ПЕЙН

Время: 25-09-2012, 18:41 Просмотров: 958 Автор: antonin
    
ПЕЙН
Томас Пейн (1737—1809) — американский политический дея­тель и мыслитель. Родился в Англии в семье ремесленника, сменил ряд трудовых профессий. По совету Франклина и с его материальной помощью в 1774 г. переехал в Америку. С нача­лом войны за независимость Пейн включился в активную политическую деятельность. В январе 1776 г. он опубликован (анонимно) памфлет «Здравый смысл», который, по выраже­нию Франклина, «значительно продвинул революцию». В нем Пейн, как и в дальнейших памфлетах («Американские кризи­сы»), пропагандировал республиканизм, отмену монархии, при­зывал бороться против Англии. Во время войны Пейн служил в армии, стал видным государственным деятелем — секрета­рем комитета конгресса по иностранным делам. Когда нача­лась французская революция, Пейн прибыл в Париж. Здесь в 1792 г. он написал в защиту революции труд «Права человека», бросив в нем вызов европейским монархиям. В Англии за этот труд Пейн был поставлен вне закона. В том же году он полу­чил французское гражданство и был избран депутатом Конвен­та. В конце 1793 г. за его связь с жирондистами Пейн был арестован якобинцами. В заключении он закончил свою знаме­нитую антирелигиозную книгу «Век разума» (две его части были опубликованы в 1794—1795 гг.). После своего освобожде­ния в 1794 г. из тюрьмы Пейн до 1802 г. прожил во Франции, где опубликовал ряд трудов. Вернувшись в США, Пейн про­должил публицистическую деятельность, но подвергся гоне­ниям за критику Библии, а также за критику господствовав­ших бружуазно-плантаторских кругов.
Публикуемые ниже отрывки даются по изданию: Т. П е й н. Избранные сочинения. М., 1959.

ЗДРАВЫ» СМЫСЛ
Некоторые авторы на­столько смешали [понятия] «общество» и «правительство», что между ними не осталось никакого или почти никакого различия; между тем это ве­щи не только разные, но и разного происхождения. Об­щество создается нашими по­требностями, а правительст­во — вашими пороками; пер­вое способствует нашему сча­стью положительно, объединяя наши благие порывы, второе же — отрицательно, обуздывая наши пороки; одпо поощряет сближение, другое порождает рознь. Первое — пто защит­ник, второе —- каратель.
Общество в любом своем состоянии есть благо, правитель­ство же и самое лучшее есть лишь необходимое зло, а в худ­шем случае — зло нестерпимое; ибо, когда мы страдаем или сносим от правительства те же невзгоды, какие можно было бы ожидать в стране без правительства, несчастья наши усу­губляются сознанием того, что причины наших страданий созданы нами. Правительство, подобно одеждам, означает утра­ченное целомудрие: царские дворцы воздвигнуты на развали­нах райских беседок. Ведь если бы велепня совести были ясны, определенны и беспрекословно исполнялись, то человек не нуждался бы ни в каком ином законодателе; но раз это не так, человек вынужден отказаться от части своей собственности, чтобы обеспечить средства защиты остального, н сделать ото он вынужден из того же благоразумия, которое во всех других случаях подсказывает ему выбирать из двух зол наи­меньшее. И так как безопасность является подлинным назна­чением И целыо правительственной власти, то отсюда неопро­вержимо следует, что, какой бы нн была его форма, предпочти­тельнее всех та, которая всего вернее обеспечит нам эту безо­пасность, с наименьшими затратами и с наибольшей пользой (стр. 21-22).
Поскольку все люди от природы равны но происхождению, равенство это могло быть нарушено лишь впоследствии, разли­чия между богатыми и бедными вполне можно понять и не прибегая к таким неприятным и неблагозвучным словам, как угнетение и алчность. Угнетение часто является следст­вие м, но редко или почти никогда — средством достиже­ния богатства. И хотя скупость предохраняет человека от нужды, она обычно делает его слишком робким, чтобы стать богатым.
Но существует другое, и более значительное, различие, для которого нельзя подыскать ни естественной, ни религиоз­ной причины: это разделение людей на монархов и подданных. Мужской и женский род — это природное различие, добрый и злой — это различия, идущие с небес, но как появился на земле человеческий род, столь превознесенный над всеми остальными и выделяемый подобно некоему новому виду [животных], — этим стоит заняться и выяснить, способствуют ли эти люди счастью или бедствиям человечества (стр. 26).
Слова Писания ясны и понятны. Они не допускают ника­ких двусмысленных толкований. Воистину всемогущий выра­зил здесь свой протест против монархического правления, или же Писание лживо. И есть полное основание полагать, что ко­ролевская власть не менее духовенства повинна в утаивании Писания от народа в католических странах, ибо всякая монар­хия есть не что иное, как политическое папство.
Зло монархии мы дополнили злом престолонаследия, и если первое есть ущерб и унижение для нас самих, то второе, будучи возведенным в закон, есть оскорбление и обман потом­ства. Ибо все люди по происхождению равны и ни у кого не может быть прирожденного права давать своей семье преиму­щество перед всеми другими, и хотя сам человек мог заслу­жить известную долю почестей от своих современников, однако его потомки могут быть вовсе недостойны наследовать их. Од­ним из самых сильных естественных доказательств нелепости прав престолонаследия является то, что их не одобряет при­рода, иначе она так часто не обращала бы их в насмешку, преподнося человечеству осла вместо льва (стр. 29—30).
Чем ближе форма правления к республике, тем меньше дола у короля. Довольно трудно найти подходящее имя для английской формы правления. [...] Ведь это республиканскую, но не монархическую часть Конституции Англии прославляют англичане, а именно свободу выбора палаты общин из своей среды. И нетрудно увидеть, что с падением республиканских добродетелей наступает рабство. Потому-то и несостоятельна Конституция Англии, что монархия отравила республику, а корона поглотила палату общин.
В Англии король только и делает, что воюет и раздает должности; иначе говоря, разоряет нацию и сеет в ней ссоры. Хорошенькое занятие для человека, получающего в год восемь­сот тысяч фунтов стерлингов и вдобавок боготворимого! Один честный человек дороже для общества и для господа, чем все коронованные негодяи, когда-либо жившие на земле (стр. 33).
Я навсегда отверг жестокого и мрачного фараона Англии и презираю негодяя, который, притязая на звание отца сво­его народа, может безучастно слушать, как этот народ ре­жут, и спокойно спать, имея на совести его кровь (стр. 42).
Но где же, говорят некоторые, король Америки? Я скажу тебе, друг, он царствует над нами, но не сеет гибель среди людей, подобно коронованному зверю Великобритании. Впро­чем, чтобы нам не иметь недостатка даже в земных почестях, пусть будет торжественно назначен день для провозглашения хартии; пусть она будет вынесена и установлена на божествен­ном законе, на слове божьем; пусть на нее возложат корону, по которой мир мог бы узнать, насколько мы одобряем монар­хию, — королем в Америке является закон. Ибо как в абсолю­тистских государствах король является законом, так и в сво­бодных странах закон должен быть королем и не должно быть никакого другого. Но чтобы впоследствии не возникло каких- либо злоупотреблений, пусть в заключение церемонии корона будет разбпта вдребезги и рассеяна среди народа, которому она принадлежит по праву.
Нам принадлежит неотъемлемое право иметь собственное правительство, и всякий, кто всерьез поразмыслит над непроч­ностью человеческих дел, придет к убеждению, что куда ра­зумнее и безопаснее хладнокровно и обдуманно выработать собственную конституцию, пока это в нашей власти, нежели доверить столь значительное дело времени п случаю (стр. 46).
ВЕК РАЗУМА
[...] Уже в течение нескольких лет я намеревался опубли­ковать мои мысли о религии. Я хорошо сознаю трудности, связанные с предметом, и из этих соображений отложил его осуществление до более позднего периода моей жизни. Я пред­полагал, что этот труд Судет моим последним приношением согражданам всех наций, причем в такое время, когда чистота мотивов, побудивших меня к этому, пе возбудит сомнения даже у тех, кто, может быть, не одобрит самый труд. События, которые произошли сейчас во Франции и привели к уничто­жению всего национального института духовенства и всего от­носящегося к принудительным системам религии и атрибутам веры, не только поторопили меня в моем замысле, но и сде­лали работу такого рода необходимой для того, чтобы при об­щем крушении предрассудков, ложных систем правительства и ложной теологии мы не потеряли из виду нравственности, человечности и той теологии, которая истинна.
Несколько моих коллег и сограждан во Франции подали мне прпмер, изложив избранное ими индивидуальное испове­дание веры, и я сделаю то же самое; я сделаю это с той иск­ренностью и откровенностью, с какою разум человека может сообщаться только с самим собою.
Я верю в единого бога и надеюсь на счастье за пределами земной жизни.
Я верю в равенство людей и полагаю, что религиозные обязанности состоят в справедливости поступков, милосердии и стремлении сделать наших собратьев счастливыми. [...]
Я не верю в религии, исповедуемые церковью еврейской, римской, греческой, турецкой, протестантской или какой-либо другой известной мне церковью. Мой собственный ум — моя церковь.
Все национальные церковные учреждения, будь то еврей­ские, христианские или турецкие, представляются мне не чем иным, как человеческим изобретением, предназначенным, для того, чтобы запугивать и порабощать человечество, монополи­зировать власть и доходы.
Заявляя это, я не думаю осуждать тех, кто верует иначе. Они имеют такое же право на свою веру, как я на свою. Однако для счастья человека необходимо, чтобы он был мыс­ленно честен перед собою. Безверие не состоит в веровании или неверовании, оно состоит в том, что человек притворяется верующим в то, во что он на самом деле не верит.
Невозможно учесть то нравственное зло, если можно так выразиться, которое мысленная ложь произвела в обществе. Когда человек настолько развратил и проституировал чистоту своего ума, что заявляет о своей вере в такие вещи, в какие он на деле но верит, он готов уже совершить любое другое преступление. Он берется за ремесло священника ради на­живы и, для того чтобы быть годным к этому ремеслу, начи­нает с вероломства. Можно ли представить себе что-либо бо­лее разрушительное для нравственности?
Вскоре после того, как я опубликовал в Америке памфлет «Здравый смысл», я понял чрезвычайную вероятность того, что за революцией в системе правительства последует револю­ция в системе религии. Преступная связь церкви и государ­ства, где бы она ни имела место, у евреев, христиан или турок, так эффективно запретила, под угрозой различных кар и взысканий, всякую дискуссию по установленным веровани­ям и основным принципам религии, что до тех пор, пока не будет изменена система правления, эти вопросы не смогут быть честно и открыто поставлены перед миром. Но когда это будет сделано, последует революция в системе религии. Человече­ские вымыслы и поповский обман будут уничтожены, и чело­век вернется к чистой, незапятнанной, девственной вере в единого бога и ни во что более (стр. 246—248).
Единственная идея, которую человек может связать с именем бога, есть идея первопричин ы, причины всех ве­щей. И как ни недостижимо и трудно для человека понять, что такое первопричина, он верит в нее, ибо не верить в нее вдесятеро труднее. Неописуемо трудно понять, что простран­ство не имеет конца, по еще труднее понять его конечность. Выше сил человека постичь вечную протяженность времени, но еще невозможнее представить время, когда не будет вре­мени.
Рассуждая так, мы увидим, что все, что мы видим, несет в себе внутреннее доказательство того, что оно не создало себя самое. Каждый человек наглядно доказывает себе, что он не создал самого себя, и это же относится к его отцу, деду и к любому члену ого рода. Точно так же никакое дерево, ра­стение или животное не создало себя, и убеждение, возника­ющее отсюда, необходимо ведет нас к вере в вечно существу­ющую первопричину, по природе своей совершенно отличную от всего известного нам материального существования, в силу которой существуют все вещи. И эту первопричину человек называет богом.
Человек может открыть бога лишь с помощью своего ра­зума. Отнимите разум, и человек окажется неспособным по­нять что-либо; тогда все равно будет, кому читать Библию, лошади или человеку. Как же можно отвергать разум?
Почти единственные части в книге, именуемой Библией, в которых сообщаются нам [хотя бы] какие-то представления о боге, — это некоторые главы в книге Иова и 19-й псалом. Дру­гих я не могу припомнить. Эти части — подлинно деисти­ческие сочинения, ибо они рассматривают божество в его творениях. Они принимают книгу творения как единст­венное слово божие, не ссылаются ни на какую другую книгу, и все их выводы извлечены из этого фолианта (стр. 265—266).
Что же касается христианской системы веры, то она пред­ставляется мне разновидностью атеизма — каким-то религиоз­ным отрицанием бога. Она исповедует веру скорее в человека, чем в бога. Она представляет собой смесь, состоящую главным образом из человекобожия (manism) с небольшой добавкой деизма, и столь же близка к атеизму, как сумерки к темноте. Между человеком и его создателем она помещает нечто не­проницаемое, именуемое искупителем. Посредством этого она производит религиозное или иррелигиозноо затмение света, подобно тому как луна, помещая свое непроницаемое естество между солнцем и землей, производит солнечное затмение. Вся орбита разума оказалась вследствие этого затемненной.
В результате такого затмения все оказалось переверну­тым вверх дном и предстало в превратном виде. Среди пере­воротов, которые религия столь волшебным образом произ­вела, был и переворот в теологии.
То, что ныне называется натуральной философией и ох­ватывает весь круг наук, в котором астрономия занимает глав­ное место, есть изучение деяний бога, силы и мудрости божьей в его творениях и является истинной теологией.
Что же касается теологии, изучаемой ныне вместо нее, то она — изучение человеческих мнений и фантазий отно­сительно бога. Она изучает но самого бога в его трудах, а труды и писания людей [о боге]. И отнюдь не наименьшим из того ущерба, какой принесла миру христианская система, было то, что она предала первоначальную и прекрасную си­стему теологии, как прекрасную невинность, муке и позору с том, чтобы очистить место кошмару суеверий. [...]
Христианская система лжет, называя науки человече­ским изобретением; человек лишь применяет их. Каж­дая наука имеет в своей основе систему принципов, столь же прочных и неизменных, как л те, которыми регулируется н управляется Вселенная. Человек не может создать эти прин­ципы; оп может только открыть их.
Например, каждый, кто смотрит в календарь, впдит, когда произойдет затмение, и знает также, что оно неизбежно про­исходит согласно указаниям календаря. Это показывает, что человек знаком с законами движения небесных тел. Но если какая-нибудь церковь на свете станет утверждать, что законы эти — человеческое изобретение, это было бы хуже, чем не­вежество. [...]
Можно сказать, что человек способен сделать или начер­тить треугольник, и потому треугольник — человеческое изо­бретение.
Но треугольник, будучи нарисован, есть не что иное, как изображение принципа, очертание, которое делает этот прин­цип доступным глазу, а через него и уму. Иначе он непости­жим. Треугольник создает принцип не более, чем свечка, вне­сенная в темную комнату, создает стулья и столы, которые до того были невидимы. Все свойства треугольника существуют независимо от чертежа и существовали до того, как был вы­черчен или мысленно представлен человеком какой-либо тре­угольник. Человек участвует в образовании этих свойств или принципов не более, чем в создании законов движения небес­ных тел, и посему одно должно иметь столь же божественное происхождение, как и другое (стр. 268—270).
Только созерцая звездные небеса, эту книгу и школу науки, человек открывает пользу в том, что они видны для него, и преимущества, вытекающие из неограниченности его зрения. Но, рассматривая предмет в этом свете, он видит до­полнительное доказательство того, что ничто не было со­здано напрасно. Ведь напрасна была бы эта сила зрения, если бы она ничему не учила человека (стр. 272).

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: