ИСТИНА

Время: 23-11-2012, 20:17 Просмотров: 1111 Автор: antonin
    
1.«Что есть истина?» — насмешливо спрашивал Пилат, даже не ожидая ответ! Он опередил свое время. Ведь сама по себе «истина» есть абстрактное существительное, верблюд, поддерживающий логиче¬скую конструкцию, которая не может ускользнуть даже от глаз грам¬матиков. Мы подобострастно приближаемся к ней, держа шляпу и ка¬тегории. Так, мы спрашиваем себя, является ли Истина субстанцией (Истина, Корпус Знания), либо она представляет собой качество (что- то сходное с красным цветом, неотъемлемо присущим истинам), либо отношение («корреспонденция») . Однако философам следует при¬кладывать свои усилия только к соразмерному им самим. А значит, следует обсуждать применение или определенные использования, слова «истинный». In vino, возможно, и «veritas», но в трезвом разговоре — «verum»'.


2.О чем же мы говорим как об истинном или ложном? Или ка¬ким образом в предложениях английского языка появляется фраза «является истинным» (is true)? Ответы, на первый взгляд, кажутся весьма разнообразными. Мы говорим (или нас приучили говорить), будто истинными Moiyr быть убеждения, объяснения и описания, суж¬дения и’ утверждения, слова и предложения. Заметим, что здесь при¬водятся только наиболее очевидные кандидаты. Далее, мы говорим (или нас приучили говорить): «Истинно то, что кошка на рогожке», «Истинно сказать, что кошка на рогожке» или же «Кошка на рогож¬ке» является истинным». По случаю стоит также упомянуть и фразы типа: «Вполне истинно», «Это истинно», «Достаточно истинно».
Несомненно, что большинство (хотя и не все) из этих выраже¬ний, а кроме них возможны еще и другие выражения, появляются в языке вполне естественным образом. Однако оправдан вопрос о том, существует ли некоторое применение фразы «является истинным», которое отмечало бы основное или родовое название для всего того, о Чем Mil говорим «является истинным». Какое из данных выражений, конечно, при условий, что таковое вообще имеется, должно понимать¬ся ей pied de la lettre *? Ответ на этот вопрос ие займет много време¬ни и не заведет нас слишком далеко: веда в философии именно сле¬дование букве ведет по ступенькам лестницы.
Я полагаю, что изначальными формами выражений можно считать следующие:
'Является истинным (говорить), что кошка на рогожке.
То утверждение (его и т. д.) является истинным.
Утверждение о том, кто кошка иа рогожке, является истинным.
Итак, теперь займемся рассмотрением соперничающих вариантов:
(а) Говорят, будто «истина есть прежде всего свойство убежде¬ний (beliefs)» Однако сомнительно, что использование выражения «истинное убеждение» вообйде распространяется за пределы филосо¬фии или теологии. Очевидно, что о человеке говорят, будто он имеет истинное убеждение тогда и в том смысле, когда он верит во что-то истинное или убежден в том, что нечто истинное является истинным. Более того, если, как утверждают, убеждение «подобно картине», то именно в этом отношении оно и ие может быть истинным, а скорее все¬го опирается на доверие *.
(б) Истинные описания и объяснения представляют собой просто разновидности истинных утверждений или же совокупностей утвер¬ждений, как и истинные ответа на вопросы, и тому подобное. Это от¬носится и к суждениям, по крайней мере до тех пор, пока о них ис¬кренне говорят, будто они должны быть истинными, а не (в более широком смысле здравыми, последовательными и т. д.) 5. В суждени¬ях правоведения или геометрии есть что-то торжественное, поскольку они являются обобщениями, которые нас побуждают признать и в пользу которых приводятся те или иные доводы. Подобные суждения не содержат непосредственного отчета о текущем наблюдении, а если вы сообщаете мне с том, что кошка на рогожке, то это не суждение (proposition), а. утверждение (statement). Правда, в философии «сужде-ние» иногда используется особым образом как «значение или смысл предложения или группы предложений». Вне зависимости от того, на¬сколько много мы размышляем о подобном применения, следует, во всяком случае, признать, что в данном смысле суждение це может быть тем, о чем говорят как об истинном жли ложном. Мы ведь никогда не скажем, будто «значение (или смысл) этого предложения (или эпп слов) является истинным». Что мы действительно говорим, так это то же, что утверждают судья или присяжные: «Слова, понятые в таком-то смысле или таким-то образом интерпретированные, а также если им
приписывается такое-то и такое-то значение, являются истинными».
(в) О словах и предложениях в самом деле говорят, будто это они должны быть истинными. О словах так говорят часто, а о пред¬ложениях реже. Правда, только в определенных смыслах. Слова в ка¬честве предмета изучения филологов, составителей словарей, грамма¬тиков, лингвистов, фонетиков, полиграфистов, литературных крити¬ков, стилистов и так далее не могут считаться истинными или лож¬ными. Скорее, они неправильно образованы, двусмысленны или не¬достаточно выразительны, непереводимы или непроиэносимы, напи¬саны с ошибками или устарели, искажены или же нет в. Предложения в сходных контекстах являются либо эллиптическими, либо аллитера- тивными, лйбо грамматически неправильными, либо включенными в состав других предложений. Тем не менее мы все же в состоянии вполне и искренне заявить: «Его заключительные слова были совер¬шенно истинными» или «Третье предложение на пятой странице его доклада полностью ложное». Однако в данных примерах «слова» и «предложения» указывают на использованные конкретным лицом е определенных обстоятельствах слова и предложения, что и показыва¬ется демонстративным образом с помощью притяжательных место¬имений, временных глаголов, определенных дескрипций и т. п., кото¬рые в подобных случаях постоянно их сопровождают. А значит, «сло¬ва» и «предложения» указывают на утверждения (как и во фразе «многие слова говорятся в шутку»).
Каждое утверждение кем-то делается и его производство есть ис¬торическое событие — высказывание конкретным говорящим или пи¬шущим определенных слов (предложений) для аудитории с указани¬ем на историческую ситуацию, событие или чего-либо еще .
Если предложение состоит из слов, то утверждение делается с помощью слов. Предложение может не принадлежать английскому
языку или. хорошему английскому языку, а вот утверждение может уже не быть сделанным на английском языке или на хорошем англий¬ском языке. Утверждение делается. Слова и предложения испальзурот- ся. Мы говорим о моем утверждении, но о предложении английского языка (если предложение принадлежит мне, то я придумал его, но дри- думать утверждение я не могу). Одно и то же предложение использует¬ся в производстве разпичнгях утверждений (я говорю «Это — мое», вы говорите «Это — мое»), оно также можэт быть использовано в двух случаях иди же двумя лицами в производстве одного и того же утвер¬ждения, но для этого высказывание должно быть сделано с указанием на одну и ту же ситуацию или событие Д Мы говорим об «утверж-дении, что 5», но о «предложении “5”», а не о «предложении, ЧТО 5» .
Когда я говорю, что утверждение и есть то, что является истин ньш, то. Я/ не стремлюсь связывать себя прочищен узами исключи¬тельно с одним единственным словом. Например, «заявление» также хорошо подходит к большинству контекстов; Оба слова разделяют слабость быть несколько высокопарными (гораздо в большей степени, чем общие фразы типа «то, что вы сказали» или «ваши слова о том, что»), хотя мы обычно не столь торжественно настроены, когда обсуж¬даем истинность чего бы то ни было. Однако достоинство их состоит в ясном указании на историческое использование предложения гово¬рящим, поэтому они как раз и неэквивалентны «предложению». Сле¬довательно, считать исходным «Предложение S истинно (в англий¬ском языке)» будет ошибкой. В данном случае добавление слов «в английском языке» и подчеркивает то, что «предложение» не исполь¬
зуется в качестве эквивалента «утверждению», а значит тому, что мо¬жет быть истинным или ложным (более того, «истинно в английском языке» представляет собой грамматическую ошибку, порожденную скорее всего неоправданным моделированием на основе выражения «истинно в геометрии»).
(3) Когда же утверждения являются истинными? Конечно, со¬блазнительно было бы ответить (если Мы, по крайней мере, ограничи¬ваем себя «искренними» утверждениями): «Когда они соответствуют фактам». И для части обычного языка это вряд ли неверно. Я даже должен признать, что вообще ие считаю это ошибочным: ведь теория истины есть просто набор трюизмов. Однако, по крайней мере, это может вводить в заблуждение.
Если вообще существует тот тип общения, которое достигается нами с помощью языка, то должен быть и запас символов определен¬ного вида, которые один участник общения («говорящий») способен воспроизвести «по своему усмотрению», а фугой участник общения («аудитория») в состоянии заметить. Эти знаки и могут называться «словами», хотя, конечно, не требуется, чтобы они были полностью сходными с тем, что мы обычно считаем словами — это могут быть сигнальные флажки и т. д. Также должно существовать нечто иное, чем слова. То, по поводу чего происходит общение с применением слов. Это может быть названо «миром». Нет никаких оснований для того, чтобы мир не включал в себя слов во всех смыслах, кроме смыс¬ла самого действительного утверждения, которое в любых конкретных обстоятельствах Все-таки делается о мире. Далее, в мире должны про¬являться (мы должны наблюдать) сходства и различия (которые не мо¬гут существовать друг без друга). Если бы все было абсолютно неотли¬чимо от чего-то иного, либо полностью на что-то иное непохоже, тогда вообще нельзя было бы ничего сказать. И в конце концов (конечно, для данных целей, поскольку существуют и другие условия, которые также следует соблюдать) должно быть два ряда конвенций.
Дескриптивные конвенции ставят слова (- предложения) в соот¬ветствие с типами ситуаций, вещей, событий и т. д., которые догут быть обнаружены в мире.
Демонстративные конвенции ставят в соответствие слова (- предложения) с историческими ситуациями и т. д., которые могут быть обнаружены в мире п.
Итак, об утверждении говорится, что оно является истинным, когда историческое положение дел, соответствующее ему с помощью демон-стративных конвенций (на которое оно «указывает»), относится к тому типу, которому с помощью дескриптивных конвенций соответствует предложение, использованное для производства утверждения .
3(a) Трудности возникают при использовании слова «факт» по отношению к историческим ситуациям, событиям и в целом по отно¬шению к миру. Поскольку «факт» постоянно используется вместе со словами «в том, что» в предложениях типа «Факт в том, что 5» или «Это факт, что 5», а также в выражении «факт в том, что», постольку подразумевается, что будет истинным сказан», что 5 .
Это может вести к предположению, что
(1) «факт» представляет собой всего лишь выражение альтерна¬тивное «истинному утверждению». Заметим, что когда сыщик говорит «Обратимся к фактам», то он не начинает ползать по ковру, а продол¬жает высказывать последовательность утверждений: Ьыть истинным, утверждению не более требуется воспроизво¬дить, скажем, «разнообразие», «структуру» или «форму» реальности, чем слову требуется быть звуковой или графической пиктограммой. Полагать обратное, значит снова впадать в ошибку привнесения в мир свойств языка.
Более элементарному языку зачастую присуща тенденция распо¬лагать «отдельным словом» для весьма «комплексного» типа ситуа¬ций. Это имеет тот недостаток, что подобный язык весьма сложен в изучении и неспособен иметь дело с нестандартными, непредвиден¬ными ситуациями, для которых просто может не найтись слова. Если мы выезжаем за границу, снабженные только разговорником, то мы пртратим множество часов, заучивая наизусть фразы типа:
Сколько стоит эта вещь?
Как пройти в метро?
и так далее, и так далее. Однако, столкнувшись с ситуацией, в которой, например, мы имеем дело с авторучкой своей тети, обнару¬жим полную неспособность выразить это словами. Характеристики же более развитого языка (артикуляция, морфология, синтаксис, абст¬ракции и т. д.) не делают сообщения на данном языке скодько-нибудь более цригодными к тому, чтобы быть истинными, скорее они способ¬ствуют большей адаптивности утверждений, их большей точности, возможности изучения и понимания. Перечисление подобных целей, ще всякого сомнения, может быть продолжено, если язык (насколько это позволяет природа посредника) «зеркально» отражает конвенцио¬нальными способами обнаруживаемые в мире свойства.
Даже если язык и в самом деле «зеркально отражает» подобные свойства очень подробно (а делает ли он это вообще?), истинность утверждений все же остается делом,, как это было и с бодее элемен¬тарным языком, использованных слов, которые конвенционально пред¬назначены для ситуации того типа, к которым относится их способ указания. Картина, копия, репродукция, фотография никогда не счи¬таются истинными лишь постольку, поскольку они суть просто вос- произведения, сделанные естественными или механическими способа¬ми. Воспроизведение способно быть на что-то похожим или быть жизнеподобным (истинным по Шношёнию к оригиналу) подобно грамзаписи или копии, йо не може^ быть "истинным в смыслу прото¬кольного отчета. Точно также (естественный) знак чего-либо может быть безошибочным или недостоверным» но доль^ (искусс![^енн^)
знак для чего-либо может быть правильным или неправильным ,9.
Между истинным отчетом и правдивой картиной, противопостав¬ление которых здесь носит несколько насильственный характер, есть множество промежуточных случаев. Причем, изучение именно этих случаев (а это дело долгое) способствует наиболее ясному пониманию вышеуказанного контраста. Возьмем, например, географические карты. Их можно назвать картинами, хотя к в высшей степени условными картинами. Если карта бывает ясной, точной или вводящей в заблужде¬ние, как и утверждение, то почему она не может быть истинной или же преувеличивающей? Чем «символы», использованные при изготовлении карты, отличаются от знаков, применяемых в производстве утвержде¬ний? А, с другой стороны, если аэрофотосъемка не является картиной, то почему она ею не является? И когда карт превращается, я диаграм¬му? Эти вопросы действительно проливают свет рш проблему.
4. Иногда говорят следующее:
Сказать, будто утверждение истинно, ие. значит сделать еще ка¬кое-либо дальнейшее утверждение.
Во всех предложениях формы «р является истинным» фраза «яв¬ляется истинным» логически излишняя.
Говорить, что суждение является истинным, означает всего лишь его утверждение, а говорить, что оно является жадным, означает утверждение его противоречия.
Но это неверно. TstS (исключая парадоксальные мучай неестест¬венного иди необычного происхождения) указывает на мир или на его часть, исключая tstS, то есть самого себя * TstST указывает на мир или на его некоторую часть, содержащую tstS, однако снова ис¬ключает себя самого, то есть tst ST. Таким образом, tst ST указывает на то, на что t$t S ие может указывать. Tst ST определенно не содер¬жит какого-либо утверждения по поводу мира, которого бы уже не было в tst S» более того, кажется сомнительным, что оно, вообще включает какое-либо утверждение о мяре, кроме Jtst $, которое дела? ется, когда мы утверждаем, что S. (Если я утверждаю, что tst S ис¬тинно, действительно ли нам следует соглашаться с тем, что я утверж¬
даю, что S? Только «путем импликации») Ч Но все это не предостав¬ляет какой-либо возможности показать, будто tst ST яе является ут¬верждением отличным от tst S. Если господин А заявляет, что госпо¬дин Б взломщик, то суду предстоит решить, следует ли признать ут верждение Господина А клеветой; Его заявление признается истинным (по сути и фактически). Затем проводится второе судебное разбира¬тельство для вынесения решения о том, действительно ли господин Б является взломщиком, причем заявление господина А уже более ие рассматривается. Выносится приговор: «Господни Б взломщик». Про- ведение второго судебного разбирательства дело непростое, тогда по¬чему Же оно- вообще предпринимается, ведь его приговор идентичен предшествующему судебному решению? п
Чувствуется, что данные, принятые во внимание при вынесении первого приговора, являются теми же самыми, которые рассматрива¬лись и в процессе принятия второго судебного решения. Однако это не вполне так. В большей степени верным будет то, что если tst S ис¬тинно, тогда tst ST также истинно, и наоборот. Когда Же tstS ложно, тогда tstST также ложно, и наоборот и. Это доказывает, что слова «является истинным» в логическом отношении лишние, поскольку считается что, если два утверждения всегда вместе, истинны и всегда вместе ложны, тогда они должны означать одно и то же. Является ли подобная точха зрения в целом здравой, может быть поставлено под сомнение. Но даже если она и такова, то почему все это не может сломаться в случае такой очевидно «особенной» фразы, как «является истинным»? В философии заведомо возникают ошибки, если мыслит¬ся, будто все, Имеющее отношение к «обычным» словам типа «крас¬ный» или «рычит», должно иметь силу применительно к экстраорди¬нарным словам типа «реальный» или «существует». Несомненно, что «истинный» есть именно такое экстраординарное слово и.
Есть кое-какие тонкости по поводу «факта», описываемого с по- Moapdo tstST, что-то вставляющее нас вообще не решаться назвать это «фактом», а именно: отношение между tstS д миром, достижение которого утверждается tstST, является чисто конвенциональным от¬ношением (ю тех, которые «делаются таковыми мышлением»). По¬скольку мы осознаем, что подобное отношение из тех, которые мы могли бы произвольно изменить, тогда как мы хотели бы ограничить слово «факт» только твердыми фактами, фактами, которые неизмен¬ны и естественны, по крайней мере неизменяемы произвольно. Таким образом, обращаясь к рассмотрению аналогичного случая, нам не сле¬дует склоняться к тому, чтобы видеть факт в том, что слово «слои» означает то, что оно означает, хотя нас и могут побуждать называть это (мягким) фактом. Впрочем, мы,, конечно же, без? колебаний назы¬ваем фактом то, что в наше время говорящие на английском языке применяют слово именно тем образом, каким они его применяют.
Важный момент по поводу данной точки зрения заключается в том, что в ней смешиваются ложность и отрицание, поскольку в соот¬ветствии с ней будет одним и тем же сказать: «Ои не живет в этом доме» и «Ложно, что он живет в этом доме» (а что если никто и ие говорит о том, что он живет в доме? Что если он лежит там мерт¬вым?). Слишком’много философов в стремлении поверхностно объ¬яснить отрицание настаивали на том, будто отрицание представляет собой всего лишь утверждение второго порядка (в случае, если опре¬деленное' первопорядковое утверждение является ложным). Однако, стремясь объяснить ложность, настаивают уже на том, что ложность утверждения, есть всего лишь утверждение его отрицания (проти¬воречия).
Здесь более нет возможности заниматься столь фундаментальным вопросом м. Позвольте мне просто выдвинуть следующее положение.
Утверждение и отрицание располагаются именно на том уровне, на котором ни один язык уже не может существовать, если он лишен конвенций для них обоих. Утверждение и отрицание прямо указыва¬ют на мир, а не на сообщения по поводу мира, тогда как язык может вполне успешно функционировать без каких-либо средств, выпол¬няющих работу «истинного» или «ложного». Любая удовлетворитель¬ная теория истины должна быть в равной степени способной справ¬ляться и с ложностью **. Однако настаивать да том, это «является ложным» представляет собой логическое излишество, можно только на основе всей этой фундаментальной путаницы.
5* Есть и другой способ прийти к пониманию тбго, что фраза «является истинным» не может считаться логически излишней, а также выяснить, какого рода утверждения содержатся в словах о том, будто определенное утверждение истинно. Существует множество иных прилагательных, связанных с отношениями между словами (в качестве высказанных с указанием на историческую ситуацию) и ми¬ром, которые принадлежат к тому же самому классу, что и прилага¬тельные «истинный» или «ложный». Причем никто не станет отвер¬гать их как логически излишние. Например, мы говорим, что опреде¬ленное утверждение содержит преувеличение, или оно не совсем яс¬ное, или стилистически невыразительное, описание чего-либо прибли¬зительное, вводящее в заблуждение или просто не очень хорошее, объяснение слишком общее или неоправданно сокращенное. В подоб¬ных случаях бессмысленно настаивать на принятии простого решения по поводу того, является ли утверждение «истинным или ложным».
Истинно или ложно то, что Белфаст расположен к северу от Лондо¬на? Что Галактика имеет форму жаренного яйца? Что Бетховен был пьяницей? Что Веллингтон выиграл битву при Ватерлоо? В произ¬водстве утверждения есть различные степени и измерения успеха. Ут¬верждения соответствуют фактам всегда более или менее неточно, различными способами и в различных обстоятельствах, они имеют различные намерения и цели. То, что может точно определяться в свете общих знаний, в иных обстоятельствах обладает оттенками. И даже наиболее гибкий из языков в состоянии потерпеть неудачу, «ра¬ботая» в ненормальных условиях, но может и справиться, причем бо¬лее или менее просто Офавиться с новыми открытиями. Истинно или ложно то, что собака бегает вокруг коровы? Что же говорить о большом классе случаев, когда утверждение является не столько лож¬ным (или истинным), сколько неуместным или неподходящим (умест¬но ли говорить «Все признаки хлеба налицо», когда хлеб уже стоит перед вами?).
Мы вынуждены прибегать к «истине», когда обсуждаем утвер¬ждения, подобно тому, как мы обязаны обращаться к «свободе», когда рассматриваем поведение. Пока мы полностью уверены, будто единст¬венная проблема заключается в том, совершено ли определенное дей¬ствие свободно или нет, мы находимся в тупике. Но как только вме¬сто этого мы замечаем множество других наречий, применяемых в той же самой связи (»нечаянно», «невольно», «неумышленно» и т. д.), так все сразу упрощается, и мы убеждаемся, что нам вообще не требуются выводы формы: «Итак, это было сделано свободно (или несвободно)». Так и свобода, истина представляет собой либо скудный минимум, либо иллюзорный идеал (истина, вся истина, ничего кроме истины, скажем, о битве при Ватерлоо или о рптаоет м).
6. Допускать; что все утверждения должны быть «истинными», попросту бесплодно, поскольку сомнительно даже то, имеет ли каждое «утверждение» подобную цель вообще. Принцип Логики «Каждое суж¬дение должно быть истинным или ложным» настолько долго считался иаипростейшим и самым убедительным, что превратился в наиболее распространенную форму дескриптивного заблуждения. Под его влия¬нием философы принудительно интерпретировали все «суждения» на основе модели утверждения о том, что некоторая вещь красная, как если бы оно производилось, пока вещь находится под наблюдением.
Не так давно пришли к осознанию того, что многие высказыва¬ния, принимаемые за утверждения (просто потому, что они, с точки зрения грамматической формы, не могут классифицироваться как ко¬манды, вопросы н т. п.), фактически вообще pie являются дескриптив¬ными и не допускают того, чтобы быть истинными или ложными. Ког¬да же утверждение не будет утверждением? Когда оно является фор¬мулой в исчислении, когда это перформативное высказывание, когда это ценностное суждение, когда это дефиниция, когда это вымысел - есть множество подобных предположительных ответов. Для данных высказываний просто не ставится цель «соответствовать фактам» (и даже подлинные утверждения имеют иную цель, кроме того, чтобы находиться в таком соответствии).
Вопрос о том, до каких пор мы будем продолжать называть этих ряженых «утверждениями» и насколько широко мы готовы использо¬вать «истинный» и «ложный» в «различных смыслах», остается дис¬куссионным. Мое предложение заключается в следующем: будет на¬много лучше не называть их утверждениями и не говорить, что они истинные или ложные, до тех пор пока маски не будут сброшены. В обычной жизни мы вообще не называем большинство из них утверж¬дениями, хотя философы и грамматики могут продолжать это делать (или скорее смешивать их вместе под искусственным термином «про-позиция»). Мы проводим различие между «Вы говорили,.что обеща¬ли» и «Вы утверждали, что обещали». Первое может означать, будто вы сказали «Я обещаю», тогда как последнее должно означать, будто вы сказали «Я обещаю». Последнее, что, как мы уже говорили, вами «утверждалось», оценивается как истинное или ложное, а первое, где мы используем более широкий глагол «говорить», не рассматривается в качестве истинного илй ложного. Сходным образом, есть разница Между «Вы говорите, что это (называя что именно) хорошая картина» и «Вы утверждаете, что это хорошая картина». Более того, только по¬ка не выяснена реальная природа арифметической формулы или гео-метрической аксиомы и предполагается, что обе они фиксируют ин¬формацию о мире, стоит называть их «истинными» (и даже «утверж¬дениями», хотя назывались ли они когда-нибудь таким образом?). Однако, если их сущность выяснена, то мы уже более не должны под¬даваться соблазну считать их «истинными» или рассуждать по поводу
ИХ истинности или ложности.
В приведенных выше случаях модель «Это красное» не срабаты¬вает, поскольку ассимилированные в них «утверждения» не таковой природы, чтобы соответствовать фактам. Слова не являются, дескрип¬тивными словами и так далее. Однако есть случаи и иного типа, когда слова действительно являются Дескриптивными словами, а «сужде¬ние» действительно каким-то образом должно соответствовать фактам, Но, строго говора, совсем не тем* каким «Это красное» к сходные с ним утверждения, выдвигаемые на то, чтобы считаться истинными, соот¬ветствуют фактам*
В затруднительных ситуациях, в которых оказывается человек и для использования в которых предназначен язык, мы можем пожелать говорить о положениях дел, которые ие наблюдались и не находятся под текущим наблюдением (например, будущее).. И хотя мы можем установить все «в качестве факта» (утверждение которого будет тогда истинным или ложным) ”, однако не нуждаемся в атом. Нам следует только сказать «Кошка может быть на рогожке». Это высказывание полностью отлично от tstS, поскольку вообще ие представляет собой утверждение (оно неистинно и неложно, оно сравнимо с «Кошка может не быть на рогожке»). Аналогично ситуация, когда мы обсуждаем, дей-ствительно ли tstS является истинным, отлична от ситуации, когда мы обсуждаем, вероятно ли то, что S Tst о том, что вероятно S, неуместно, не подходит к ситуациям, в которых мы можем сделать tstST и, как я Полагаю, наоборот. Обсуждать здесь вероятность не является нашей задачей. Лучше отметим, что фразы «Истинно то. что» и «Вероятно то, что» расположены на одном уровне м и поэтому несравнимы.
7. В недавней статье в журнале «Анализ» г-н Стросон предложил точку зрения на истину, которую, как это станет ясным, я не прини¬маю. Он отрицает «семантическое» объяснение истины на том совер¬шенно верном основании, что фраза «является истинным» не исполь¬зуется в разговоре по поводу предложений, и подкрепляет свою пози¬цию с помощью изобретательной гипотезы о том, каким образом зна¬чение можно спутать с истиной. Однако всего этого все же недоста¬точно для доказательства того, что он хочет, а именно: «является ис¬тинным» не используется в разговоре (или что «истина не является свойством чего-либо») о чем бы то ни было. Поскольку эта фраза все же используется в разговоре по поводу утверждений (которые г-н Стросон в своей статье ясно не отличает от предложений). Далее, он поддерживает точку зрения «логической избыточности» до такой сте-
и Хотя называть их таким образом неуместно. По тому же'основа¬нию никто не может говорить истину или лгать по поводу будущего.
*° Сравни необычное поведение «было» и «будет», когда они прила¬гаются к «истинный» или к «вероятный».
пени, что соглашается, будто сказать, что ST, не означает высказать нечто ббльшее, чем утверждение о том, что S: И все же он имеет раз-ногласие с данной точкой зрения, поскольку полагает, будто сказать, что ST значит сделать нечто ббльшее, %ем только утверждать, что S, а именное усилить или дать согласие (или что-то в этом роде) на уже сделанное утверждение О том, что S. Понятно, почему я не принимаю первую часть этого. Но что можно сказать о второй части? Я согласен с тем, что сказать, что ST по важным'лингвистическим обстоятельст¬вам зачастую овначает подтверждение tstS или согласие с tstS. Otfrta- ко это не доказывает, будто говорить, что ST не Означает также того, что в то же самое время делается утверждение о tstS. Говорить, что я верю в ваше «да» в ситуации принятия вашего утверждения, есть то же самое, что сделать утверждение, которое не производится с помо¬щью строго перформативного высказывания «Я принимаю ваше ут¬верждение». Вполне обычные утверждения имеют перформативный «аспект». Словами о том, что вы рогоносец, можно нанести оскорбле¬ние, но одновременно и сделать утверждение, которое истинно или ложно. Более тощ т-и Стросон, кажется, ограничился случаем, когда я говорю: «Вше утверждение истинно» или нечто в этом роде, но как быть в случае, когда вы утверждаете, что 5, а я ничего не говорю, а смотрю и вижу, что1 ваше утверждение истинно? Я не представляю, каким образом этот критический случай, для которого нет аналогий со строго перформативными высказываниями, мог бы получить ответ с познции г-на Стросона.
Один заключительный момент. Если признается (если), что до-вольно скучное, однако удовлетворительное отношение между слова- ивг Ш миром, которое здесь, обсуждалось, в действительности ймеется, то почему фраза «является истинным» не может быть нашим спосо¬бом его описания? И если ие она, то что же еще?
Майкл ДАММИТ
Фреге полагал, что истина и ложь являются референциями пред¬ложений. Предложения не могут замещать суждения (propositions), то, что Фреге называет -«мыслями», поскольку референция сложного выражения зависит только от референции его частей; тогда как, если мы заменим единичное понятие, появляющееся в предложении, дру¬гим единичным понятием с той же самой референцией, но с другим смыслом, смысл всего предложения, т. е. мысли, которую оно выра¬жает, изменится. Единственное, что должно в этих обстоятельствах оставаться неизменным, так это истинностное значение предложения. Выражения «является истинным» и «является ложным» выглядят как предикаты, применяемые к суждениям, и можно подумать, что истина и ложь являются свойствами суждений; но сейчас стало ясным, что связь между суждением и его истинностным значением не похожа на связь между столом и его формой; скорее, она похожа на связь между смыслом точного описания и реальным объектом, к которому отно¬сится это описание.
На возражение, что существуют не-истинносгно-функциональные вхождения предложений как частей сложных предложений, например подчиненные предложения в косвенной речи, Фреге отвечает, что в та¬ком контексте мы должны рассматривать обычные сингулярные терми¬ны согласно их смыслу, а не согласно их привычной референции, и то¬гда мы можем сказать, что в таком контексте и только в таком случае предложение замещает суждение, которое оно обычно выражает.
На вопрос «Каким родом сущностей должны быть эти истинност¬ные значения?» мы можем ответить, что увидеть, чем может быть ис¬тинностное значение предложения, не труднее, чем увидеть, чем мо¬жет быть направление линии. Иными словами» два предложения имеют одинаковое истинностное значение, когда они материально эк¬вивалентен» так же как две линии имеют одинаковое направление, когда они параллельны. Нет нужды тратить время на возражение, вы¬двинутое Максом Блэком 2, будто согласно теории Фреге, некоторые предложения оказываются осмысленными, хотя обычно мы ие счита¬ем их таковыми, например, «Если устрицы становятся несъедобными,
то ложно». Если предложения замещают истинностные значения, и также существуют выражения, замещающие истинностные значения, но не являющиеся предложениями, тогда возражение против допуще¬ния выражений последнего рода для замещения любых предложений, является грамматическим, а ие логическим. Мы часто используем слово «вещь» для обозначения имени существительного, когда этого требует грамматика, и при этом имеем только прилагательное, как, например, в предложении «Это было недостойной вещью»; мы можем также ввести глагол, скажем, «истинноствуег» (trues), для выполне¬ния чисто грамматической функции превращали имени существи¬тельного, замещающего истинностное значение, в предложение, заме¬щающее то же самое истинностное значение. Можно было бы сказать, что Фреге доказал, что предложение не просто замещает суждение, и весьма убедительно аргументировал, что если предложения имеют ре-ференции, они замещают истинностные значения, но при этом ничего не сделал, чтобы показать, что предложения вообще имеют референ¬ции. Но это неверно. Доказательство Фреге, что понятия концепта (свойства) и отношения могут быть объяснены как особые случаи по¬нятия функции, обеспечивает весьма надежное основание для утвер¬ждения о том, что предложения имеют референции.
Что действительно является сомнительным, так это использова-ние Фреге слов «истина» и «ложь» для обозначения референций предложений, поскольку, используя эти слова, а не собственные изо-бретенные понятия, он создает впечатление, будто, рассматривая предложения как имеющие референции, с материальной эквивалент¬ностью как критерием тождества, он дает истолкование тем понятиям истины и лжи, которыми обычно пользуемся мы. Сравним истину и ложь с выигрышем и проигрышем в игре. Для определенной игры мы можем сначала сформулировать правила, определяющие исходное по¬ложение и разрешенные ходы; игра заканчивается, когда уже не суще¬ствует разрешенных ходов. Затем мы можем определить два (или три) типа финальных положений, которые можем назвать «Выигрыш» (в том смысле, что игрок, делающий первый ход, выигрывает), «Про¬игрыш» (определяется сходным образом) и, возможно, «Ничья». Если мы молча подразумеваем обычные смыслы слов «выигрыш», «проигрыш» и «ничья», то это описание исключает один существен¬ный момент, а именно тот объект, который игрок выигрывает. Ведь то, что игрок играет для выигрыша, является частью понятая выиг¬рыша в . игре, и эта часть не отражена в классификации финальных положений на выигрышные и проигрышные. Мы можем представить такой вариант шахмат, в котором именно объекту каждого игрока можно поставите шах и мат, и это будет совершенно иная игра; но формальное описание, которое мы представили, будет совпадать с формальным оаисаниен игры в шахматы. Вся теория шахмат может быть сформулирована с указанием только на формальное описание; но интересующие нас теоремы этой теории будут зависеть от того, хо¬тим ли мы играть собственно в шахматы или в какой-либо вариант этой игры. Сходным образом частью понятия истины является то, что мы стремимся делать истинные утверждения, во теория истины и лжи как референций предложений, предложенная Фреге, оставляет эту Характеристику понятия истины практически без внимания. Правда, Фреге впоследствии пытался рассмотреть ее в своей теории утверждений, но слишком поздно; смысл предложения не задан до то¬го, как мы начнем делать утверждения, ибо в противном случае могут существовать люди, выражающие те же самые мысли, но, напротив, желающие их опровергнуть.
Подобная критика относится ко многим истолкованиям истины и лжи или смыслов некоторых предложений, выражаемых в понятиях истины и лжи. Мы не можем, в целом, предположить, что мы предос¬тавляем соответствующее истолкование понятия, описывая те обстоя¬тельства, в которых мы используем или не используем соответствую¬щие слова, т. е. описывая использование этих слов. Мы должны также дать истолкование q/щности понятия, объяснить, для чего мы нсноль- зуем это слово. Классификации не существуют в пустоте, они всегда связаны с каким-то наличным интересом, чтобы отнесение к тому или иному классу имело следствия, связанные с этим интересом. Ясный пример этому — проблема объяснения формы доказательства: дедук¬тивной или индуктивной. Классификация доказательств на (дедуктивно или индуктивно) действительные или недействительные не является игрой, в которую играют ради нее самой, хотя ей можно обучать, не ссылаясь на косую-либо цель или интерес, например, в инояьном уп-ражнении. Таким образом, существует реальная проблема показа того, что критерии, которые мы используем для определения действительных доказательств, на самом деле служат той цели, ради которой мы як ис¬пользуем: проблема не решается — как долгое время было модным счи¬тать — тем, если мы просто скажем, каше критерия использовали.
Мы не можем допустить, что классификация, осуществленная по¬средством использования некоторого предиката в языке, всегда будет иметь только одну цель. Весьма вероятно, что классификация утверж¬дений на истинные и ложные й, возможно, те, которые не являются ян истинными, ни ложными, имеет основание,.но могут преследовать¬ся и другие дополнительные цели, что сделает использование слов «истинно» и «ложно» более сложным. Одно время было принято го¬ворить, что мы не можем называть этические утверждения «истинны¬ми» или «ложными», и это имело различные последствия для зтикх.
Но вопрос не в том, применяются лн на практике эти слова к этическим утверждениям, а в том, является ли основание, согласно которому они применялись к этическим утверждениям, тек же, со¬гласно которому они применялись к утверждениям другого рода, и, если яе применялись, то в чем состоит различие этих оснований. Опять же узнать, что об утверждении, содержащем сингулярный тер¬мин, ие имеющий референции, мы говорим, что оно не является ни истинным, ни ложным, значит лишь быть информированным о сути его использования, из чего еще нельзя сделать никаких философских выводов. Скорее, мы должны спросить, не лучше ли описание такого утверждения, как Не истинного и не ложного, соотнести с основным принципом классификации утверждений на истинные и ложные и описать его как ложное. Предположим, мы узнали, что в определен-ном языке такие утверждения описываются как «ложные». Как же мы тогда сможем определить, показывает ли это, что в данном языке ут¬верждения используются иным способом, чем в нашем, или просто, что «ложно» не является точным переводом соответствующего слова этого языка? Сказать, что мы используем единичные утверждения та¬ким образом, что они не являются ни истинными, ни ложными, когда объект не имеет референции, значит охарактеризовать наше использо¬вание единичных утверждений, поскольку должно быть возможным описать, когда в языке, несодержащем слов «истинно» и «ложно», единичные утверждения будут использоваться тем же способом, как используем их мы, и когда оии будут использоваться как ложные, ес¬ли объект ие имеет референции. До тех пор, пока мы не имеем пред¬ставления об основной цели классификации на истинное и ложное, мы не знаем, какой интерес стоит за определением некоторых утверж¬дений как ни истинных, йи ложных; и до тех пор, пока мы не имеем представления о том, как условия истинности утверждения определя¬ют его смысл, описание смысла посредством описания условий ис¬тинности является бесполезным.
Распространенным представлением о смысле слова «истинно», ПКже восходяЩем к Фреге, является то, что высказывание «Истинно, что /V имеет тог же самый смысл, что и само предложение Р. Если мы за тем спросим, зачем нужно иметь в языке слово «истинно», от¬ветом будет замечание о том, что мы часто ссылаемся на суждения косвенным образом, т. е. не высказывая их, как, иапример, когда мы говорим «предположение Гольдбаха» * или «то, что сказал свидетель». Мы также делаем обобщения относительно суждений, не ссылаясь па какое-либо из них конкретно, например, в высказывании «Все, что он
говорит, истинно». Это объяснение не может быть классифицировано как определение в строгом смысле, поскольку оно допускает исклю¬чение предиката «является истинным» только тогда, когда он отно¬сится к «что Р», а не в том случае, когда он относится к любому дру¬гому высказыванию, заменяющему суждение, или в отношении пере¬менной. Однако, хотя каждое суждение может быть выражено пред¬ложением, это не отменяет того, что оно может специфическим обра¬зом определять смысл «быть истинным». Это можно сравнить с ре¬курсивным определением знака «+», которое позволяют нам исклю¬чать знак «+» только тогда, когда он появляется перед числами, а не когда он появляется перед любым другим выражением числа или пе¬ред переменной. Тем не менее, существует ясный математический смысл, в котором оно (рекурсивное определение) точно определяет, что означает Операция «+». Сходным образом наше объяснение пре¬диката «является истинным» специфицирует смысл, или, по крайней мере, применение этого предиката: для любого данного суждения су¬ществует предложение, выражающее это суждение, и это предложение определяет условия, согласно которым суждение является истинным.
Если, как думал Фреге, существуют предложения, выражающие суждения, но неявляющиеся ни истинными, ни ложными, тогда это объяснение представляется неточным. Предположим, что Р содержит сингулярный термин, имеющий смысл, но не имеющий референции. Тогда, согласно Фреге, Р выражает суждение, которое не имеет ис-тинностного значения. Поэтому такое суждение не является истин-ным, и, следовательно, утверждение «Истинно, что Р» будет ложным. Отсюда, Р ие будет иметь тот же смысл, что й «Истинно, что Р», по-скольку последнее является ложным, ft то время как первое — нет. Невозможно доказать, что выражение «Истинно, что Р» само по себе не является ни истинным, ни ложным, когда сингулярный термин, входящий в Р, не имеет референции, поскольку предложение omtio obliqua 4 «что Р» замещает суждение, выражающее Р, и допускается, что Р имеет смысл и выражает суждение. Сингулярный термин, вхо-дящий в Р, имеет в выражении «Истинно, что PV косвенную референ¬цию, точнее ее смысл, и мы предполагаем, что он имеет смысл. В це¬лом, всегда будет непоследовательным считать истинным каждое со¬ставляющее выражения «Истинно, что Р, если и только если р», до¬пуская, что существует вид предложений, которые при определенных условиях не являются ни истинными, ни ложными. Можно было бы избежать этого возражения, допустив, что «что» -предложение в пред¬ложения, начинающемся с выражения «Истинно, что», не является требованием oratio obliqua] что слово «что» имеет здесь чисто грамма- тнческую функцию превращения предложения в предложение-сущест¬вительное, не изменяя ни его смысла, ни его референции. Тогда мы должны рассматривать фразы типа «предположение Гольдбаха» и «то, что сказал свидетель» как замещающие не суждения, а истинностные значения. Тогда выражение «является истинным» будет в точности соответствовать глаголу «истинноствовать», который мы придумали ранее; оно будет просто переводить фразы-существительные, заме¬щающие истинностные значения, в предложения, не изменяя их смысла или их референции. Можно было бы возразить, что этот ва¬риант истолкования Фреге плохо сочетается с его словами о том, что именно мысль (суждение) является истинной или ложной. Однако мы можем выразить эту идею Фреге, сказав, что скорее мысль, а ие пред-ложение, изначально замещает истинностное значение. Более сильное возражение нашему истолкованию состоит в том, что оно в значи¬тельной мере основывается на теории истинностных значений как ре¬ференции предложений, в то время как исходная версия зависит только от наиболее вероятной точки зрения, что подчиненные пред¬ложения в косвенной речи замещают суждения. В любом случае, если существуют осмысленные предложения, ничего не говорящие о том, что истинно, а что ложно, то должно существовать использование слова «истинно», применимое к суждениям. Поскольку, если мы говорим «Не является ни истинным, ни ложным, что Р», то предложение «что Р> должно быть в oratio obHqua, в противном случае все предложение по¬теряет истинностное значение.
Даже если мы не хотим говорить о некоторых предложениях, что они не являются яи истинными, ни ложными, это представление не может дать нам полный смысл слова «истинно». И если мы даем объ¬яснение слову «ложно», параллельное нашему объяснению слова «истинно», мы вынуждены {сказать, что выражение «Ложно, что Р> имеет тот же самый смысл, что отрицание Р. В логическом символиз¬ме существует знак, который, будучи помещенным перед началом предложения, образует отрицание этого предложения. Но в естествен¬ном языке мы ие имеем такого знака. Мы должны сначала подумать, чтобы понять, что отрицание предложения «Здесь есть никто» значит не «Здесь нет никого», а «Здесь есть кто-то», ведь не существует пра¬вил для образования отрицания данного предложения. Итак, согласно какому принципу мы опознаем одно предложение как отрицание дру¬гого? Естественным было бы ответить, что отрицанием предложения Р является предложение, являющееся истинным, если и только если Р является ложным, н являющееся ложным, если и только если Р явля¬ется истинным. Но это объяснение не работает, если мы хотим ис¬пользовать понятие отрицания предложения для объяснения смысла слова «ложно». Не разрешит трудности и то, если бы мы имели об¬щий знак отрицания, аналогичный логическому символу, поскольку тогда вопрос состоял бы в следующем: как, в целом, мы определяем смысл отрицания, зная смысл самого исходного предложения?
С той же трудностью мы встречаемся и в случае с соединитель-ным союзом «или». Мы можем дать представление о смысле «и», ска¬зав, что находимся в позиции утверждения Р ив позиции утвержде¬ния Q. (Это не круг можно натренировать собаку лаять только тогда, когда звонит колокольчик и загорается свет, отнюдь не допуская, что она обладает понятием конъюнкции). Но, если мы принимаем дву¬значную логику, мы не можем дать сходное объяснение смыслу «или». Мы часто допускаем «Р или Q», когда мы находимся в пози¬ции или утверждения Р или утверждения Q. Я намеренно использую здесь слово «мы», имея в виду человечество. Когда учитель истории да¬ет ученику намек, спрашивая «Кто был казнен — Яков I или Карл I?», то ученик находится в позиции утверждения «Был казнен Яков I или Карл I», не будучи (возможно) в позиции утверждения дизъюнкции, но трудность возникает не вследствие подобных случаев. Окончатель¬ным источником знаний ученика является нечто, что оправдывает ут¬верждение, что был казнен Карл I; и это все, что необходимо, чтобы предложенное объяснение слова «или» было адекватным. Сходным образом объяснение не опровергается случаями, похожими на те, в которых я знаю, что услышал нечто от Джин или от Элис, но не могу вспомнить, от кого именно. Мое знание того, что я разговаривал или с Джин, или с Элис, исходит, в конечном счете, из знания о том, что в определенное время я разговаривал, скажем, с Джин; факт, что не-полное знание — это все, что остается, к делу не относится. Трудность возникает, скорее, потому, что мы часто делаем утверждения в форме «Р или Q», когда окончательные данные в указанном смысле не явля¬ются данными ни в пользу истинности Р, ни в пользу истинности Q. Самым удивительным в этом является тот факт, что мы готовы защи¬щать любое утверждение в форме «Р или не-Р», даже если мы не име¬ем данных ни в пользу истинности Р, ни в пользу истинности «не-Р».
Для того чтобы оправдать высказывание «Р или не-Р», мы обра-щаемся к таблично-истинностному объяснению смысла «или». Но, ес¬ли все объяснение смыслов «истинно» и «ложно» дано посредством выражений «Истинно, что р, если и только если р» и «ложно, что р, если и только если не-p», это обращение безуспешно. Таблица истин¬ности говорит нам, например, что из Р мы можем вывести «Р или Q» (в частности, «Р или не-Р»); но то мы уже знаем из объяснения «или», которое мы отбросили как недостаточное. Таблица истинности не показывает нам, что мы имеем право на утверждение «Р или не-Р» в любом возможном случае, поскольку это означает, что любое ут¬верждение является или истинным, или ложным. Но, если наше объ¬яснение «истинного» и «ложного» — это Я есть объяснение, которое может быть дано, то сказать, что любое утверждение является или ис¬тинным, или ложным, значит просто сказать, что мы всегда можем оправданно говорить */’ или не-Р».
Мы, естественно, имеем в виду таблицы истинности как дающие объяснение смыслу, который мы приписываем знаку отрицания или соединительным союзам, объяснение, которое покажет, что мы оправ¬дано рассматриваем некоторые формы утверждения как логически ис¬тинные. Сейчас же становится ясным, что если мы принимаем избы¬точную Теорию «истинного» и «ложного» — теорию, что наше объяс¬нение дает полный смысл этих слов, — таблично-истинностное объяс¬нение окажется в достаточной мере неудовлетворительным. В общем, мы должны оставить привычную нам идею, что понятия истины и лжи играют существенную роль в любом истолковании смысла ут¬верждений в целом или же смысла конкретного утверждения. Для мысли Фреге характерна концепция, что общая форма объяснения смысла утверждения состоит в определении условий, согласно кото¬рым оно является истинным, и условий, согласно которым оно явля¬ется ложным (или лучше; утверждение того, что оио ложно при всех иных условиях). Этот же смысл выражен и в «Логико-философском трактате» [Витгенштейна] следующими словами: «Для того, чтобы быть способным сказать, что “р" является истинным (или ложным), я должен определить, при каких условиях я называю “р" истинным, и именно таким образом я определяю смысл предложения» (4.063). Но для того, чтобы кто-нибудь извлек из объяснения, что Р является ис¬тинным в таких-то и таких-то условиях, понимание смысла Р, он должен уже знать, что значит сказать о Р, что оно истинно Если ему скажут, что единственным объяснением является следующее: сказать, что Р является истинным, есть то же самое, что утверждать Р, поэто¬му для того, чтобы понять, что имеется в виду, когда говорится, что Р являете» истинным, он должен уже знать смысл утверждения Р, то есть именно то, что предполагалось ему объяснить.
Таким образом, мы должны или дополнить избыточную теорию, или отбросить многие из наших предубеждений относительно истины и лжи. Стало общепринятым говорить, что не существует критерия истины. Аргумент состоит в том, что мы определяем смысл предло¬жения посредством определения условий, согласно которым оно явля¬ется истинным, поэтому мы не можем сначала знать смысл предложе¬ния, а потом применить какой-либо критерий для решения того, со¬гласно каким условиям оно было истинным. В том же самом смысле не может быть критерия для того, что составляет выигрыш в игре, поскольку знание того, что составляет выигрыш, является существен¬ной частью знания о том, чем является сама игра. Это не значит, что не может существовать в любом смысле теория истины. Для строго заданного языка, если он свободен от двусмысленности и противоре¬чивости, должна быть возможна характеристика истинных предложе¬ний этого языка, подобно тому, как для некоторой данной игры мы можем сказать, какие ходы являются выигрышными. (Язык задан, ес¬ли мы можем не вводить в него новых слов или новых смыслов для старых слов). Такая характеристика является рекурсивной, опреде¬ляющей истину сначала для самых простых предложений, а потом для предложений, построенных из других посредством логических операций, используемых в языке; это то, что делается для формаль¬ных языков посредством определения истины. Избыточная теория дает общую форму таким определениям истины, хотя в конкретных случаях могут быть даны более информативные определения.
Итак, мы увидели, что сказать для каждой конкретной игры, в чем состоит выигрыш, не значит дать удовлетворительное представ¬ление о самом понятии выигрыша в игре. Использовать одно и то же понятие «выигрыш» для каждого из различных видов деятельности нас заставляет то, что принцип любой игры заключается в том, что каждый игрок пытается делать то, что для этой игры составляет вы¬игрыш; т. е. то, что составляет выигрыш, всегда играет ту же роль в определении, чем является игра. Сходным образом, условия истинно¬сти утверждения, всегда играют ту же роль в определении смысла этого утверждения, и теория истины должна быть возможна в смысле истолкования того, в чем заключается эта роль. Я не буду сейчас предпринимать попытку подобного истолкования. Я, однако, полагаю, что такое истолкование явится обоснованием нижеследующего. Ут¬верждение в той мере, в какой оно не является двусмысленным дай неопределенным, делит все возможные положения дел только на два класса. Для данного положения дел или утверждение используется таким образом, что человек, который его высказывает, рассматривает это состояние дел как возможное и будет оцениваться как рассуж-дающий неправильно, или высказывание утверждения не будет рас¬сматриваться как выражающее исключение говорящим этой возмож¬ности. Если достигнуто состояние дел первого рода, утверждение яв¬ляется ложным; если все реальные состояния дел второго рода, ут¬верждение является истинным. Таким образом, бессмысленно гово¬рить о любом утверждении, что при таком-то и таком-то положении дел оно не является ни истинным, ни ложным.
Смысл утверждения определяется знанием того, при каких усло¬виях оно является истинным и при каких условиях — ложным. Сход¬ным образом, смысл команды определяется знанием того, что состав¬ляет подчинение команде и что неподчинение ей; смысл пари — зна¬нием того* когда пари выиграно и когда проиграно. Итак, может су-
Майкл Даммитп
шествовать зазор (gap) между выигрышем пари и его проигрышем, как в случае с условным пари; может ли существовать сходный зазор между подчинением и неподчинением команде, или между истинно¬стью и ложностью утверждения? Существует различие между услов¬ным пари и пари, основанном на истинности материальной имплика¬ции; если антецедент не выполнен, то в первом случае пари ликвиди¬руется — как если бы оно вовсе не заключалось, а во втором случае пари выигрывается. Условная команда, в которой антецедент заклю¬чается в способности человека отдавать приказ (например, мать гово¬рит ребенку: «Если ил идешь на улицу, надень пальто»), всегда похо¬жа на пари, основанное на материальной импликации; она эквива¬лентна команде обеспечения истинности материальной импликации, а именно: «Не выходи на улицу без пальто». Мы не можем сказать, что если ребенок не идет на улицу, значит не было дано команды, по¬скольку, возможно, он не может найти свое пальто и сидит дома с тем, чтобы подчинится приказу.
Можно ли для условных команд, в которых антецедентом не яв¬ляется способность человека провести различие, параллельное разли¬чию для пари? Я утверждаю, что различие, похожее на то, которое было установлено, на самом деле лишено значимости. Существует два различных типа следствий заключения пари выигрыш и проигрыш; определить то, что включает в себя одно из иих, еще не значит опре¬делить полностью то, что включает в себя другое. Но есть только один тип следствия подачи команды, а именно: человек, обеспечен¬ный, в первую очередь, правом давать команду, получает право нака¬зывать или, по крайней мере, осуждать неподчинение. Можно ноду- мать, что наказание или поощрение являются различными следствия¬ми команды в том же самом смысле, как выплата денег или получе¬ние их являются различными следствиями пари; но это не согласует¬ся с ролью команд в нашем обществе. Право на поощрение не рас¬сматривается как автоматическое следствие подчинения команде, в то время как право на упрек является автоматическим следствием не¬подчинения ей; если осуществлено поощрение, то это проявление ми¬лости, tax же как проявлением милости может быть отсутствие нака¬зания или упрека. Более того, любое действие, обдуманно принятое для того, чр>бы выполнить команду (избежать неподчинения ей), имеет то же право быть вознагражденным, как и любое другое; по¬скольку определение того, что составляет неподчинение команде, оз-начает, тем самым, определение того, какой тип поведения может быть поощрен без необходимости принятия дальнейших решений. Ес¬ли ребенок остается дома потому, что он не может найти свое пальто, это поведение является столь же похвальным, как если бы он пошел на улицу, не забыв mi надеть. И если он вообще забыл приказ, но надел пальто по какой-то другой Причине, это поведение заслуживает похвалы не меньше, чем если бы он решил, по эгоистическим сообра¬жениям, остаться дома. Когда антецедентом не является способность человека, действительно возможно рассматривать условные команды как аналогичные условным пари; но поскольку подчинение команде не имеет иного следствия, кроме как избежание наказания за непод¬чинение команде, то для таких команд ие существует никакого значи¬мого различия, параллельного различию между условными пари и пари, основанными на материальной импликации. Если мы рассмат¬риваем подчинение команде как предоставление права на поошреиие, тогда мы можем ввести такое различие команд, чьим антецедентом является способность человека. Так, мать может использовать конст¬рукцию «Если ты идешь на улицу, надень пальто» как включающую то, что если ребенок пойдет на улицу, надев пальто, он получит по¬ощрение, а если он пойдет на улицу без пальто, то будет наказан, и если он останется дома — даже для того, чтобы подчиниться коман¬де, — он не будет ни поощрен, ни наказан; в то время как конструк¬ция «Не ходи на улицу без пальто» может включать его поощрение, если он останется дома.
Утверждения (в плане использования) похожи на команды и не похожи на пари. Высказывание утверждения предполагает, так ска¬зать, только один вид следствия. Чтобы понять это, представим себе язык, который содержит условные утверждения, но не имеет контр- фактической формы {контрфактические утверждения создали бы не¬нужные сложности). В этом языке предполагаются также два' альтер¬нативных представления о способах использования условных утверж¬дений. Первым способом является их использование для условного вы-сказывания утверждений; вторым — их использование в качестве ма¬териальной импликации. Согласно первому представлению, условное утверждение похоже на условное пари: если антецедент выполнен, то утверждение понимается так, как если бы оно было безусловным ут¬верждением следствия и соответственно оценивается как истинйое или ложное; а если антецедент не выполнен, то ситуация оценивается так, как если бы утверждения, истинного или ложного, не делалось вообще. Согласно второму представлению, если антецедент не выпол-нен, то утверждение оценивается как истинное. Как же мы можем оп¬ределить, которое из этих представлений является правильным? Если утверждения на самом деле похожи на пари и не похожи на команды; если возможны два вида следствий из высказывания утверждений: те, что оценивают утверждения как «истинные», и те, что оценивают их как «ложные», тогда может существовать зазор между этими двумя типами следствий, и мы должны быть способны найти нечто, что раз¬деляет два представления также определенно, как финансовая сделка
разделяет цари, основанное на истине материальной импликации, и условное пари. Бесполезно задавать вопрос: говорят ли люди, исполь¬зующие описанный выше язык, что человек, высказавший условное ут¬верждение, антецедент которого оказался ложным, сказал нечто истин¬ное или что он не сказал ничего истинного или ложного; они могут не иметь слов, соответствующих нашим словам «истинное» и «ложное»; а если они имеют их, то каким образом мы можем быть уверены, что со¬ответствие является точным? Если использование слов «истинное» и «ложное» имеет хоть малейшее значение для этих людей, то должна существовать какая-либо разница в их поведении, соответствующая то-му, когда они говорят «истинно» или «не истинно; не ложно».
Итак, по размышлении становится ясным, что в их поведении нет ничего, что могло бы отличить два альтернативных представле¬ния; различие между ними является столь же пустым, сколь и анало¬гичное различие между условными командами, антецедентом которых не является способность человека. Для того чтобы зафиксировать смысл выражения, нам не нужно принимать два отдельных решения, когда сказать, что было сделано истинное утверждение и когда ска¬зать, что было сделано ложное утверждение. Скорее, любая ситуация, в которой не достигается ничего, что было бы рассмотрено как случай ложности, может быть рассмотрена как случай истинности; также то¬го, кто ведет себя подобным образом, то есть чье поведение не рас¬сматривается как неподчинение команде, можно рассматривать как подчиняющегося команде. Вопрос станет яснее, когда мы рассмотрим его следующим образом. Еслн, в целом, имеет смысл предположить, что некоторая форма утверждений используется таким образом, что в некоторых обстоятельствах они являются истинными, в других — ложными» а в третьих нельзя сказать, являются они истинными или ложными, то мы можем представить, что форма условного утвержде¬ния была использована таким образом (фон Вригг1 действительно полагад. что мы используем условное утверждение именно таким об¬разом). Если Р оказывается истинным, тогда «Если Р, то Q рассмат¬ривается как истинное или ложное в соответствии с тем, является лн Q 'истинным или ложным; в то время как если Р оказывается ложным, мы не. можем сказать, что было сказано что-то истинное или ложное. Противопоставим это точке зрения Фреге и Стросона на использова¬ние в нашем языке утверждений, содержащих сингулярный термин. Итак, если существует объект, который обозначается сингулярным термином, то утверждение является истинным или ложным в соответ¬ствии с тем, применим или нет предикат к атому объекту; но если не
существует такого объекта, то мы не можем сказать ничего — ни ис-тинного, ни ложного. Так говорят ли нам эти объяснения о смысле предложений двух описанных выше типов, т. е. говорят ли они нам, каким образом эти утверждения используются, что делается посред¬ством утверждений этих форм? Нет, поскольку еще ие определена существенная характеристика их использования. Некто, высказываю¬щий условное утверждение описанной»'типа, может совершенно не иметь представления о том, окажется ли антецедент утверждения ис¬тинным или ложным, поэтому нельзя считать, что он высказывает ут¬верждение неправильно или вводит в заблуждение своих слушателей, если он предвидит возможность того, что этот случай может оказаться таковым, о котором он не делал истинных или ложных утверждений. Все, что ои выражает, высказывая условное утверждение, так это то, что он исключает возможность, что при случае он мог бы сказать не¬что ложное, а именно, что антецедент является истинным, а следст¬вие — ложным. С сингулярным утверждением дело обстоит иначе. Здесь некто явно или неправильно использует форму утверждения, или вводит в заблуждение своих слушателей, если он рассматривает возможность, что этот случай может оказаться таковым, о котором он не делал истинных или ложных утверждений, а именно, что единич¬ное понятие не имеет референции. Делая утверждение, он выражает большее, чем просто то, что он исключает возможность его ложности; он связывает себя самого с его истинностью.
Говорим ли мы, таким образом, что определения условий истин¬ности для предложения недостаточно для определения его смысла, что нечто в дальнейшем также будет обусловливать его смысл? Мы говорим, скорее, что должны оставить и понятие истины, и понятие Лжи. Для того, чтобы охарактеризовать смысл выражений наших двух форм, подходит только двоичная классификация возможных соответ¬ствующих обстоятельств. Мы должны различать такие положения дел, когда говорящий рассматривает их как возможности, и тогда бу-дут считать, что он или неправильно использует утверждение, или вводит в заблуждение своих слушателей; и такие положения дел, в которых этого не происходит. Одним ид этих путей использования слов «истинно» и «ложно» будет характеризовать положения дел пер¬вого типа как те, при которых утверждение было ложным, а другие — как те, при которых утверждение было истинным. Для наших услов¬ных утверждений различие будет делаться между теми положениями дел, при которых утверждение будет рассмотрено как ложное, и теми положениями дел, при которых мы говорим, что утверждение будет либо истинным, либо не истинным, не ложным. Для сингулярных ут-верждений различие будет делаться между теми положениями дел, при которых мы говорим, что утверждение будет либо ложным, либо не ис¬тинным, ее ложным, и теми положениями дел, при которых оно будет истинным. Чтобы постигнуть смысл или использование этих форм ут¬верждений, двоичная классификация вполне подходит, троичная же классификация, с которой мы начали, к делу ие относится. Таким об* разом, согласно одному способу использования слов «истинно» и «ложно», мы должны, вместо тоуо чтобы рроводить различие между способностью условных утверждений быть истинными и их способно- стыо быть не иствдными и не ложными, различать два способа, со¬гласно которым оия могут быть истинными; и вместо того чтобы раз¬личать между способностью сингулярных утверждений быть ложным и их способностью быть не истинными и не ложными, мы должны различат^ два способа, в силу которых они могут быть ложными.
Это указывает нам на то, как следует объяснять роль, которую играют истина и ложь в определении смысла утверждения. Мы еще не увидели, какой смысл может быть в различении способов, согласно которым утверждение может быть истинным, и различении способов, согласно которым оно может быть ложным, или можно так сказать, в различении уровней истины и лжи. Смысл таких различений не име¬ет ничего общего со смыслом самого утверждения, он связан со спо¬собом, которым утверждение входит в сложные утверждения. Пред¬ставим, что в

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме:
Написал: эразм фроммсократ
  27 апреля 2013 08:06 | Комментарий: 1



Комментариев: 0
вместо утопления в схоластике предлагаю воспринимать истину как инструментальное понятие.что-либо может быть истинным в определённой системе координат с определённой точки зрения.например- рассматривая треугольник с точки ,находящейся на его плоскости внутри него получаем линию,с точки ,находящейся снаружи-отрезок,с любой точки пространства свою проекцию, и только с точек,находящихся на перпендикуляре,проходящем через центр треугольника получаем истину-треугольник с определённым соотношением сторон.