ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН И ВЕНСКИЙ КРУЖОК

Время: 23-11-2012, 18:51 Просмотров: 996 Автор: antonin
    
СОЛИПСИЗМ

Раньше я верил, что есть повседневный язык, на котором все мы обычно изъясняемся, и есть некий первичный язык, который выража¬ет то, что мы действительно знаем, т. е. феномены. Я говорил также о первой и о второй системах. Сейчас я хотел бы пояснить, почему я более не придерживаюсь этого мнения.
Я полагаю, что, по существу, мы обладаем лишь одним языком, и это — обыденный язык. Мы не только не нуждаемся в том, чтобы изобретать новый язык или конституировать какую-либо символику, но повседневный язык уже является языком при условии, что мы осво¬бодим его от неясностей, которые в нем заложены.
Наш язык уже пребывает в полном порядке, стбит только ясно понять, что он символизирует. Другие, отличные от обыденного, язы¬ки также ценны, поскольку они показывают нам, что между ними имеется нечто общее. Для определенной цели, например описания ус¬ловий вывода, искусственная символика может быть чрезвычайно по¬лезной. Фреге, Пеано и Рассел при построении символической логики всегда имели ее в виду фактически лишь для использования в матема¬тике и не помышляли об изображении действительного положения дел.
Эти логики думали так: «Если все связи разорваны, если нельзя применить логические формы к действительности, то что ж, нам еще остается математика». Сегодня мы видим, что и с математикой ничего не выходит, что и здесь мы не встретим логических предложений.
Такой символ, как «Д», очень хорош, когда речь идет о том, что¬бы объяснять простые логические отношения. Этот символ берет свое начало в тех случаях, когда ф обозначает предикат, а — перемен¬ное существительное. Но едва лишь берутся рассматривать действи¬тельные положения дел, замечают, что эта символика оказывается в крайне невыгодном положении в сравнении с нашим реальным язы¬ком. Конечно, было бы абсолютно неверно говорить только об одной
субъектно-предикатной форме. На самом деле, она не одна — их очень много. Ибо если она одна, тогда все прилагательные и все существи¬тельные должны быть взаимозаменяемы. Ведь все взаимозаменяемые слова принадлежат к одному классу . Однако уже обыденный язык показывает, что это не так. Кажется, я могу сказать: «Стул — корич¬невый» и «Поверхность стола — коричневая». Но если я заменю «ко¬ричневый» на «тяжелый», то смогу высказать только первое предло¬жение, но никак не второе. Это доказывает, что слово «коричневый» также обладает двумя различными значениями.
«Правый» выглядит на первый взгляд так же, к*к и другие при-лагательные, например, «сладкий». «Правый-левый» соответствует «сладкий-горький».
Я могу сказать «правее» точйо так же, как и «слаще».
Но я могу сказать лишь: «... Лежит правее ...», но не «... Ллежит слаще Следовательно, синтаксис действительно различен *.
Если же я рассмотрю не только предложение, в котором встреча¬ется определенное слово, но все возможные предложения, то это пол¬ностью задаст синтаксис этого слова гораздо полнее, чем символ «Д».
Странно же, право, что в пашем языке имеется нечто, что я мог бы сравнить с вращающимся вхолостую колесом в машине. И сейчас я поясню, что подразумеваю под этим.
Смыслом предложения является его верификация
Когда я, например, говорю: «Там на сундуке лежит книга», что я предпринимаю, чтобы это верифицировать? Достаточно ли, если я брошу на нее взгляд, или если рассмотрю ее с разных сторон, идя ес¬ли возьму ее в руки, ощупаю, раскрою, перелистаю it т. д.? На этот счет есть два Мнения. Первое таково: как бы я ни ПЫТЁЛСЯ, я никогда не смогу полностью верифицировать предложение. Предложение всег¬да остается открытым, словно черный ход. Что бымы ни делали, мы никогда не уверены, что не ошиблись.
Другое мнение, и его я хотел бы отстаивать, заключается в следу¬ющем: нет, если я никогда не смогу полностью верифицировать смысл предложения, тогда я я не могу ничего под Предложением под¬разумевать. Тогда предложение вовсе ничего не означает.
Для того чтобы установить смысл предложения, я заранее должен знать вполне определенный прием, устанавливающий когда предложе¬ние должно считаться верифицированным. Повседневный язык для этого слишком шаток — гораздо в большей степени, чем язык науч¬ный. Здесь существует иззестная свобода, и это означает не что иное, как символы нашего повседневного языка не могут быть определены недвусмысленно.

Верификация порой очень трудна: например, 4Зейтц был избран бургомистром» V Как, собственно, я должен приступить к верифика¬ции этого предложения? Состоит ли правильный метод в том, что я пойду и наведу справки? Или опрошу людей, которые при этом при¬сутствовали? Но один видел это из первых рядов, другой — из зад¬них. Или я должен прочитать об этом в газете?
Что более всего чуждо философическому наблюдателю в нашем языке, так это различие между бытием и видимостью.
Колеса на холостом ходу
Когда я поворачиваюсь, печка пропадает. (Вещи не существуют в перерывах восприятия.) Если «существование» берется в эмпиричес¬ком (не в метафизическом) смысле, то это высказывание — колесо иа холостом ходу. Наш язык упорядочивается, как только мы понимаем его синтаксис и осознаем, что колеса крутятся на холостом ходу.
«Я могу лишь вспоминать». Как если бы был еще и другой путь, Е воспоминание не было бы, более того, единственным источником, из которого мы черпаем.
Воспоминание обозначают как картину. С оригиналом я могу сравнить картину, щ> ще воспоминание. Ведь переживания прошедше¬го не то, что предоегн в комнате, которые тут, рядом: хотя сейчас я нх и не вижу, но я могу подойти . А могу ли я прийти к про¬шедшему?

Что подчиняется моей воле? Каковы части моего тела? — это от¬носится к опыту. К опыту относится и то, что я, например, никогда не имел двух тел. Но бывает ли такой опыт, что я не могу чувствовать Вашу боль? Нет1
«Я не могу чувствовать боль в Вашем зубе».
«Я не могу чувствовать Вашу зубную боль».
Первое предложение имеет смысл. Оно выражает эмпирическое знание. На вопрос: «Где болит?», — я укажу на Ваш.эуб^ Если дотро¬нуться до Вашего зуба, я вздрогну. Короче, это моя боль, к она будет моей до тех пор, пока вы продолжаете выказывать симптомы боли в прежнем месте, стало быть, вздрагиваете так же, как и я, если на зуб надавить,
Второе предложение — чистая бессмыслица. Подобное предложе¬ния запрещаются синтаксисом.
Слово «я» принадлежит к тем словам, которые можно элимини¬ровать из языка. Очень важно владеть многими языками; тогда видно, чтб общего для всех этих языков, и чтб репродуцирует э1у общность.
Можно сконструировать много разных языков, в которых средо¬точием являлся бы всякий раз другой человек. Представьте себе как- нибудь, будто Вы деспот на Востоке. Все люди принуждены говорить на языке, в котором центром являетесь Вы. Если я веду речь па этом языке, то я мог бы сказать: у Витгенштейна зубная боль. Но Вай- сманн ведет себя так же, как Витгенштейн, когда у того зубная боль. В языке, в котором Вы являетесь средоточием, это означало бы прямо противоположное: у Вайсманна зубная боль, Витгенштейн ведет себя так же, как Вайсмани, когда у того зубная боль.
Все эти языки могут быть переведены друг в друга. Только общ¬ность что-то отражает.
И все же странно, что был выделен один из них, а именно тот, на котором я в некоторой степени могу Сказать, что я чувствую действи¬тельную боль.
Если я есть «Л» , тогда, пожалуй, я могу сказать: «5 ведет себя так же, как Л, когда тот чувствует боль», но также и «Л ведет себя так же, йак В, когда тогГ чувствует боль». От этух языков отличается один, а именно, язык, в котором я являюсь средоточием. Особое поло¬жение этого языка состоит в его употреблении. Оя — невыразим.



Изображение Звуковая дорожка Звуковое кино Я хотел бы использовать старое сравнение; «laterna magica». IJe звуковая дорожка сопровождает фильм, Но музыка. Звуковая дорожка сопровождает пленку с изображением. Музыка Ъопровождает фильм.
Пденка с изображением Звуковая дорожка Музыка Фильм ? ? Язык Мир
Язык сопровождает мир.

Среде* 25 Декабря 1929 (у Шлиха)
ВРЕМЯ
Все трудности физики проистекают от того, что высказывания физики смешиваются с правилами грамматики. «Время» имеет два различных значения:
a) время воспоминания;
b) время физики.
Там, где имеются различные верификации, имеются и различные значения. Если я могу верифицировать временнбе сообщение, напри¬мер то-то и то-то имело место раньше того-то и того-то, только с по¬мощью памяти, то в этом случае «время» должно иметь иное значе¬ние, чем там, где я могу верифицировать такое сообщение также и другими средствами, например с помощью того, что справлюсь в до¬кументе или спрошу кого-нибудь и т. д. (Так же обстоят дела и с «представлением». Обычно представление называют «картиной» пред¬мета, будто бы наряду с представлением есть еще какой-нибудь путь достичь предмета. Но представление имеет иное значение, когда Я по¬нимаю его как картину предмета, который могу верифицировать еще
и другим способом, и опять-таки иное, когда я рассматриваю предмет как логическую конструкцию представлений.)
Точно так же следует различать воспоминание как первоисточник и воспоминание, которое можно верифицировать каким-нибудь дру¬гим способом.
Мы говорим: «Я обладаю лишь смутным воспоминанием». Что означает здесь это «лишь»? Могу ли я сравнить воспоминание с пред¬метом так, как я сравниваю фотографию с оригиналом? Имеется ли, кроме воспоминания, еще и какой-нибудь другой путь, чтобы прийти к положению дел?
Сравнение с фильмом: отдельные картины с различной резкос-тью. Мы можем отсортировать их по резкости. Стертость картины я могу назвать «временем».
Теперь является время внешним или внутренним?
Внешнее — внутреннее
Во всех вопросах о внешнем и внутреннем царит чудовищная пу¬таница. Это обусловлено тем, что я могу описать какое-нибудь^от- дельное положение дел различным образом.
Отношение, которое говорит «как?», является внешним. Оно вы¬ражается в предложении.
Внутреннее: Мы имеем два предложения, между которыми суще-
ствует формальное отношение.
Теперь проясним, как я мог бн схожие положения дел выразить то посредством одного предложения, то посредством двух, между ко¬торыми существует внутреннее соотношение.


Я могу сказать: а длиной 2 м, Ъ длиной 1,5 ж Тогда окажется, что а длиннее, чем 6.
Что я не могу сказать, так это то, что 2 > 1,5. Это внутреннее.
Но я могу также сказать: а примерно на 0,5 м длиннее, чем Ь.
Тогда я, очевидно, имею внешнее отношение; поскольку ведь так¬же легко могло бы быть помыслено, *го отрезок в короче, чем отрезок Ь. Скажем еще яснее: об этих двух определенных отрезках, разумеет¬ся, нельзя помыслить, что один длиннее или короче другого. Но если я, например, скажу, что расположенный слева отрезок длиннее, чем расположенный справа, тогда соотношение «длиннее, чем» фактичес¬ки сообщит мне нечто - оно будет внутренним. Это, очевидно, связа¬
но с тем, что теперь мы имеем лишь неполную картину положения дел. Если мы опишем положение дел полностью, то внешнее отношение ис¬чезнет. Однако мы не имеем права считать, что тогда вообще останется какое-нибудь отношение. За исключением внутреннего отношения между формами, которое имеется всегда, никакое отношение не долж¬но проявляться в описании, и это доказывает, что на самом деле фор¬ма отношения не является чем-то существенным: она не отображает.
Пожалуй, я могу сказать: «Один костюм Темнее, чем другой».
Но я не могу сказать: «Один цвет темнее, чем другой». Посколь-ку это принадлежит к сущности цвета; ведь без этого он не может быть помыслен.
Дела всегда обстоят так: в том-то и том-то месте пространства
цвет темнее, чем в этом. Как только я ввожу пространство, я получаю внешние отношения; но между чистыми цветовыми качествами могут существовать лишь внутренние отношения. Ведь я вовсе ие распола-гаю никаким иным средством охарактеризовать цвет, как только через его качество.
Применительно ко времени: Цезарь до Августа — внешнее. Исто-рический факт мыслим также и иначе.
Но если я могу верифицировать то, что было раньше, лишь через воспоминание, то отношение «раньше* чем» является внутренним.

ФИЗИКА И ФЕНОМЕНОЛОГИЯ

Физика стремится установить закономерности, она не касается того, что возможно.
Поэтому физика, даже на самой высокой стадии своего развития, не дает описания структуры феноменологического положения дел. В феноменологии речь идет всегда о возможности, т. е. о смысле, а не
об истине или лжи. Физика как будто бы выхватывает из континуума отдельные Песта и прикладывает их к последовательному ряду зако¬нов. Нн о чем другом она и ие помышляет.

СИСТЕМА ЦВЕТОВ

Однажды я написал: « Предложение налагается на действитель-ность как масштаб. К измеряемому предмету прикасаются только крайние метки измерительной шкалы» в. Сейчас я предпочел бы ска-зать так: «Система предложений прикладывается к действительности как масштаб». Под этим я подразумеваю следующее: если я налагаю масштаб на пространственный предмет, то в одно и то же время я на¬лагаю есе деления шкалы.
Налагается qe отдельное деление, но вся шкала. Если я знаю, что предмет достает до отметки 10, то мне непосредственно известно так¬же,. что ои не достает до отметки 11, 12 и так далее. Высказывания, которые описывают мне длину предмета, образуют систему, систему предложений. Вся эта система предложений в целом сравнила с дей¬ствительностью, но не единичное предложение. Когда я говорю, на¬пример: «такая-то и такая-то точка в поле зрения — синяя , я знаю не только это, но также и то, что эта точка ие зеленая, не красная, не желтая и т. д. Я применил за один раз всю цветовую шкалу. Это яв¬ляется также причиной того, почему точка не может в одно и то же время быть разных цветов. Ведь если я налагаю на действительность систему предложений, то тем самым — точно как в случае чего-то пространственного — уже сказано, что всякий раз может существовать только одно положение дел, и никогда несколько.
При написании моей работы 7 все это было мне неизвестно; в то время я полагал, что все выводы ийеют форму тавтологии. Тогда я ие видел еще, что вывод может иметь И такую форму: «Некий человек высотой 2 мг следовательно, он высотой не 3 м>. Это связано с тем, что я верил, будто .элементарные предложения должны быть незави¬симы; из существования какого-либо одного положения дел нельзя заключить о не-существовании другого 8. Но если моя нынешняя точ¬ка зрения на систему предложений верна, то даже правило, что из су¬ществования одного положения дел может быть выведено не-сущест- врвание всех остальных, описываемся через систему ^предложений.
Всякое Ли предложение располагается в системе?
Проф. Шлик поднимает вопрос, откуда я могу знать, Что один синтаксис верен, а другой — нет. Нельзя ли несколько глубже обосно¬вать; почему «Д» может быть нсйшйым только для значения «*»?
Как эмпирическое познание относятся к синтаксису?
Вгагиенштейн отвечает, что имеется опыт «4*0» и опыт «как».
Шяшс. Как соотносится, например, с так называемым законом от-носительности В психологий (Гамильтон)* то, что мы Приходим к осознанию ощущения только через контраст? Мы не слышим гармо¬нию сфер именно потому, что бна слышна нам постоянно.
Вшпгенштейн: Здесь мы вновь должны сделать различение. Что значит, мр слышим гармонию сфер? Если здесь подразумевается, что это может быть верифицировано также и иным способом, чем через слышание* то это предложение Имеет не феноменологическое, но дру¬гие, быть .может, физикалистское значение (колебание воздуха). Но если под эТим понимается нечтЪ, что моясно Верифицировать только через слышадие, то говорят: «мы должны не«4то слышать, но мы этого не слышим», — ч это предлоясеиие теперь никоим образом ие Может стать верифицированным и, следовательно, оно не имеет смысла. Ко¬лесо на холостом ходу.

Шлих: Вы говорите, что цвета образуют систему. Имеется ли здесь в виду нечтб ло^ичрскре или нечто эмпирической? Что было бы, цапример, если кто-нибудь всю свою жизнь прожил в красной комнате и мог радеть только красное? Или если бы кто-нибудь вооб¬ще имел в поле своего зрения лишь равномерно красное? Мог бы он тргда сказать: «я вижу только красное»; но ведь должны же быть и другие цвета?
Витгенштейн: Еслр кто-то никогда не выходил из своей комнаты, то он .рее же знает, что пространство простирается и дальше, т. е., tfro существует возможность выйти из комнаты' (как если бы она имела алмазные стены). Следовательно, это не является опытом. Это a priori заключено в синтаксисе пространства.
Цмеет ли смысл вопрос как много цветрв должен узнать некто, <{то6ы знать о системе цветов? Нет! (Замечу мимоходом: мыслить цвет, не,значит: галлюцинировать цвет.) Здесь есть две возможности:
а) либо его синтаксис такой же, как наш: красный, краснее, светло- красный, оранжевый и т. д. Тогда он имеет всю нашу систему цветов;
* Вероятно, имеется в виду не У .^Гамильтон, а другой шотландский философ и психолог К. Бэн (1818—1903).
Ь) дибо его синтаксис не такой. Тогда он вообще не знает цветов в нашем смысле. Поскольку, если знак имеет одно и то же значение, он должен иметь один н тот же синтаксис 10 Это зависит не от мно¬жества видимых цветов, но от синтаксиса. (Так же, как это не зависит от «количества пространства».)

АНТИ-ГУССЕРЛЬ
Шлик: Что можно возразить философу, который полагает, что высказывания феноменологии являются синтетическими суждениями a priori?
Витгенштейн: Когда я говорю: «У меня не болит желудок», — то это уже предполагает возможность наличия боли в желудке. Мое ны¬нешнее состояние и состояние при наличии боли в желудке лежат, так сказать, в одном и том же логическом пространстве. (Так, как ес¬ли бы я сказал: «У меня нет денег». Это высказывание уже предпола¬гает ту возможность, что деньги у меня появятся. Оно указывает на точку отсчета денежного пространства) Негативное предложение предполагает позитивное, и наоборот.
Возьмем теперь такое высказывание: «Предмет не является од¬новременно красным и зеленым». Только ли то я хочу сказать этим, что не видел до сих пор такого предмета? Очевидно, нет. Думаю, этим
10 Дополнение. Понедельник, 30 декабря 1929.
Я был неправ, когда так излагал эти вещи. Ничего нельзя сказать ни в случае, когда человек знает только красное, ни в случае, когда ему из¬вестны различные нюансы цвета. Я хочу дать простой контрпример, кото¬рый весьма стар: как быть с числом черточек, которые я вяжу? Я мог бы сделать также следующее заключение: когда я вижу 1, 2, 3, 4, 5 черточек, н эти видимые черточки имеют тот же синтаксис, что и черточки посчи¬танные, тогда я должен иметь возможность видеть неограниченно много черточек. Но этого не происходит.


Пожалуй, я могу зрительно отличить 2 черточки от 3, но не 100 от 101. Здесь, имеют место две различные верификации: одна — когда я вижу, другая — когда я считаю. Одна система обладает многообразием, отлич¬ным от многообразия другой системы. Система зрения гласит: 1, 2, 3, 4, 5,
много.
я хочу сказать вот что: «Я не могу увидеть такой предмет», «Красное и зеленое не могут находиться в одном и том же месте». Ну а теперь я спрошу: «Что означает здесь слово “мочь”?» Слово «мочь», очевидно, является грамматическим (логическим) понятием, а не вещественным.
Закон же, высказывание «Предмет не может быть красным и зе-леным» — будет синтетическим суждением, а слова «не может» озна¬чают логическую невозможность. Поскольку теперь предложение ока¬залось отрицанием своего отрицания, это вновь должно давать пред¬ложение: «Предмет может быть красным и зеленым». Равным образом является синтетическим и это предложение. В качестве синтетическо¬го предложения оно имеет смысл, и это означает, что изложенное в кем положение дел может существовать, Следовательно, если «не мо¬жет» означает логическую невозможность, то мы приходим к выводу, что невозможность все же возможна.
Здесь Гуссерлю остается только один выход: заявить, чтр имеется еще одна, третья, возможность. Но против этого я буду возражать: ведь слова можно выдумать, но под ними я ничего не смогу подразу¬мевать.

Понедельник, 30 декабря 1929 (у Шлика)
К ХАЙДЕГГЕРУ

Пожалуй, я могу представить, чтб имеет в виду Хайдеггер под бытием и страхом. Человек имеет склонность атаковать границы язы¬ка. Подумайте, к примеру, об удивлении, что нечто существует. Удив-ление может не выражаться в форме вопроса, оно вовсе не имеет ника¬кого ответа. Все, что мы в состоянии сказать, a priori может быть только бессмыслицей. Несмотря на это мы дакуем границы языка и. Кирке- гор также видел эту атаку и даже ,ряень похоже обозначил ее (как атаку на парадоксы). Этой атакой на границы языка является этикв. Я считаю безусловно важным, ЧТО всей этой болтовне об этике — имеется ли познание, имеются ли ценности, можно ли определить до¬бро, etc. — приходит конец. В этике всегда пытаются сказать нечто, что не имеет отношения к сущности вещей и никогда не сможет иметь к ним отношение. A priori достоверно: то, что всякий раз выда-ют за дефиницию добра, всегда лишь недоразумение; то подлинное,
< ^Мистическое — его чувство мира как ограниченного целого» [Логихо-философежнй трактат, &45]. <Для мехя ничего не может прои-зойти»» т. е. то, что все может произойти, не имеет для меня значащ*.
[Лекция об этике].
что полагают имеющим место в действительное**, берет начало в вы¬ражении (Мур) - Когда я говорю: «Азалия — крас¬ная» и «Азалия — не синяя», то из первого предложения я могу сде¬лать заключение о втором, но не наоборот. В этом отношении можно сказать, что негативное предложение имеет меньше смысла, чем пози¬тивное.
Нет, когда речь идет о следующем (что мне, во сути дела, ближе к сердцу): негативное предложение придает действительности то же самое многообразие, что и позитивное предложение. Когда я говорю: «У меня не болит желудок», я придаю действительности, то же самое многообразие, как если бы я сказал «У меня болит желудок». Так как когда я говорю: «У меня не болит желудок», в этом предложении я уже предполагаю существование позитивного предложения, я предполагаю возможность боли в желудке, и мое предложение задает определенное место в пространстве желудочных болей. Это вовсе ие так, что мое нынешнее состояние ие имеет ни малейшего отношения к болям в же-лудке. [Если я говорю: «Это имеет ноль градусов», то тем самым ха* растеризую точку начала координат температурного пространства] Когда я говорю: «У меня ие болит желудок», то я как бы говорю: «Я нахожу себя в точке начала координат пространства желудочных бо¬лей». Но предложение уже предполагает все логическое пространство.
[Равным образом предложение: «У этих двух тел отсутствует ка¬кая-либо удаленность друг от друга» — имеет тот же вид, что и пред¬ложение «у двух этих тел такая-то и такая-то удаленность друг от друга». В обоих случаях одно и то же многообразие.]
Вайсманн: Негативное предложение дает действительности боль* ше свободного пространства, чем позитивное. Если, например, я гово¬рю: «Азалия — не синяя», то я еще не знаю, какого она цвета.
Витгенштейн: Конечно. В этом смысле негативное предложение говорит меньше, чем позитивное. Однажды я написал: «Я понимаю смысл предложения, если я знаю, что происходит, когда предложение истинно и когда оир ложно» 14 15. Этим я хотел сказать: если я знаю, когда оно истинно, то одновременно я знаю и то, когда оно ложно. Если я говорю: «Азалия — не синяя», мне будет известно также и то, когда она окажется синей. Чтобы узнать, что она не является синей, я должен сравнить ее с действительностью.
Вайсманк: Вы использовали слово «сравнить». Но если я сравню предложение с действительностью, то уэиаю, что азалия красного цве¬тами отсюда сделаю вывод, что она ие является ни синей, ни зеленой, НМ желтой. То, Что я вижу, всегда уже есть некоторое положение дел. Однако, я никогда не увижу, что азалия — не синяя.
Витгенштейн: Я вижу не красное, но я вижу, что азалия — крас¬ная. В этой Смысле я вижу, также, что она не является синей. Вывод не связан только с видимым, но он у*е известен мне непосредственно при вкдении.
Позитивное и негативное предложения стоят на одной ступени. КогдЬ я прикладываю к чему-то складной метр, я знаю не только то, кйкой ДЛйны это что-то, но и то, какой длиной это что-то не обладает. Если я верифицирую позитивное предложение, то тем самым я фаль-сифицирую негативное предложение. В то мгновение, когда я узнаю, 4*6 азалия красного цвета, я узнаю также, что она не синяя. Одно и Другоенеразлучны. Условия исгатости предложения предполагают услбвйя да* его ложности, и наоборот.
ВОСПОМИНАНИЕ О СИНЕМ ЦВЕТЕ
Природа нашей памяти в вышей степени поразительна. Обычно представляют себе дело так, что мы имеем тот или иной вид воспроизведенной в памяти картины виденного раньше цвета и что эта воспроизведенная в памя¬ти картина сравнивается с цветом, который я вижу сейчас. Полагают, что тут речь идет о сравнении. Все совсем не так. Представьте себе следующее. Вы видели совершенно определенный сйвего цвета, скажем, лазоревый, и теперь я показываю Вам различные об¬разцы синего. Вы говорите: «Нет, нет, это был не он, это тоже не он, и этот тоже. - Вот это он!» Если это происходит так, как будто бы Вы имеете в своей голове разные клавиши, а я пробую их, it когда я нажимаю На определенную клавишу, она звучит. А происходит ли по¬вторное узнавшие цвета раньше себя самого? Звучит ли оно, так ска¬зать, во мне, щелкает лн что-нибудь при взгляде иа правильный цвет? Нет! Однако я знаю о каком-нибудь определенном оттенке синего не только то, что это не тот цвет, но знаю также и то, в каком направле¬нии я должен подыскивать цвет, чтобы добраться до нужного “. Это значит, что мне известен путь, как отыскать цвет. Я могу как-то ру¬ководить Вами, когда Вы смешиваете цвета, указывая: больше белого, еЩе больше белого, теперь слишком много, немного синего и так да¬лее, т. е. данный цвет уже предполагает целую систему цветов. По¬вторное узнавание Цвета не является Простым сравнением, хотя кому- то это и может показаться похожим на сравнение. Повторное узнава¬ние выглядит так же, как сравнение, но не является им а.
Кстати: если во время игры Вы ищете спрятанную Иголку, то, собственно говоря, Вы ищете не в пространстве комнаты, - так как для этого у Вас нет никакого метода поиска, - йо в логическом про¬странстве, которое я создаю с помощью слов «холодно», «тепло», «горя¬чо». Искать можно лишь там, где есть метод поиска.

1в Ибо, если я нажму на кнопку, а колокольчик не зазвенит, го * не буду знать,.в каком направлении продолжать, чтобы достичь нужной кнопки. В то же время нельзя сказать, будто у меня нет идеи, где нахо¬дится нужный цвет. Есть нечто, что я знаю о нем, а именно, сжособ его достижения.
17 Значение слова состоит не в том, что я мшу вообразить себе его со-держание (наглядно представить, галлюцинировать), ио в том, что я знаю путь, как достичь предмета.

«КРАСНЫЙ МИР» II18
Я вновь возвращаюсь к вопросу проф. Шлика, что было бы, если бы мне был известен лишь красный цвет. Об этом можно сказать сле-дующее: если все, что я вижу, красного цвета и если бы я мог это описать, то я должен был бы иметь также возможность образовать предложение о том, что это ие является красным. А это уже предпо-лагает возможность наличия других цветов. Или же красное является чем-то, что я не могу описать, тогда у ценя нет никакого предложе¬ния, и тогда я даже не могу ничего отрицать. В мире, в котором крас¬ное, так сказать, играет ту же роль, что н время в нашем мире, не мо¬жет быть никаких высказываний формы: «Все — красное», или: «Все, что я вижу, — красное*.
Итак: поскольку положение дел налицо* оно может быть описано, и тогда красный цвет предполагает систему цветов. Или же «крас¬ный» означает нечто совершенно иное, и тогда не имеет смысла назы¬вать это цветом. В таком случае об этом даже нельзя говорить.

ДОКЛАД ОБ ЭТИКЕ

Выражения в этике имеют двойное значение: психологическое, о котором можно говорить, и непсщологическое: «хороший теннисист», «хорошо». Разными выражениями мы всегда обозначаем одно н то же.
Удивимся фа^ту наличия мира. Любая попытка это выразить ве-дет к бессмыслице.
У человека есть намерение атаковать границы языка. Эта атака указывает на этику. Все что я описываю, есть в мире. В полном опи-сании мира никогда не встречаются цредложения этики, даже если я описываю убийцу. Этическое не есть положение дел.

«Мир красен»: если я могу высказать это с помощью предложения» тогда может быть отрицаемо и само высказывание, и тогда предложение находится в некотором пространстве. Если это нельзя описать с помощью высказывания, тогда я даже не могу спросить, предполагает ли красный цвет систему цветов.
[Все, что есть, может быть иным. И наоборот есть только то» что мо¬жет быть иным.]
Знак (слово) обладает значением только в предложении. Если я не в состоянии образовать фразу «все, что я вижу, является красным»» то сло¬во «красный» не обладает значением.
Если слово «красный* вообще обладает значением, то это уже пред¬полагает систему цветов.
22 марта 1930 (у Шлика)

Как я верифицирую предложение: «Это — желтое»?
Прежде всего, ясно: «это», которое является желтым, я должен быть способен узнать вновь, даже если оно станет красным. (Если бы «Это» и «желтое» образовывали единство, то они могли бы быть пред¬ставлены посредством одного символа, а мы не имели бы предложе¬ния.)
Представление «желтый» не является изображением созерцаемо-го желтого цвета в том смысле, в каком я ношу с собой в бумажнике изображение моего друга. Оно является «изображением» абсолютно в другом, формальном смысле. Я могу сказать: «Представьте себе желтый цвет; теперь дайте ему побелеть, пока он не станет совершенно белым, а теперь превратите его в зеленый». Я могу с Вашей помощью управлять представлениями* и варьируются они именно таким же образом* что и действительные цветовые впечатления. Я могу выполнять с представ¬лениями все те операции, которые соответствуют действительности. Представление цвета обладает той же кратностью, что и цвет. В этом состоит его связь с действительностью.
Если же я говорю: «Это ~ желтое», то я могу верифицировать это самыми разными способами» В зависимости от метода, который я допускаю при этом в качестве верификации, предложение получает совершенно различный смысл. Если я беру как средство верифика¬ции, например, химическую реакцию, то можно осмысленно сказать: «Это выглядит серым, но в действительности это — желтое». Но если я оставляю значащим в качестве верификации то, чтб я вижу, то бо¬лее нет смысла в высказывании: «Это выглядит желтым, ио оно ие желтое». Теперь я не могу пытаться отыскать признаки того, что это является желтым, ведь это — факт сам по себе; я продвинулся до крайней точки, дальше котЪрой продвижение невозможно. Касательно непосредственно данного я не смею делать никаких лшотез.

Как с цветом, так же и со временем. Слово «время» опять-таки означает нечто очень различное: время моего воспоминания, время высказывания другого человека, физическое время.
Мои воспоминания упорядочены. Способ, каким упорядочены воспоминания, это время. Время, следовательно, непосредственно свя¬зано с воспоминанием. Время является как бы той формой, в которой я владею воспоминаниями.
Упорядоченность может быть получена и иным способом, напри¬мер, посредством высказываний, которые делаю я или кто-то другой. Если я, например говорю: «Это событие произошло раньше, а то поз¬же», то это совсем другая упорядоченность. Оба вида упорядоченнос¬ти могут быть объединены, когда, например, я говорю о сильном по¬жаре, рассказы о котором я слышал в детстве. Здесь, так сказать, на¬слаиваются друг на друга время воспоминания и время высказывания. Еще сложнее дела обстоят с историческими высказываниями и с вре¬менем в геологии. В этом случае смысл указания на время полностью зависит от того, что допускается в качестве верификации.
25 сентября 1930
Кажется, можно сказать, что только настоящее обладает реаль-ностью. Здесь следует спросить: обладает реальностью в противопо-ложность чему? Должно ли это значить, что моя мать не существова¬ла или что я не встал сегодня рано утром? Этого мы подразумевать не можем. Должно ли это значить, что события* которые я сейчас не вспоминаю, не существовали? Тоже нет.
Мгновение настоящего, о котором здесь идет речь, должно озна-чать нечто, что есть ие в пространстве, но что само является простран¬ством.
* • •
• • #
Я не считаю, что будет хфавкльным сказать: любое предложение должно быть составным в смысле слов. Что означал бы тот факт, что предложение «ambulo» 19 состояло только из корневых слогов? 20 Пра¬вильно было бы так: любое предложение есть момент игры в образо¬вание знаков — по всеобщим правилам.
« • #
Пожалуй» я могу спросить: «Это был гром или выстрел?* Но не: 4 Это был шум?* Я могу сказать: «Померь еще раз, это круг или эл-
11 Ambulo - прогуливаюсь (лат.) т- Приц^трт,
* Витгенштейн критикует собственное утверждение в «ЛФТ», афо¬ризм 4.032.
липе!» Здесь можно сделать оговорку, что слово «это» означает нечто иное, сообразно с чем предложение будет истинным или ложным.
Ясно, что слово «это» должно иметь постоянное значение, ока-жется ли предложение истинным или ложным. Если я могу сказать: «Это круг», то это должно также делать осмысленным предложение: «Это эллипс»,
• • •
Я запросто могу сказать: «Протри стол1», но не: «Протри все точки !»
* # #
Если я говорю: «Стол коричневый*, то качество «коричневый» имеет смысл относить к носителю, к столу. Если я могу представить себе стол коричневым» то я могу представить себе его любой расцвет¬ки. Что значит это: «Я могу представить себе один и тот же круг красным цлн зеленым*? Что именно остается одним и тем же? Фор¬ма круга: Но я не могу представить одну лишь форму.
• * •
«У этого предложения есть смысл» — неудачный оборот речи.
«У этого предложения есть смысл» звучит так же, как «У этого человека есть шляпа».
«Эти знаки обозначают предложение», то есть мы перемещаем в знаки форму предложения.
-Одновременно мы перемещаем в предложение форму действи-тельности. [Ф.В.]
Если я знаю, что эти знаки обозначают предложение, то могу ли я спросить: «Какое предложение?»

Среда, 17 декабря 1930 (Нойвальдегг)

РЕЛИГИЯ

Существенна лн для религии речь? Я очень хорошо могу пред-ставить себе религию, в которой нет никаких постулатов н в которой, следовательно, не о чем говорить. Сущность религии, очевидно, не должна иметь ничего общего с тем, о чем можно вести речь, или, ско¬рее, так: если что-то говорится, то это само по себе является состав¬ной частью религиозного поступка, а не религиозной теорией. Таким образом, это вовсе не зависит от того, истинны, ложны или бессмыс¬
ленны слова.
Релшжюные речи не являются также сравнением; ибо тоеда эго должно было бы быть сказано прозой. Атака на границы языка? Но ведь язык ие является клеткой.
Я могу сказать лишь: я не смеюсь над этим человеческим стрем¬лением; я снимаю перед ним шляпу. И здесь существенно, что это не социологическое описание, но то, что я говорю это о себе самом.
Факты для меня — ничто. Я Чувствую сердцем, чтб имеют в виду люди, когда говорят «мир — тут*.
Вайсманн спрашивает Витгенштейна: Связано ли присутствие мира с этическим?
Витгенштейн: То, что здесь существует связь, люди чувствуют н выражают это чувство так: Бог-Отец сотворил мир, Бог-Сын (или Слово, которое исходит от Бога) есть Этическое. Что Бога мыслйт разделенным, а затем вновь единым, означает существование здесь связи.
ДОЛЖЕНСТВОВАНИЕ
Что значит слово «должен*? Ребенок должен это делать, если он этого не сделает, последуют такие-то и такие-то неприятности. Воз¬мездие и наказание. Существо дела состоит вот в чем: кто-то принуж¬ден нечто сделать. Долженствование, следовательно, имеет смысл, только если за долженствованием стоит что-то, что придает ему силу: власть, которая наказывает н вознаграждает. Долженствование само по себе — бессмыслица.
«Проповедовать мораль трудно, обосновать ее невозможно*.

ИНТЕНЦИЯ, ПОЛАГАНИЕ, ЗНАЧЕНИЕ Вайсманн читает предложения*.
«Когда ты говорил о Наполеоне - думал ли ты одновременно об атом?*
«Я думал о том» чтб я говорил*.
Вайсманн спрашивает Витгенштейна: Значит ли это, что предло-жение выходит э* пределы того, что ойо говорит, и затрагивает еще и другие вещи?
Витгенштейн: Я Вам это объясню. В данной работе я снова и снова размышляю над вопросом, что значит понимать предложение. Это связано с общими вопросами, что такое то, что называют интен-цией, полаганием, значением. Привычным на сегодняшний день явля¬ется такое мнение, что понимание есть психологический процесс, ко¬торый разыгрывается «во мне». А я спрашиваю: «Является ли пони¬мание процессом, параллельным — высказываемому или записываемо¬му — предложению?» Тогда какую структуру имеет этот процесс? Ка¬ким-то образом ту же самую, что и предложение? Или этот про¬цесс нечто аморфное, подобно тому, как когда я читаю предложение и мучаюсь при этом зубной болью?
Я считаю, что понимание вовсе не является особым психологи-ческим процессом, который присоединяется здесь и который проника¬ет в восприятие предложения-картины. Если я слышу какое-нибудь предложение или какое-нибудь предложение читаю, то во мне, разуме¬ется, протекают различные процессы. Всплывает представленная карти¬на, возникают ассоциации и т. д. Но все эти процессы не то, что меня при этом интересует. Я понимаю предложение, когда его применяю. Понимание, следовательно, вовсе не является особым событием, но оно есть оперирование с предложением. Предложение — это именно то, как мы им оперируем. (Операцией является также и то, что я делаю).
Мнение, от которого в этой связи я хотел бы отмежеваться, тако¬во, что в случае понимания речь идет о состоянии, которое во мне происходит, как, например, в случае зубной боли. Но что понимание ничего не может поделать с состоянием, это лучше всего будет видно, если спросить: ^Понимаешь ли ты слово “Наполеон”?* «Да». «Ты имеешь в виду победителя под Аустерлицем?» «Да». «Ты имел это в виду все время, без перерыва?* Очевидно, не имеет смысла сказать, что я эсе время имел это в виду, так как я могу сказать: «У меня все время, беспрерывно болел зуб*. Я могу сказать: «Я осознавал значе¬ние слова “Наполерн" точно таким же образом, как я осознаю, что 2 + 2 - 4, а именно не в виде состояния, а в виде диспозиции». То, что я употребляю претеритум: «Я имел в виду победителя под Аус¬терлицем*, - относится не к самому полаганню (имению в виду), но к тому, что это предложение я высказал раньше. Но это не предпола¬гает того смысла, что в определенный момент времени я понимаю слово «Наполеон*. Поскольку тогда останется возможность спросить: «Когда же я это понял? Уже на первом “Н”? Или только после перво¬го слога? Или только в конце всего слова?* Как ни комично это зву¬чит, все такие вопросы были бы реальны.
Понимание слова или предложения - это процесс исчисления (?)
Вайсманн: Это употребление слова «исчисление» непривычно.
Раньше Вы всегда придавали значение отличию исчисления от тео-рии. Вы говорили: «Что есть различие между исчислением и теорией? Просто то, что теория нечто описывает, а исчисление ничего не опи¬сывает, исчисление есть».
Витгенштейн: Вы не должны забывать, что сейчас я веду речь не о предложениях, а о пользовании знаками. Я говорю: способ, каким мы используем знаки, образует исчисление, и говорю я это с умыс-лом. А именно: между способом использования наших слов в языке и исчислением net голой аналогии, но на самом деле я могу разуметь понятие исчисления так, что применение этого ёлова будет с ним сов¬падать. Сейчас я поясню, что имею в виду. Здесь у меня бензиновое пятнышко. К чему это меня подталкивает? Ну, к стирке. А если здесь приклеен листок с надписью «бензин». К чему же подтолкнет меня эта надпись? Ведь & отстирываю бензин, а не надпись. (Ясно, конечно, что вместо этой надписи могла стоять какая-нибудь другая.) Теперь эта надпись является точкой приложения для исчисления, то есть для своего применения. То есть я могу сказать: «Принесите бензин!» И посредством этой надписи наличествует правило, в соответствие с ко¬торым Вы можете действовать. Если Вы принесли бензин, то это оз¬начает очередной шаг В том же самом исчислении, которое определе¬но через правила. Все это я называю исчислением, поскольку здесь есть две возможности, а именно, что Вы действуете по правилу, или что Вы действуете не по правилу; ибо теперь я в положении, когда Могу сказать: 4Вот то, что Вы принесли, отнюдь не было бензином!»
Названия, которые мы употребляем в повседневной жизни, — это всегда такие таблички, которые мы навешиваем на вещи и которые служат нам точкой приложения исчисления. Я могу, например, пове¬сить на Себя +абличку со словом «Витгенштейн», на Вас — с надпи¬сью «Вайсманн». Но вместо этого я могу сделать также и нечто дру¬гое: я укажу своей рукой по очереди туда и сюда и скажу: господин Мюллер, господин Вайсманн, господин Майер. Тем самым я вновь об¬рел точку приложения для исчисления. Я могу, например, сказать: «Господин Вайсманн, идите во Фруктовый переулок!» Что это зна¬чит? Там снова висит табличка с надписью «Фруктовый переулок». Только с ее помощью я могу определить, правильно ли то, что Вы де¬лаете, или нет.
Вайсманн: Значение слова - это способ его употребления. Если я даю вещи название, то я не устанавливаю тем самым никакой ассоци¬ации между вещью и словом, но указываю на правило для употребле¬ния этого слова Так называемое «интенциональное отношение» в таких правилах исчезает. Йа самом деле здесь нет никакого отношения, и ког¬
да о нем говорят — это всего лишь неудачный оборот речи.
Витгенштейн: И да, и нет. Это сложная вещь. По-видимому, в определенном смысле можно сказать, что такое отношение существу¬ет. А именно: это отношение точно такого же вида, что и отношение между двумя знаками, которые стоят рядом в таблице. Например, я указываю рукой на Вас и на себя и говорю: «Господин Вайсманн, гос¬подин Витгенштейн». (?)
Ведь я также мог бы использовать исчисление, в котором «госпо¬дин Майер» и «господин Вайсманн» перепутаны, й— подобно «3+5» и «15»— перепутаны «Фруктовый переулок»- и «Площадь Стефана».
То, что я делаю со словами языка (когда их понимаю), есть в точности то же, что я делаю со знаками в исчислении: я ими опери-рую. Ведь в том, что в одном случае я совершаю действие, а в другом только пишу или стираю знаки, нет никакой разницы; поскольку и то, что я делаю при исчислении, есть действие. Здесь нет четкой границы.



В чем состоит различие между языком (М) 21 и игрой? Можно было бы сказать так: игра заканчивается там, где начинается серьез-ность, а серьезность — это применение. Но это было бы еще не совсем правильное высказывание. Собственно говоря, можно сказать: игра есть то, что не является ни чем-то серьезным, ни шуткой: поскольку мы говорим о серьезном, когда мы используем результаты исчисления в повседневной жизни. Я, например, тысячи раз применяю в повсед¬невной жизни вычисление 8 х 7 - 56, а Потому для нас это всерьез. Но ведь процедура умножения сама по себе и для себя ничуть не от¬личается от той процедуры, которую я совершаю исключительно ради удовольствия. В самом по себе вычислении не заложено различий, и, следовательно, по исчислению нельзя увидеть, используется ли оно нами всерьез или для собственного удовольствия. Поэтому я не моху сказать: «Исчисление — игра, если оно мне нравится», но только: «Исчисление — игра, если я смогу так истолковать его, что оно мне понравится». В самом исчислении не заложено отношения ни к се-рьезности, ни к развлечению.
Вспомним об игре в шахматы! Сегодня мы называем это игрой. Но предположим, война велась бы так, что войска сражались бы друг
21 Речь идет о языке математики.
с другом на лугу, оформленном как шахматная доска, и тот, кому пос¬тавили мат, проиграл войну. Тогда офицеры склонялись бы над шах¬матной доской также, как сегодня склоняются над картой генерального штаба. И тогда шахматы уже не были бы игрой, но чем-то серьезным.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО СУЩЕСТВОВАНИЯ
Если один раз я докажу, что уравнение л-ной степени должно иметь п решений* применив для этого, например, одно из гауссовских доказательств, и если в другой раз я буду доказывать существование посредством того, что укажу на способ построения решений, то я не дам два разных доказательства для одного и того же предложения, но докажу совершенно разные вещи. Что является общим, так это лишь то прозаическое предложение: «Имеется п решений», которое, однако, взятое само по себе, вообще ничего не означает, но служит лишь для сокращения доказательства. Если доказательства различны, то каждое предложение означает имеиио различное. То, что в обоих случаях гово¬рят о «существовании*, имеет свою причину в том, что доказательство существования решений демонстрирует некое родство со способом по¬строения решений. Но само по себе слово «имеется» в этой связи во¬все нельзя понять так» как мы понимаем его в обыденной жизни, ко¬гда я говорю, к примеру: «В этой комнате находится человека
Доказательство доказывает только то, что оно доказывает, н ни-чего сверх того.

Ср$да, 9 декабря 1931 года (Нойвальдегг)
О ДОГМАТИЗМЕ
В догматическом изложении можно, во-первых, увидеть тот недо¬статок, что оно — в известной степени — высокомерно. Но фо еще не самое дурное. Много опаснее другое заблуждение, насквозь проникаю¬щее всю мою книгу: такое понимание, будто есть вопросы, на которые однажды будут райдены ответы. Хот# и не имеют результата, но ду¬мают, будто знают путь, на котором его можно получить. Так» я, на¬пример, верил, что задачей логического анализа является поиск эле¬ментарных предложен*!#. Я писал: о форме элементарных предложе¬ний нельзя дать никаких указаний 22, и я был абсолютно прав. Мне было ясно, что, во всяком случае, в этом, нет никакой гипотезы, и что в этих вопросах нельзя поступать так, как это делал Карнап, заранее предполагая, что элементарные предложения должны состоять из дву¬местного отношения, etc. Тем не менее я все же считал, что когда-ни¬будь в будущем элементарные предложения могут быть конкретизи¬рованы. Только в последние годы я отошел от этого заблуждения. Когда-то — в рукописи своей книги — я написал (это не вошло в Трактат): «Решения философских вопросов никогда не должны пора¬жать воображение». В философии ничего нельзя .открыть. Но для ме¬ня самого это не было еще достаточно ясным и даже наоборот — я сам был грешен в чем-то подобном.
Ложное понимание, которое я хотел бы в этой связи обсудить, за¬ключается в ток, будто мы можем прийти к чему-то, сегодня мы еще не видим, и будто мы можем найти нечто совершенно новое. Это ошибка. На самом деле, мы уже все имеем, и имеем именно в настоя¬щем, мы не нуждаемся ни в каких ожиданиях. Мы вращаемся в сфере грамматики обыденного, и эта грамматика уже тут. Таким образом, мы уже все имеем и совсем не нуждаемся в ожидании будущего.
В том, что касается Ваших тезисов, я как-то писал: «Если имеют¬ся философские тезисы, то это не может дать повода ни к каким дис¬куссиям». Вы должны будете сочинять именно так, чтобы любой ска¬зал: да, да, это само собой разумеется. Пока по одному вопросу су¬ществуют разные мнения и споры — это признаки того, что мысли выражаются все еще недостаточно ясно. Когда достигнут абсолютно прозрачных формулировок, последней ясности, — больше не будет да размышлений, ни возражений; ведь они всегда возникают из чувства: сейчас нечто утверждается, и я еще не знаю, должен ли я с этим сог¬ласиться или нет. Если же, наоборот, сделать грамматику ясной, — а здесь продвигаются маленькими шажками, причем каждый отдельный шаг совершенно самостоятелен, — то никакая дискуссия вообще ие произойдет. Спор всегда возникает от TWO, ЧТО либо проскакивают несколько определенных шагов, либо неточно выражаются, следова¬тельно, это лишь видимость спора, когда выдвигают тезис, о котором можно спорить. Однажды я написал: «Единственно верный метод фи¬лософствования состоит в том, чтобы ничего не говорить и предостав¬лять другому делать утверждения» и. Того же мнения я придержива¬юсь и теперь. Что не может другой, так это постепенно и в правиль¬ной последовательности изложить правила так, чтобы все вопросы от-пали сами собой.
и См. «ЛФТ», афоризм 5.55.

*Приблизительное цитирование («ЛФТ», афоризм 6.59).
Вот что я имею в виду: когда мы, например, говорим об отрица-нии, речь идет о том, чтобы задать правило «~~р в р». Я ничего не утверждаю. Я только говорю: «Грамматика устроена так, что “—р” может быть заменено на “pV Употребляешь ли ты слово «не» таким же образом? Если ты согласен, то все в порядке. Следовательно, так и обстоят дела в грамматике вообще. Мы не можем делать ничего дру¬гого, как только задавать правила. Если с помощью опроса я установ¬лю, тао кто-то принимает для одного слова то ю, то эти правила, я ему скажу: «Ты должен тщательно различать, как ты используешь это слово»; н больше я ничего не хочу сказать.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: