ЛОГИЧЕСКИЙ АТОМИЗМ

Время: 22-11-2012, 15:41 Просмотров: 871 Автор: antonin
    
ЛОГИЧЕСКИЙ АТОМИЗМ
Философия, которую я отстаиваю, в целом рассматривается как разновидность реализма н обвиняется в противоречивости из-за эле¬ментов, которые в ней выглядят противоречащими этой доктрине. Со своей стороны, я не рассматривав спор между реалистами и их оппо¬нентами как фундаментальный. Я могу наметить мой взгляд на этот спор, не изменив моей мыслН относительно доктрины, которую хотел бы подчеркнуть. Я утверждаю, что логика является фундаментальной для философии и поэтому школы должны скорей характеризоваться своей логикой, чем метафизикой. Моя собственная логика является атомистической и именно этот аспект я хотел бы подчеркнуть в ней. Таким образом, я предпочитаю называть мою философию скорее «ло¬гическим атомизмом», чем «реализмом», с некоторым прилагатель¬ным или без него.
В качестве введения может быть полезно сказать несколько слов об историческом развитии моих взглядов. Я пришел к философии че¬рез математику, или скорей через желание найти некоторые основа¬ния для веры в истинность математики. С ранней юности я страстно верил, что в ней может быть такая вещь, как знание, что сочеталось с большой трудностью в принятии многого того, что проходит как зна¬ние- Казалось, что наилучший шанс обнаружить бесспорную истину будет в чистой математике, однако некоторые из аксиом Евклида бы¬ли, очевидно, сомнительными, а исчисление бесконечно малых, когда я его изучал, содержало массу софизмов, с которыми я не мог спра-виться сам. Но я не имел никаких оснований сомневаться в истинно¬сти арифметики, хотя тогда я не знал, что арифметика может рас¬сматриваться как охватывающая всю традиционную чистую матема¬тику. В возрасте восемнадцати лет я прочел «Логику» Милля *, но был глубоко разочарован его доводами для оправдания арифметики и геометрии. Я не прочел еще Юма, но мне казалось, что чистый эмпи¬ризм (который я был расположен принять) должен скорее привести к скептицизму, чем к подтверждению выдвигаемых Миллем научных доктрин. В Кембридже я прочел Канта и Гегеля, так же как и «Логи-
1Russell В. The Philosophy of Logical Atomism. Open Court, La Salle, 1993, pp. 157—181. Перевод выполнен Г. И. Рузавнным. Статья Б. Рассела была впервые опубликована в сб-ке: Coatemporary British Philoso¬phy / Ed. by J. H. Mulrhead. L, 1924 г. — Прим. ред.
*Речь идет о «Системе логики» (1843) Джона Стюарта Милля. - Прим. ред.
ку» Брэдли , которая глубоко повлияла на меня. Несколько лет я был учеником Брэдли, но примерно в 1898 г. я изменил свои взгляды в значительной мере в результате дискуссии с Д. Э. Муром. Я не мог больше полагать, что познание оказывает влияние на то, что познает¬ся. Также я убедился в справедливости плюрализма. Анализ матема¬тических утверждений склонил меня к тому, что они не могут быть объяснены даже как частичные истины, если не допускается плюра-лизм и реальность отношений. Случай привел меня в это время к изучению Лейбница, и я пришел к заключению (впоследствии под¬твержденному мастерскими исследованиями Кутюра ), что большин¬ство его характерных мнений было обязано чисто логической доктри¬не, что каждое суждение имеет субъект и предикат. Эту доктрину Лейбниц разделял со Спинозой, Гегелем и Брэдли. Мне показалось, что если ее отвергнуть, то весь фундамент метафизики этих филосо¬фов разрушится. Я, таким образом, вернулся к проблеме, которая вначале привела меня к философии, а именно к основаниям математи¬ки, применив к ней новую логику, разработанную в основном Пеано и Фреге, которая доказала (по крайней мере, так я считаю) значительно большую плодотворность, чем логика традиционной философии.
В первую очередь я обнаружил, что многие из прежних фило¬софских аргументов о математике (заимствованных в основном от Канта) оказались тем временем несостоятельными благодаря прогрес¬су математики. Неевклидовы геометрии подорвали аргументацию трансцендентальной эстетики. Вейерштрасс показал, что дифферен- циалыюе и интегральное исчисления не требуют концепции беско¬нечно малых, и, следовательно, все то, что было сказано философами о таких предметах, как непрерывность пространства, времени и дви-жения должно рассматриваться как явная ошибка. Кантор освободил концепцию бесконечного числа от противоречий и тем самым спра¬вился с антиномиями как Канта, так и Гегеля. Наконец, Фреге пока¬зал детально, как арифметика может быть выведена из чистой логики без привлечения каких-либо новых идей или аксиом, таким образом, опровергнув утверждение Канта, что «7 + 5-12» является синтети¬ческим — по крайней мере в обычной интерпретации этого утвержде¬ния. Поскольку все эти результаты были получены не с помощью ка-кого-либо героического метода, а посредством терпеливых детальных рассуждений, я стал думать, что философия, вероятно, заблуждалась, применяя героические средства для разрешения интеллектуальных трудностей, которые можно было преодолеть просто с помощью большей внимательности и аккуратности в рассуждениях. Такой взгляд со временем все больше и больше укреплялся и привел меня к сомнению относительно того, отличается ли философия как исследо¬вание от науки и обладает ли она своим собственным методом, яв¬ляющимся чем-то большим, чем неудачным наследием теологии.

Исследование Фреге не было завершено в первую очередь пото¬му, что оно было применено только к арифметике, а не к другим вет¬вям математики. Во-вторых, потому, что его посылки не исключали некоторых противоречий, которым оказались подвержены все про¬шлые системы формальной логики. В сотрудничестве с Уайтхедом мы попытались устранить оба этих недостатка в книге «Principia Mathematical, которой, однако, недостает окончательности в некото¬рых фундаментальных пунктах (особенно в аксиоме сводимости). Но вопреки этим недостаткам, я думаю, никто из читавших данную книгу не будет оспаривать ее основное содержание, а именно, что вся чистая математика может быть выведена из некоторых идей и аксиом фор¬мальной логики с помощью логики отношений, без обращения к каким- либо новым неопределенным понятиям или недоказанным утверж¬дениям. Технические методы математической логики, которые разрабо¬таны в этой книге, мне представляются весьма мощными и способными обеспечить новый инструмент для обсуждения многих проблем, кото¬рые до сих пор оставались предметом философской неопределенно¬сти. Книга «Понятие природы и принципы познания природы» Уайт¬хеда может служить иллюстрацией к тому, что я имею в виду.
Когда чистая математика строится как дедуктивная система, т. е. как множество всех тех утверждений, которые могут быть выведены из заданных посылок, тогда становится очевидным, что если мы убеж¬дены в истинности чистой математики, то не потому лишь, что убеж¬дены в истинности множества посылок. Некоторые из посылок явля¬ются гораздо менее очевидными, чем их следствия, и мы в них убеж¬дены главным образом из-за их следствий. Это происходит всегда, ко¬гда наука строится как дедуктивная система. Не самые простые в ло¬гическом отношении, а потому наиболее очевидные утверждения сис¬темы составляют основную часть наших доводов для веры в систему. Для эмпирических наук это очевидно. Электродинамика, например, может быть сконцентрирована в уравнениях Максвелла, но в эти уравнения мы верим потому, что существуют эмпирические истины для некоторых их логических следствий. Точно то же самое имеет ме¬сто в области чистой логики. Первым принципам логики — по край¬ней мере некоторым из них — мы верим не по непосредственной их оценке, а на основании их следствий. Эпистемологический вопрос: «Почему я убежден в этом множестве утверждений», совершенно от-личается от логического вопроса: «Какова наименьшая и логически простейшая группа утверждений, из которой может быть выведено это множество утверждений?». Наши доводы для веры в логику и чистую математику являются отчасти лишь индуктивными и вероят¬ными, вопреки тому факту, что в своем логическом порядке утвержде¬ния логики и чистой математики следуют из посылок логики посред¬ством чистой дедукции. Я считаю этот пункт важным, поскольку ошибки обязаны своим возникновением ассимиляции логического по-рядка эпистемологическим, а также и, наоборот, ассимиляции эписте-мологического порядка логическим. Единственный способ, посредст¬вом которого деятельность математической логики бросает свет на истинность или ложность математики, связан с опровержением пред¬полагаемых антиномий. Это показывает, что математика может быть истинной. Но показать, что математика является истинной, потребует других методов и других рассуждений.
Один из важных эвристических принципов, который Уайтхед и я нашли путем опыта для применения в математической логике и тем самым в других областях, представляет собой форму бритвы Оккама. Когда некоторое множество предполагаемых сущностей (entities) име¬ет чисто логические свойства, то оказывается, что в значительном большинстве случаев эти предполагаемые сущности могут быть заме¬нены чисто логическими структурами, построенными из сущностей, которые не имеют таких чистых свойств. В подобном случае при ин¬терпретации основной части утверждений, о которых до сих пор ду¬мали как о предполагаемых объектах, мы можем заменить логические структуры, не изменяя в чем-либо детали этой части рассматривае¬мых утверждений. Это дает экономию, потому что сущности с чисто логическими свойствами всегда выводятся, и если утверждение, в ко¬тором они встречаются, может быть интерпретировано без этого вы¬вода, тогда основание для вывода отпадает и наша основная часть ут¬верждений не будет нуждаться в сомнительном шаге. Этот принцип может быть сформулирован в следующей форме: «Всюду, где воз-можно, заменяйте конструкциями из известных сущностей выводы к неизвестным сущностям».

Использование этого принципа весьма разнообразно, но непонят¬но в деталях для тех, кто не знает математическую логику. Первый раз, когда я с ним встретился, я назвал его «принципом абстракции» или «принципом освобождения от абстракции» . Этот принцип при¬меним в случае любого симметричного и транзитивного отношения, такого, как равенство. Мы склонны заключить, что подобные отноше¬ния возникают из наличия некоторого общего качества. Это может быть или не быть истинным; вероятно, оно истинно в одних случаях и не истинно в других. Однако всем формальным целям общего каче-ства может служить членство в группе терминов, имеющих указанное отношение к данному термину. Возьмем, например, величину. Пред¬положим, что мы имеем группу стержней одинаковой длины. Нетрудно предположить, что существует некоторое качество, названное их дли¬ной, которое является для них общим. Но все утверждения, в которых это предполагаемое качество встречается, будут сохранять свое истин¬ностное значение неизменным, если вместо «длины стержня х» мы возьмем «членство группы всех тех стержней, которые имеют ту же длину, что и х». В различных специальных случаях, например, при оп¬ределении действительных чисел, возможна более простая конструкция.
Самый важный пример этого принципа — определение Фреге кардинального числа данного множества элементов как класса всех множеств, которые «подобны» данному множеству, где два множества «подобны», когда существует взаимно-однозначное соответствие, чьей областью служит одно множество, а обратной областью — другое множество. Таким образом, кардинальное число есть класс всех тех классов, которые подобны данному классу. Это определение оставляет неизменным истинностные значения всех утверждений, в которых встречаются кардинальные числа, и избегает заключений к множеству объектов, называемых кардинальными числами, которые никогда не были необходимы, кроме как для понимания арифметики, а теперь больше не нужны и для такой цели.
Возможно, даже более важным является тот факт, что подобными методами можно избавиться от самих классов. Математика полна ут¬верждений, которые, кажется, требуют, чтобы такие классы или агре¬гаты должны были быть в некотором смысле отдельными сущностя¬ми, например, утверждение «число комбинаций из п вещей любого числа есть 2V Поскольку 2" всегда больше, чем п, то это утверждение приводит к трудностям, если допускаются классы, потому что число классов сущностей в универсуме больше, чем число сущностей в нем, которые будут лишними, если классы окажутся среди сущностей. К счастью, все утверждения, в которых появляются классы, могут ин¬терпретироваться без предположения, что существуют классы. Это, возможно, наиболее важное из всех применений нашего принципа. (См. «Principia Mathematical * 20).
Другой важный пример относится к тому, что я называю «опре¬деленными дескрипциями», т. е. к таким фразам, как «четно простое», «нынешний король Англии», «нынешний король Франции». Всегда было трудно интерпретировать такие утверждения, как «нынешний король Франции не существует». Трудность возникает здесь благода¬ря тому, что «нынешний король Франции» является субъектом этого утверждения, который делает необходимым предположить его суще¬ствование, хотя он и не существует. Но эта трудность приписывает существование даже «круглому квадрату» или «четному простому числу, большему, чем 2». Фактически получается, что «круглый квад¬рат не существует» так же верно, как и «нынешний король Франции не существует». Даже различие между реальным (existence) и идеаль¬ным существованием (subsistence) не помогает нам. Факт, что когда слова «то-то и то-то» встречаются в утверждении, то не имеется ни¬какого отдельного соответствующего им конституента утверждения, и когда утверждение анализируется полностью, то слова «то-то и то-то» исчезают. Важным следствием теории дескрипций является то, что бессмысленно говорить, что «Л существует», если «Л» не является (или не обозначает) фразой формы «то-то и то-то». Если то-то и то-то суще¬ствует, а х есть то-то и то-то, тогда говорить «х существует» бессмыс¬ленно. Существование в том смысле, в котором оно приписывается от¬дельным объектам, тем самым полностью устраняется из списка основ¬ных принципов. Этот онтологический аргумент и большинство его опровержений находятся в зависимости от плохой грамматики (См.
«Principia Mathematical, * 14).
Существует много других примеров замены построений для зак¬лючений в чистой математике, например, ряды, ординальные числа, действительные числа. Но я перейду к примерам из физики.

Очевидными примерами являются точки и моменты времени: д-р Уайтхед показал, как построить их из множеств событий, которые имеют конечный размер и конечную длительность. В теории относи¬тельности не точки и моменты, в которых мы прежде нуждались, а события-частицы соответствуют тому, что в прежнем языке могло описываться как точки в момент времени или моментные точки. (Раньше точки пространства распространяли на протяжении всего времени, а моменты времени охватывали все пространство. Теперь единица, которая необходима математической физике, не имеет ни пространственного ни временного протяжения). События-частицы строятся посредством того же самого логического процесса, с помо¬щью которого строились точки и моменты времени. В таких построе¬ниях мы имеем, однако, различные основы в сравнении с основами построения в чистой математике. Возможность построения события- частицы зависит от существования множеств событий с определенны¬ми свойствами. Существуют ли требуемые свойства, можно узнать только эмпирически, если вообще можно узнать. Таким образом, не существует никакого основания a priori ожидать непрерывности (в математическом смысле) или верить, что события-частицы могут быть построены. Если квантовая теория будет требовать дискретного про¬странства-времени, тогда наша логика также должна быть готова удовлетворить ее требования, как она удовлетворяла требования тра¬диционной физики, основывающиеся на непрерывности. Этот вопрос чисто эмпирический, и наша логика должна (или обязана) адаптиро¬ваться к другой альтернативе.
Сходные рассуждения применимы к частице материи или же к части материи конечного размера. Материя традиционно имеет два таких «чистых» свойства, которые характерны для логических конст¬рукций. Во-первых, две части материи не могут находиться в том же самом месте в то же самое время. Во-вторых, одна часть материи не может быть в двух местах в то же самое время. Опыт по замене кон¬струкциями выводов делает подозрительным такую аккуратность и точность. Трудно удержаться от чувства, что непроницаемость не есть эмпирический факт, выведенный из наблюдения биллиардных шаров, а является чем-то логически необходимым. Такое чувство вполне обоснованно, но было бы иначе, если бы материя не была логической конструкцией. Огромное число событий сосуществует в любой малой области пространства-времени. Когда мы говорим о том, что не явля¬ется логической конструкцией, мы не находим никакого такого свой¬ства, как непроницаемость, но, напротив, допускаем неограниченное частичное совпадение событий в любой части пространства-времени, как бы она ни была мала. Основанием для принятия утверждения, что материя непроницаема, служит наше определение. Грубо говоря, чтобы представить, как это понятие возникло, мы можем сказать, что частица материи есть все, что происходит на некоторой траектории пространства-времени, и мы строим эти траектории указанных частиц материи таким образом, чтобы они не пересекались. Материя непро¬ницаема потому, что это облегчает установление законов физики, если мы делаем наши построения так, чтобы гарантировать непроницае¬мость. Непроницаемость есть логически необходимый результат опре¬деления, хотя фактически такое определение удобно эмпирически. Частицы материи не находятся среди кирпичиков, из которых постро¬ен мир. Кирпичики являются событиями, а частицы материи служат элементами структуры, которым мы находим удобным придавать осо¬бое значение.
В философии ментальных явлений также удобно применить наш принцип конструирования взамен выводов. Субъект и познавательное отношение к тому, что познаваемо, оба имеют то схематическое каче¬ство, которое вызывает наши подозрения. Ясно, что субъект, если он должен быть сохранен вообще, должен быть сохранен в качестве кон¬струкции, а не как объект вывода. Единственный вопрос, является ли субъект достаточно полезным, чтобы заслуживать конструирования. Отношение познания к тому, что познаваемо, также не может быть безусловно изначальным и отдельным как я одно время верил в это. Хотя я не согласен с прагматизмом, но я считаю, что Уильям Джеймс был прав, обратив внимание на комплексный характер «позна¬ваемого». В таком общем обзоре, как настоящий, невозможно выде¬лить основания в пользу этого взгляда. Но всякий, кто знаком с на¬шим принципом, согласится, что здесь явно имеется повод для его применения. В значительной степени мой «Анализ сознания» сводит¬ся к применению этого принципа. Но поскольку психология научно менее совершенна, чем физика, то применение данного принципа в ней менее удобно. Его применение зависит от наличия некоторого достаточно надежного множества суждений, которые должны быть интерпретированы логиком таким образом, чтобы сохранить их ис¬тинность, сведя к минимуму элемент вывода ненаблюдаемых объек¬тов. Принцип, таким образом, предполагает умеренно развитую науку, при отсутствии которой логик просто не знает, что он обязан сконст¬руировать. Вплоть до недавнего времени казалось необходимым кон-струировать геометрические точки. Теперь хотят иметь события-час¬тицы. Ввиду таких изменений в развитых науках, подобных физике, становится очевидным, что конструкции в психологии должны быть чисто предварительными.


До сих пор я говорил о том, что не необходимо предполагать в качестве части исходных составляющих мира. Но логические конст¬рукции, подобно всем другим конструкциям, требуют материала, и теперь пришло время обратиться к позитивному вопросу, какими эти материалы должны быть. Данный вопрос, однако, требует предвари¬тельного обсуждения логики и языка и их отношения к тому, что они пытаются представлять.
Я считаю, что влияние языка на философию было глубоким и почти неосознанным. Если мы не хотим ошибиться относительно это¬го влияния, то необходимо осознать его и обдуманно спросить себя, насколько оно законно. Субъектно-предикатная логика с субстанцио¬нально-атрибутивной метафизикой являются подходящими примера¬ми. Сомнительно, что они были созданы людьми, говорившими на не¬арийском языке. Достоверно, что они не могли возникнуть в Китае, если, конечно, исключить связь с буддизмом, который принес с собой индийскую философию. Опять же естественно предположить, рас-смотрев иные примеры, что имя собственное может быть использова¬но для обозначения отдельных объектов. Мы предполагаем, что име¬ется более или менее устойчивое существо, называемое «Сократом», потому что то же самое имя применяется к ряду случаев появления этого существа. Когда язык становится более абстрактным, в филосо¬фию входит новое множество объектов, а именно таких, которые представляются абстрактными словами — универсалиями. Я не хочу утверждать, что не существует никаких универсалий, но имеется, ко¬нечно, много абстрактных слов, которые не обозначают отдельные универсалии — например, триангуляция и рациональность. В этом отношении язык вводит нас в заблуждение посредством словаря и синтаксиса. Мы должны быть настороже в обоих случаях, если не хо¬тим, чтобы наша логика вела нас к ложной метафизике.
Синтаксис и словарь оказывают разное воздействие на филосо¬фию. Словарь имеет наибольшее влияние на здравый смысл. Наобо¬рот, здравый смысл может вынудить нас к появлению определенного словаря. Правда, это только отчасти верно. Слово сначала применяет¬ся к вещам, которые являются более или менее сходными, без какого- либо размышления о том, имеют ли они какие-либо моменты тожде¬ства. Но когда однажды используемые объекты фиксируются с помо¬щью слова, то здравый смысл оказывает свое влияние с помощью слова и стремится предположить, что одно слово должно обозначать один объект, который будет универсальным в случае прилагательного или абстрактного слова. Поэтому влияние словаря приводит к роду
платонического плюрализма вещей и идей.
Влияние синтаксиса в случае индоевропейских языков совсем иное. Почти любое суждение может быть представлено в форме, в ко¬торой оно имеет субъект и предикат, соединенные связкой. Естест¬венно предположить, что каждый факт имеет соответствующую фор¬му и состоит в наличии качества у субстанции. Это приводит, конеч¬но, к монизму, поскольку факт, что там были различные субстанции (если это был факт), не будет иметь требуемую форму. Философы, как правило, считали себя свободными от такого рода влияния лин¬гвистических форм, но мне кажется, что большинство из них ошиба¬лись в своей вере. Фактически в размышлениях об абстрактных ве¬щах слова для абстракций являются не более абстрактными, чем обычные слова, и поэтому всегда легче думать о словах, чем о том, что они обозначают. Почти невозможно последовательно сопротив¬ляться искушению думать о словах.
Те, кто не побежден субъектно-предикатной логикой, в состоянии сделать только один шаг дальше и допустить отношения с двумя тер¬минами, такими, как «прежде и после», «больше и меньше», «справа и слева». Сам язык позволяет такое расширение субъектно-предикатной логики, так как мы говорим «Л предшествует 5», «Л превосходит 5» и т. д. Легко показать, что факт, выраженный суждением такого рода, не может состоять из наличия качества у субстанции или наличия двух и более качеств у двух и более субстанций (См. «Principia Mathematica», * 214). Расширение субъектно-предикатной логики, таким образом, справедливо, поскольку оно осуществимо, но даль¬нейшее расширение, очевидно, необходимо доказать с помощью по¬добной же аргументации. Насколько далеко необходимо подняться в последовательности трехчленных, четырехчленных, пятичленных... от¬ношений, я не знаю. Но, конечно, следует выйти за рамки двухчлен¬ных отношений. В проективной геометрии, например, порядок точек на прямой или плоскости, пересекаемой прямой, требует четырех¬членного отношения.


Самое неблагоприятное действие особенностей языка связано с прилагательными и отношениями. Все слова имеют тот же самый ло¬гический тип: слово есть класс последовательных звуков или форм, соответственно тому, как они слышатся или пишутся. Но значения слов имеют различные типы; атрибуты (выражаемые прилагательны¬ми) имеют различные типы в зависимости от объектов, к которым они могут быть (истинно или ложно) приписаны; отношения (выражаемые предлогами, транзитивными глаголами или другим спо-собом) имеют различные типы соответственно тем терминам или чле¬нам, связь между которыми они утверждают или отрицают. Опреде¬ление логического типа таково. Ли В имеют тот же самый логиче-
ский тип, если и только если, при любом данном факте, в котором А является конституентом, существует соответствующий факт, который имеет В в качестве конституента и который получается либо путем замены А через В или же его отрицание. Проиллюстрируем это. Со¬крат и Аристотель имеют тот же самый тип, потому что «Сократ был философом» и «Аристотель был философом» — оба являются факта¬ми. Сократ и Калигула также имеют тот же самый тип, потому что «Сократ был философом» и «Калигула не был философом» также представляют собой факты. «Любить» и «убивать» относятся к тому же самому типу, потому что «Платон любил Сократа» и «Платон не убивал Сократа» оба суть факты. Формально следует из определения, что когда два слова имеют значения различного типа, тогда отноше¬ние этих слов к тому, что они обозначают, также различных типов. То есть существует не одно отношение значения между словами и тем, что они обозначают, а множество отношений значения, каждое различного логического типа, поскольку существуют логические типы среди объек¬тов, для которых имеются слова. Этот факт — самый серьезный источ¬ник ошибок и путаницы в философии. В частности, он чрезвычайно затрудняет словесное выражение любой теории отношений, которая логически способна быть истинной, потому что язык не может сохра¬нить различие типа между отношением и его терминами. Большинст¬во аргументов за или против реальности отношений оказывалось не¬состоятельным благодаря этому источнику путаницы.
В этом пункте я предлагаю отклониться на момент и сказать кратко, насколько смогу, что я думаю об отношениях. Мои взгляды по вопросу об отношениях в прошлом были менее ясны, чем я думал, но они никоим образом не были такими, какие мои критики припи¬сывают мне. Из-за недостатка ясности в собственных мыслях я не был в состоянии выразить их смысл. Вопрос об отношениях является трудным, и я далек от утверждения, что теперь способен разъяснить его. Но я думаю, что некоторые пункты мне ясны. В то время, когда я писал «Принципы математики», я еще не видел необходимости в ло¬гических типах. Доктрина типов глубоко повлияла на логику, и я считаю, она показывает, что в точности является правильным элемен¬том в аргументации тех, кто сопротивляется «внешним» отношениям. Но будучи далека от усиления их основной позиции, доктрина типов, напротив, приводит к более полному и радикальному атомизму, чем любой иной, который я рассматривал как возможный двадцать лет на¬зад. Вопрос об отношениях — один из наиболее важных, возникших в философии, так как большинство других вопросов связаны с ним: мо¬низм и плюрализм; является ли что-либо полностью истинным, кроме Целостной истины, или целиком реальным, кроме полной реальности; идеализм и реализм в некоторых их формах; возможно ли существо¬вание самой философии как предмета отличного от науки и обладаю¬щего собственным методом. Будет достаточно, чтобы сделать мое наме¬рение ясным, если я приведу отрывок из книги Брэдли «Очерки об ис¬тине и реальности», не в целях спора, а потому, что в нем поднимается именно та проблема, которую нужно поставить. Но прежде всего я по¬пытаюсь сформулировать свой собственный взгляд без аргументации .
Некоторые противоречия, из которых простейшим и древнейшим является противоречие Эпименида, утверждавшего, что все критяне- лжецы, которое может быть сведено к высказыванию человека, гово¬рящего: «Я лгу», — убедило меня после пяти лет. посвященных в основ¬ном этому вопросу, что никакое его решение невозможно технически без доктрины типов. В своей специальной форме эта доктрина устанав¬ливает просто, что слово или символ могут образовать часть значимо¬го суждения, и в этом смысле имеют значение, но не всегда будут в со¬стоянии заместить другое слово или символ в том же самом или неко¬тором другом суждении без возникновения бессмыслицы. Установлен-ная таким образом, доктрина может казаться похожей на трюизм.
«Брут убил Цезаря» осмысленно, но «Убитый убил Цезаря» — бессмысленно, поэтому мы не можем заменить «Брута» «убитым», хо¬тя оба слова имеют значение. Это — очевидность здравого смысла, но, к сожалению, почти вся философия пытается забыть это. Например, следующие слова по самой их природе грешат против этого: атрибут, отношение, комплекс, факт, истина, ложь, нет, лжец, всеведение. Что¬бы придать значение этим словам, мы должны выбрать окольный путь посредством слов и символов и различных способов, в которых они могут иметь значение. И даже тогда мы обычно приходим не к одному значению, а к бесконечному ряду различных значений. Слова, как мы видели, все имеют тот же самый логический тип. Таким обра¬зом, когда значения двух слов имеют различные типы, тогда отноше¬ния этих слов к тому, что они обозначают, также имеют различные типы. Атрибутивные и реляционные слова имеют тот же самый тип, следовательно мы можем осмысленно сказать: «атрибутивные и реля¬ционные слова имеют различное применение». Но мы не можем ос¬мысленно сказать, что «атрибуты не являются отношениями». В соот¬ветствии с нашим определением типов, поскольку отношения являют¬ся именно отношениями, то форма слов «атрибуты являются ОТНОШУ ниями» должна быть не ложной, но бессмысленной, а форма, образо-ванная из слов «атрибуты не являются отношениями» подобно пер* вой, должна быть не истинной, но бессмысленной. Тем не менее, у1" верждение «атрибутивные слова не являются реляционными слова¬ми» осмысленно и истинно.
Мы можем теперь коснуться вопроса о внутренних и внешних отношениях, напомнив, что обычная их формулировка с обеих сторон является несовместимой с доктриной типов. Я начну с попыток уста¬новить доктрину внешних отношений. Бесполезно говорить, что «тер¬мины независимы от своих отношений», потому что «независимы» — слово, которое не обозначает ничего. Два события, можно будет ска¬зать, станут каузально независимыми, если никакая каузальная цепь не приводит от одного из них к другому. Это происходит в специаль¬ной теории относительности, когда разделение между событиями про- странственно-подобно. Очевидно, такой смысл «независимости» явля¬ется иррелевантным. Когда мы говорим, что «термины независимы от своих отношений», мы имеем в виду, что «два термина, которые име¬ют данное отношение, будут теми же самыми, если они не находятся в таком отношении», что, очевидно, ложно. Ведь будучи тем, чем они являются, они имеют это отношение, и следовательно, все, что не имеет такого отношения, будет отличаться от них. Если мы намерены считать — как оппоненты внешних отношений предлагают нам делать, — что от¬ношение есть третий термин, который оказывается между двумя други¬ми терминами и как-то связывает их, то это очевидный абсурд, ибо в таком случае отношение перестает быть отношением и все, что являет¬ся подлинно реляционным, так это сцепление отношений с терминами. Концепция отношения как третьего термина между двумя другими грешит против доктрины типов, и ее всеми силами следует избегать.
Что же тогда мы подразумеваем под доктриной внешних отноше¬ний? Прежде всего, что реляционные предложения в общем не явля¬ются формально-логически эквивалентными одному или нескольким субъектно-предикатным предложениям. Сформулируем это более точ¬но: если дана реляционная пропозициональная функция «х R г/», то в общем мы не можем обнаружить предикаты а, Д у, такие, что для всех значений х и у, х R у эквивалентно х а, у р, (х, у) у (где (х, у) обозначает все, состоящее из х и у) или любому одному или двум из них. Это и только это я имею в виду, когда утверждаю доктрину внешних отношений. И это, по крайней мере, отчасти есть то, что от¬рицает Брэдли, когда он формулирует доктрину внутренних отношений.
Вместо «объединений» или «комплексов» я предпочитаю гово¬рить о «фактах». Должно быть понятно, что слово «факт» не может появляться осмысленно в любом месте предложения, где встречается осмысленно слово «простой», а также, что факт не может появляться там, где может встретиться простое. Мы не должны говорить «факты не являются простыми». Но мы можем сказать: «Символ для факта не должен заменяться символом для простого, и наоборот, если долж¬но быть сохранено значение». Но следует заметить, что в этом предло¬жении слово <для» имеет различные значения в двух случаях его ис-пользования. Если мы должны иметь язык, который обезопасит нас от ошибок относительно типов, то символ для факта должен быть предло¬жением, а не отдельным словом или буквой. Факты могут утверждать¬ся или отрицаться, но не именоваться. (Когда я говорю, что «факты не могут именоваться», то это, строго говоря, не имеет смысла. То, что мы можем сказать, не впадая в бессмыслицу, так это то, что «сим¬вол для факта не есть имя»). Это показывает, как значение выступает различным отношением для разных типов. Способ придать значение факту состоит в его утверждении, а способ придания значения про¬стому — в его именовании. Очевидно, именование отличается от ут¬верждения, и подобные различия существуют там, где встречаются более развитые типы, хотя язык и не имеет никаких средств для вы¬ражения этих различий.
В оценке Брэдли моих взглядов существуют другие аспекты, ко¬торые требуют ответа. Но поскольку моя цель состоит здесь скорее в объяснении, чем в споре, то я обойду их, надеясь, что сказал уже дос¬таточно по вопросу об отношениях и комплексах, дабы разъяснить, что представляет собой теория, которую я защищаю. Что же касается теории типов, то я только добавлю, что хотя сейчас большинство фи¬лософов ее принимают, и лишь немногие отвергают, но, насколько мне известно, они избегают ее точной формулировки, а также не де¬лают из нее выводов, которые неудобны для их систем.
Я перехожу теперь к некоторым критическим замечаниям Брэдли (ук. соч., с. 280 и далее) Он говорит: «Основная позиция Рас¬села остается мне непонятной. С одной стороны, я пришел к мысли, что он защищает строгий плюрализм, который не допускает ничего, кроме простых терминов и внешних отношений. С другой стороны, Рассел, кажется, настойчиво утверждает и использует всюду идеи, ко¬торые, конечно, такой плюрализм отрицают. Он везде выдвигает объ-единения, которые являются сложными, и которые не могут анализи¬роваться в терминах и отношениях. Эти две позиции, по моему мне¬нию, несовместимы, так как вторая, как я понимаю, категорически противоречит первой».
При рассмотрении внешних отношений моя точка зрения, кото¬рую я только что сформулировал, порицается теми, кто расходится со мной. Но в отношении к объединениям вопрос более трудный. Это предмет, с которым язык, благодаря самой своей природе, специфиче¬ски не приспособлен иметь дело. Я должен попросить читателя, таким образом, быть снисходительным, если то, что я скажу, будет неточно выражать то, что я имею в виду, и попытаться понять, чтб я подразу¬меваю вопреки неизбежным лингвистическим препятствиям для ясно-го выражения.
Начну с того, что я не считаю, что существуют комплексы или объединения ь том же самом смысле, как существуют простые [объекты]. Я верил в это, когда писал «Принципы математики», но, вследствие доктрины типов, я с тех пор отказался от такого взгляда. Выражаясь нестрого, я всегда рассматривал простое и сложное как различные типы. То есть утверждения «Существуют простые [объек¬ты]» и «Существуют комплексы» используют слово «существуют» в различных смыслах. Но если я использую слова «существуют» в смысле, который они имеют в утверждении «существуют простые», тогда форма слов «не существуют комплексы» ни истинна, ни ложна, но лишена смысла. Это показывает, как трудно выразить в обычном языке то, что я хочу сказать о комплексах. На языке математической логики выразить это значительно легче, но гораздо труднее внушить людям, чтб я имею в виду, когда говорю это.
Когда я говорю о «простом», я обязан объяснить, что речь идет о чем-то невоспринимаемом, как таковом, но известном только в ре¬зультате вывода как предел анализа. Весьма возможно, что посредст¬вом большего логического искусства необходимость в таком допуще¬нии исчезнет. Логический язык не приведет к ошибке, если его про¬стые символы (т. е. те, которые не имеют частей, являющихся симво¬лами или любыми значимыми структурами) все будут обозначать объекты некоторого одного типа, даже если эти объекты не являются простыми. Единственный недостаток такого языка состоит в том, что он не в состоянии иметь дело с чем-то более простым, чем объекты, которые представлены простыми символами. Но я признаю и мне ка¬жется очевидным (как это казалось и Лейбницу), что то, что является сложным должно быть построено из простых [элементов], хотя число таких конституентов может быть неограниченным. Также очевидно, что логическое использование старого понятия субстанции (т. е. ис¬пользование понятия, которое не предполагает временной длительно¬сти) может быть осуществлено только, если это вообще возможно, по отношению к простым [элементам]. Объекты другого типа не имеют того вида бытия, который ассоциируется с субстанцией. С символиче¬ской точки зрения, сущность субстанции состоит в том, что она может быть только именована в старомодном языке, она никогда не встреча¬ется в предложении, кроме как в качестве субъекта или как один из терминов отношения. Если то, что мы рассматриваем как простое, есть в действительности сложное, тогда мы можем попасть в затруд¬нение, именуя его, когда все, что мы обязаны делать, так это утвер¬ждать его. Например, если Платон любит Сократа, то не существует особого объекта «Платоновская любовь к Сократу», а только факт, что Платон любит Сократа. И даже говоря об этом, как о «факте», мы уже делаем его более субстанциальным и единым, чем мы имеем пра¬во делать это.

Атрибуты и отношения, хотя и могут оказаться неподходящими для анализа, отличаются от субстанций тем, что предполагают струк¬туру и что не может быть никакого символа, который символизирует их в изоляции. Все суждения, в которых атрибут или отношение ка¬жутся субъектом, являются только тогда значимыми, когда они могут быть представлены в форме, в которой атрибут приписывается, а от¬ношение соотносится. Иначе значимыми окажутся суждения, в кото¬рых атрибуты и отношения займут места, подходящие субстанции, что будет противоречить доктрине типов и приведет к возникновению противоречий. Так, правильным символом для «желтого» (предпола¬гая ради иллюстрации, что это атрибут) будет не отдельное слово «желтое», но пропозициональная функция «х есть желтое», где струк¬тура символа показывает то место, которое слово «желтое» должно занять, чтобы стать значимым. Подобно этому, отношение «предшест¬вует» 'не должно быть представлено одним этим словом, но символом <х предшествует г/», показывающим способ, посредством которого символ может оказаться значимым. (Здесь предполагается, что значе¬ния не приписываются х и у, когда мы говорим об атрибутах или от¬ношениях самих по себе.)
Символ для простейшего возможного рода факта будет иметь форму «л: есть желтое» или «л: предшествует г/», только «х» и «г/» не будут больше неопределенными переменными, но — именами.
Дополнительно к факту, что мы не воспринимаем простое как таковое, существует еще одно препятствие для создания правильного логического языка, такого, который я пытался описать. Эта трудность заключается в неопределенности. Все наши слова более или менее за¬ражены неопределенностью, под которой я подразумеваю то, что не всегда ясно, применимы они или нет к данному объекту. Такова уж природа слов быть более или менее общими, а не применимыми только к отдельным частностям, но это не делает их неопределенны¬ми, если частности, к которым они применимы, составляют опреде¬ленное множество. Правда, это никогда не имеет места на практике. Данный дефект, однако, легко вообразить устраненным, хотя может быть трудно устранить его фактически.

Цель предшествующей дискуссии об идеальном логическом язы¬ке (который будет, конечно, совсем бесполезным для повседневной жизни) двоякая: во-первых, предотвратить выводы от природы языка к природе мира, которые являются ошибочными, потому что они за¬висят от логических дефектов языка. Во-вторых, предположить путем исследования того, что логика требует от языка, который должен из¬бегать противоречий, какого вида структуры мы можем разумно допустить в мире.

Если я прав, то в логике не существует ничего такого, что способно помочь нам выбрать между монизмом и плюрализмом, или между взглядом, что есть исходные реляционные факты, и взгля¬дом, что их нет. Мое собственное решение в пользу плюрализма и от¬ношений покоится на эмпирических основаниях после того, как я убедился, что аргументы a priori, напротив, недействительны. Но я не думаю, что эти аргументы могут быть адекватно опровергнуты без тщательной разработки логических типов, о которых кратко говори¬лось выше.
Это, однако, заставляет обратиться к вопросу о методе, который я считаю очень важным. Что мы рассматриваем в качестве данных в философии? Что мы будем считать имеющим наибольшее сходство с истиной, а что соответственно будет отвергаться, если оно противоре¬чит другим свидетельствам? Мне кажется, что в целом наука в значи¬тельно ббльшей мере может быть истинной, чем любая до сих пор разработанная философия (я не исключаю, конечно, и свою собствен-ную). В науке существует много вещей, с которыми люди согласны, в философии же этого нет. Таким образом, хотя каждое суждение в науке может быть ложным, и практически достоверно, что там имеют¬ся такие ложные суждения, однако мы поступим разумно, если будем строить нашу философию на науке, потому что риск ошибиться в философии несомненно больше, чем в науке.
Если мы могли бы надеяться на достоверность в философии, де¬ло обстояло бы иначе, но насколько я могу видеть, такая надежда бу¬дет химерической.
Конечно, те философы, чьи теории prima facie 13 противоречат науке, всегда будут способны интерпретировать науку так, что она бу¬дет оставаться истинной лишь на своем собственном уровне, с не¬большой степенью истинности, которой обязан довольствоваться скромный ученый. Те, кто придерживается подобной позиции, обяза¬ны, мне кажется, детально показать, как эта интерпретация может быть эффективной. Я, однако, считаю, что во многих случаях это бу¬дет совершенно невозможно. Я не думаю, например, что те, кто не ве¬рит в реальность отношений (в таком смысле, как это объяснено вы- Ше), способны интерпретировать эти многочисленные части науки, которые используют асимметричные отношения. Даже если я не ус¬матриваю способа, с помощью которого можно было бы ответить на возражения против отношений, выдвинутые, например, Брэдли, я все же буду считать более правдоподобным, что некоторый ответ возмо¬жен, ибо я буду думать, что ошибка в очень тонкой и абстрактной ар¬гументации более вероятна, чем столь фундаментальное заблуждение
в науке. Допуская, что все, во что мы верим сами, сомнительно, тем не менее, кажется, что вера в философию более сомнительна, чем. вера в детали науки, хотя возможно не более сомнительна, чем вера в наи¬более широкие ее обобщения.
Вопрос об интерпретации важен почти для каждой философии, и я вообще не склонен отрицать, что многие научные результаты тре¬буют интерпретации, прежде чем они могут подойти когерентной фи¬лософии. Принцип «конструкции против выводов» сам являгтся принципом интерпретации. Но я считаю, что любой правильный вид интерпретации обязан оставлять детали неизменными, хотя он и мо¬жет придать новые значения фундаментальным идеям. На практике это означает, что структура должна быть сохранена. И проверкой этого служит то, что все предложения науки будут сохраняться, хотя их терминам могут быть даны новые значения. Подходящим приме¬ром на нефилософском уровне служит отношение физической теории света к нашему восприятию цветов. Оно обусловливает физические явления, соответствующие разным видимым цветам, и следовательно, оставляет структуру физического спектра той же самой, какой мы ее видим, когда смотрим на радугу. Если бы структура не сохранялась, мы не могли бы правильно говорить об интерпретации. Структура есть именно то, что разрушается монистической логикой.
Я, конечно, не хочу сказать, будто в любой области науки струк¬тура, обнаруживаемая в данное время наблюдением, есть в точности именно та структура, которая действительно существует. Напротив, весьма вероятно, что действительная структура имеет более тонкое строение, чем наблюдаемая структура. Это применимо как к психоло¬гическому, так и к физическому материалу, и основывается на том факте, что там, где мы воспринимаем различие (например, между дву¬мя оттенками цвета), существует различие, но если мы различие не воспринимаем, то отсюда еще не следует, что там нет различия. Мы имеем, следовательно, право во всякой интерпретации требовать сох¬ранения воспринимаемых различий и оставлять место для невоспри- нятых до сих пор различий, хотя мы не можем сказать заранее, что таковые будут, за исключением тех случаев, которые могут быть свя¬заны с наблюдаемыми различиями с помощью вывода.


В науке структура — главная задача исследования. Большая часть значения теории относительности вытекает из того факта, что она заме¬нила единым четырехмерным многообразием (пространства-времени) два многообразия: трехмерное пространство и одномерное время. Это изме¬нило структуру и имело далеко идущие следствия, а вот любое измене¬ние, которое не предполагает изменение структуры, не вносит много раз¬личий. Математическое определение и исследование структуры (под име¬нем «отношения-числа») составляют часть IV «Principia Mathematica».
Задача философии, как я считаю, в сущности, заключается в ло¬гическом анализе, сопровождаемом логическим синтезом. Философия больше, чем специальные науки, касается отношений между различ¬ными науками и возможного конфликта между ними. В частности, она не может согласиться с конфликтом между физикой и психологи¬ей или между психологией и логикой. Философия должна быть все¬сторонней и смелой, чтобы предлагать гипотезы о Вселенной, которые наука все еще не в состоянии ни подтвердить, ни опровергнуть. Но они должны быть представлены именно как гипотезы, а не, что часто делается, как бесспорные истины, подобно догмам религии. Кроме то¬го, хотя широкие построения и составляют часть задачи философии, я не считаю, что это наиболее важная ее часть. Важнейшая ее часть, по моему мнению, заключается в критике и разъяснении понятий, кото¬рые склонны рассматривать как фундаментальные и некритически принимать. В качестве примеров я могу упомянуть такие: мысль, мате¬рия, сознание, познание, восприятие, причинность, воля, время. Я пола¬гаю, что все эти понятия неточны и приближенны, существенно зара¬жены неопределенностью и потому неспособны составить часть любой точной науки. Из первоначального многообразия событий, могут быть построены такие логические структуры, которые будут иметь свойст¬ва, достаточно похожие на свойства вышеуказанных общих понятий, чтобы объяснить их преобладание, но достаточно непохожие, чтобы допускать множество ошибок, если принять их как фундаментальные.
Я предлагаю следующее в качестве наброска возможной структу¬ры мира. Это не более, чем набросок, и он не предлагает больше, чем возможно.
Мир состоит из некоторого числа, возможно конечного, возможно бесконечного, сущностей, которые имеют различные отношения друг к другу и, быть может, из различных качеств. Каждая из этих сущно¬стей может быть названа «событием». С точки зрения устаревшей фи¬зики, событие происходит в короткое конечное время и занимает не¬большую конечную часть пространства, но поскольку мы не собира¬емся иметь дело с прежним пространством и временем, это утвержде¬ние не может пониматься буквально. Каждое событие имеет отноше¬ние к определенному числу других, которые могут быть названы «сжа¬тыми». С точки зрения физики, вся совокупность сжатых событий за¬нимает небольшую область пространства-времени. Одним из при¬меров множества сжатых событий может служить то, что будет на¬зываться содержанием сознания некоторого человека в определенное время, т. е. все его ощущения, образы, воспоминания, мысли и т. п., ко¬торые могут существовать в одно время. Его визуальное поле в из¬вестном смысле имеет пространственную протяженность, которая не должна смешиваться с протяженностью физического пространства-вре¬мени. Каждая часть его визуального поля сжата каждой другой частью и всем остальным «содержанием его сознания» в данное время, а сово¬купность сжатых событий занимает минимальную область в простран¬стве-времени. Такие совокупности существуют не только там, где име¬ется мозг, но и всюду. В любой точке в «пустом пространстве», если использовать камеру, можно сфотографировать множество звезд. Мы считаем, что свет распространяется через области, промежуточные между его источником и нашими глазами, и, следовательно, в этих областях что-то случается. Если свет от многочисленных различных источников достигает некоторой минимальной области пространства- времени, тогда, по крайней мере, существует одно событие, соответст¬вующее каждому из этих источников в этой минимальной области, и все эти события являются сжатыми.

Мы будем определять множество сжатых событий как «мини¬мальную область». Мы обнаружим, что минимальные области обра¬зуют четырехмерное многообразие и посредством небольших логиче¬ских манипуляций можем построить из них многообразие простран¬ства-времени, которого требует физика. Мы найдем также, что из множества различных минимальных областей мы зачастую можем выбрать множество событий — одно из каждого — которые весьма сходны, когда берутся из соседних областей и изменяются от одной области к другой согласно открытым законам. Существуют законы распространения света, звука и т. д. Мы обнаруживаем также, что не¬которые области пространства-времени имеют совсем особые свойст¬ва. Говорят, что эти области заняты «материей». Такие области могут быт объединены посредством законов физики в траектории или пути, значительно более протяженные в одном измерении пространства- времени, чем в других трех. Такой путь образует «историю» части материи. С точки зрения самой части материи, измерение, в котором она является наиболее протяженной, можно будет назвать «време¬нем», но это Только частное время, потому что оно точно не соответ¬ствует измерению, в котором другая часть материи является наиболее протяженной. Пространство — время является весьма специфичным не только в границах части материи, но также в ее окружении, стано¬вясь, однако, менее специфичным, когда пространственно-временные размеры возрастают значительно больше. Закон этой специфичности есть закон гравитации.
Все виды материи в некоторой мере, а отдельные виды (нервная ткань) прежде всего, оказываются способными формировать «при¬вычки», т. е. изменять свою структуру в данном окружении таким об¬разом, что когда они впоследствии оказываются в сходном окруже¬нии, они реагируют новым способом, но если сходное окружение встречается часто, то реакция в конечном счете становится более еди¬нообразной, хотя сначала различие в реакциях встречается. (Когда я говорю о реакции части материи на ее окружение, я имею в виду как образование множества сжатых событий, из которых оно состоит, так и природу траектории в пространстве-времени, которая представляет то, что обычно называют ее движением. Они называются «реакцией на окружение», поскольку имеются законы, устанавливающие корре¬ляцию их с характеристиками окружения). Из привычек могут быть сконструированы особенности, которые мы называем «сознанием». Сознание есть траектория множества сжатых событий в области про¬странства-времени, где существует материя, особенности которой обу-словлены формированием привычных черт. Чем больше лабильность, тем более сложной и организованной становится сознание. Таким об¬разом, сознание и мозг реально неразделимы, но когда мы говорим о сознании, мы думаем в основном о множестве сжатых событий в рас¬сматриваемой области и их различных отношениях к другим событи¬ям, образующим части других периодов истории пространственно- временного пути, которые мы рассматриваем, в то время как, говоря о мозге, мы рассматриваем множество сжатых событий как целое и рас-суждаем о его внешних отношениях к другим множествам сжатых со¬бытий, также взятых как целое. Словом, мы рассматриваем форму пути, а не сами события, из которых складывается его профиль.

Приведенное выше резюме, конечно, есть гипотеза, которая нуж¬дается в расширении и уточнении различными способами, чтобы пол¬ностью соответствовать научным фактам. Она не выдвигается как за¬конченная теория, а просто как предположение такого рода, которое может быть верным. Конечно, легко представить другие гипотезы, ко¬торые могут оказаться истинными, например, гипотезу, что не суще¬ствует ничего вне ряда множеств событий, образующих мою историю. Я не верю, что существует какой-либо метод, чтобы придти к одной единственно возможной гипотезе, и, следовательно, достоверность ме¬тафизики кажется мне недостижимой. В этом отношении я должен Допустить, что многие другие философы имеют то преимущество, что, вопреки различиям inter se и, каждый из них приходит к признанию достоверности своей собственной исключительной истины.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: