.
Алфред Айер утверждал, что необходимые и достаточные усло¬вия для знания таковы :
(C) S знает, что Р если и только если:
(1) Р истинно;
(U) S уверен в том, что Р,
(ill) S имеет право быть уверенным в том, что Р истинно.
Я попытаюсь показать, что определение (А) неверно, поскольку условия, о которых в нем говорится, не являются достаточными для того, чтобы считать высказывание «5 знает Р* истинным. Этот же аргумент покажет, что определения (В) и (С) с этой задачей тоже Ие справляются, если выражения «иметь достаточные основания для» и «иметь право быть уверенным в том, что» могут быть заменены на «имеет основания считать, что».
Начну й с двух замечаний. Во-первых, слово «обоснование» мо¬жет употребляться в той ситуации, когда необходимым условием для
знания субъектом некоторого высказывания Р является то, что субъ¬ект оправданно убежден в истинности Р. Однако возможны случаи, когда субъект оказывается оправданно убежденным я ложном выска¬зывании. Во-вторых, мы будем считать, что для любого высказыва¬ния Р, в случае, ес^и S оправданно убежден в том, что Р, н нз Р сле¬дует Q, то S, выводя, Q из Р н принимая Q как результат этого выво¬да, оправданно убежден в истинности Q Имея, в виду эти замечания, я приведу два примера, я которых соблюдены условия, обозначенные в определении (А), хотя в то же время фактически субъект не обла¬дает знанием некоторого высказывания.
Пример I.

Предположим, что Смит й Джонс пытаются получить одну и ту же должность.
Предположим также, что у Смита есть веские основания пола¬гать истинность следующего высказывания:
(D) Именно Джонс получит должность, и у Джонса в кармане есть 10 монет.
Основания Смита полагать, что (D) истинно, могут заключаться в том, что президент компании уверил его, что из них двоих выберут именно Джонса, и, с другой стороны, Смит сам сосчитал монеты в кармане Джонса всего десять минут назад. Из высказывания (D) следует, чпх
(Б) У человека, который получит должность, в кармане лежит
10 монет.'
Предположим, что Смит видит, что из (D) следует (£), и при¬нимает^) как истинное на основании (D), для которого, в свою очередь, у него есть веские основания. В таком случае, Смит обосно¬ванно убежден в истинности (£).
Но представим себе, что, хотя еще и не зная того, сам Смит, а не Джонс, получит должность. И, также сам того не подозревая, Смит имеет в кармане Юмрнег. Высказывание (Е) в таком случае по- прежнему остается истинным, хотя высказывание (D), нз которого Смит и вывел (Е), оказывается ложным. Следовательно, в данном примере выполнены все условия: (i) (Е) истинно, (И) Смит убежден в том, что (Е) истинно, и (Ш) Смит имеет основания дли того, чтобы быть убежденным в истинности (Е). Но настолько же очевидно и то, что Смит не знает, что (Е) истинно, так как (Е) истинно эа счет то¬го, что у Смита в кармане лежит 10 монет, в то время как сам Смит не знает, сколько монет у него в кармане, и основывает свое убежде¬ние в истинности (Е), на том, что у Джонса в кармане 10 монет, и на том убеждении, что Джонс получит должность.
Пример II.
Предположим, что у Смйта есть веские основания для того, что¬бы утверждать следующее:
(F) У Джонса есть «Форд»,
Основания Смита могут состоять в том, что у Джонса всегда, насколько номнит Смит, была машина и всегда — именно «Форд». К тому же Джонс только что предложил подвезти Смита и сидел за рулем «Форда». Теперь представим себе, что у Смита есть еще один друг, Браун, о местонахождении которого в данное время Смиту со¬вершенно ничего неизвестно. Смит выбирает наугад названия трех мест и строит три следующих высказывания:
(G) Либо у Джойса есть «Форд», либо Браун — в Бостоне.
(H) Либо у Джонса есть «Форд», либо Браун — в Барселоне.
(I) Либо у Джонса есть «Форд», либо Браун — в Брест-Литовске.
Каждое из этих высказываний обусловлено (F). Представим се¬бе, что Смит, видя обусловленность построенных им высказываний (F), принимает (G), (Н) и (I) на основании (F). Смит делает пра¬вильное заключение, О (G), (Н) и (I) из высказывания, для которого у него есть веские основания. Следовательно, Смит совершенно оп¬равданно убежден в каждом из этих трех высказываний. При этом, конечно, Смит не знает, где на самом деле находится Браун.
Но теперь представим себе, что имеют силу два следующих ус¬ловие во-первых, у Джонса нет «Форда», и в настоящее время он арендовал машину; и во-вторых, по чистой случайности и без ведома Смита, Браун оказался именно в том месте, о котором говорится, в высказывании (Н). Если два этих условия действительно имеют место, то Смит не знает, что (Н) истинно, даже несмотря на то, что (i) (Н) испдено, (и) Смит убежден в том, что (Н) истинно, и (ш) Смит имеет основания для того, чтобы быть убежденным в истинности (Н).
Эти два примера показывают, что определение (А) не содержит достаточных условий для того, чтобы высказывание могло считаться знацием. Эщх же примеров, с некоторыми изменениями» будет дос¬таточно ддя того, чтобы показать, что определения (В) .и (С) доста¬точных условий также ие дают.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: