Дидро

Время: 25-09-2012, 18:38 Просмотров: 3564 Автор: antonin
    
дидро
Дени Дидро (1713—
1784) — великий французский философ-материалист и ате­ист, писатель, теоретик искус­ства. Родился в семье за­житочного ремесленника. По окончании коллежа в Пари­же примкнул к просветитель­скому движению во Франции и в дальнейшем стал одним из его руководителей. Сначала выступал с позиций деизма, но уже в сочинении «Письма о слепых в назидание зря­чим» (1749) встал на позиции материализма и атеизма. За распространение «опасных мыслей» был арестован и не­которое время провел в за­ключении. По освобождении возглавил издание знаменитой «Энциклопедии наук, искусств и ремесел», вокруг которой объединились математик и фило­соф Даламбер (1717—1783), который несколько лет был сорат­ником Дидро по редактированию энциклопедии, Вольтер, Мон­тескьё, Кондильяк, Гольбах, Руссо и другие просветители.
Несмотря на всевозможные преследования и препятствия, чинимые французским правительством, Дидро довел это изда­ние до конца (1751—1780). 11 1773 г. по приглашению Екате­рины II посетил Россию. Наиболее значительными философ­скими произведениями Дидро, кроме упомянутого выше, явля­ются: «Мысли об объяснении природы» (1754), «Разговор
Даламбера и Дидро» (1769), «Сон Даламбера» (1769), «Философ­ские основания материи и движения» (1770), «Систематическое опровержение книги Гельвеция «О человеке»» (1773—1774), а также художественное произведение «Племянник Рамо» (1762—1779), содержащее глубокие философские идеи. В на­стоящем томе публикуются отрывки из «Разговора Даламбера и Дидро», «Сна Даламбера» и «Философских оснований материи и движения». Они подобраны В. Н. Кузнецовым по «Избран­ным философским произведениям» Дидро (М., 1941).
РАЗГОВОР ДАЛАМБЕРА II ДИДРО
Даламбер. Я признаю, что трудно допустить сущест­во, которое находится где-то и пе соответствует ни од­ной точке пространства; существо непротяженное, ко­торое, однако, занимает пространство и в полном своем
составе пребывает в каждой части этого пространства; которое по существу отличается от материи и вместе с тем с ней связано; которое за ней следует и приводит ее в движение, само, однако, оставаясь неподвижным; которое на нее воздействует и подвержено всем ее сменам; существо, о котором я не имею ни малейшего представления и обладающее столь противоречивой природой. Но тех, кто отрицает его, ждут новые за­труднения: ведь если вы на его место ставите чувстви­тельность как общее и существенное свойство материи, то из этого следует, что и камень чувствует.
Дидро. А почему нет?
Даламбер. Этому трудно поверить.
Дидро. Тому, кто его режет, точит, дробит и не слы­шит его крика.
Даламбер. Мне было бы очень интересно, если бы вы мне сказали, в чем, по-вашему, заключается разница между человеком и статуей, между мрамором и те­лом.
Дидро. Разница небольшая. Мрамор делается из те­ла, тело — из мрамора.
Даламбер. Но это не то же самое.
Дидро. Точно так же, как то, что вы называете жи­вой силой, не есть мертвая сила.
Даламбер. Я вас не понимаю.
Дидро. Я объяснюсь. Перемещение тела из одного места в другое не есть движение, а только результат. Движение имеется одинаково и в движущемся теле и в теле неподвижном.
Даламбер. Это совсем новый взгляд на вещи.
Дидро. От этого он не оказывается ложным. Устра­ните препятствия, которые мешают пространственному перемещению неподвижного тела, и оно передвинется. Внезапно разредив воздух, создайте безвоздушное про­странство вокруг ствола этого громадного дуба, и содер­жащаяся в нем вода, внезапно расширившись, разор­вет его па сотни тысяч частей. То же самое можно сказать о вашем теле.
Даламбер. Пусть так, но какая связь между дви­жением и чувствительностью? Неужели вы признаете пассивную и активную чувствительность, подобно жи­вой и мертвой силе? Живая сила обнаруживается в пе­редвижении, мертвая сила проявляется в давлении. Так и активная чувствительность характеризуется из­вестными действиями, которые мы замечаем у живот­ного и, пожалуй, у растений, а в пассивной чувстви­тельности мы убеждаемся при переходе к состоянию активной чувствительности.
Дидро. Прекрасно. Теперь вы раскрыли эту связь.
Даламбер. Таким образом, у статуи лишь пассивная чувствительность; человек же, животное, быть может, даже растение одарены активной чувствительностью.
Дидро. Несомненно такова разница между глыбой мрамора и телесной тканью, но вы хорошо понимаете, что дело не сводится к одному этому.
Даламбер. Конечно. Каково бы ни было сходство между внешней формой человека п формой статуи, нет никакой связи в их внутренней организации. Резец самого ловкого скульптора не может создать малейшего кожного покрова. Но при помощи очень простого про­цесса можно создать переход от мертвой силы к живой силе; этот опыт повторяется перед нашими глазами сотни раз ежедневно, между тем как я не очень вижу, каким образом тело из состояния пассивной чувстви­тельности может перейти в состояние чувствительности активной.
Дидро. Вы просто не хотите этого заметить. Это то­же весьма обычное явление.
Даламбер. Скажите, пожалуйста, каково же это столь обычное явление?
Дидро. Я вам его укажу, раз вы хотите, чтобы вам стало стыдно. Это явление происходит всякий раз, когда вы едите.
Даламбер. Всякий раз, как я ем?
Дидро. Разумеется; ведь в то время, как вы едите, что вы делаете? Вы устраняете препятствия, мешаю­щие активной чувствительности пищи. Вы ассимили­руете ее с самим собой; вы из нее создаете тело, вы ее одухотворяете, вы делаете ее чувствительной; и то, что вы производите с пищей, то я сделаю с мрамором, когда мне это вздумается.
Даламбер. Каким же это образом?
Дидро. Каким образом? Я сделаю его съедобным.
Даламбер. Сделать мрамор съедобным — это мне не кажется легким.
Дидро. Это мое дело указать вам, как это происхо­дит. Я беру статуэтку, которую видите, кладу ее в ступ­ку и [разбиваю] сильными ударами. [...] Когда глыба мрамора превращена в незаметный на ощупь порошок, я примешиваю этот порошок к перегною или черно­зему, хорошо смешиваю все это, поливая образовав­шееся месиво, даю ему гнить в продолжение года, двух лет, целого века; время для меня ничего не значит. [...] Я сею горох, бобы, капусту и другие овощи. Овощи питаются землей, а я питаюсь овощами.
Даламбер. Верно это или нет, но мне нравится этот переход от мрамора к перегною, от перегноя к расти­тельному царству, а от растительного царства — к жи­вотному царству, к телу.
Дидро. Итак, я из тела или из души [...] делаю ак­тивно чувствительную материю; и если я не разрешаю выставленной вами проблемы, я во всяком случае близко к ней подхожу; ведь вы признаете, что между куском мрамора и чувствующим существом большая разница, чем между чувствующим существом и сущест­вом мыслящим.
Даламбер. Согласен; при всем том чувствующее су­щество еще не есть существо мыслящее.
[...] Дидро. [...] Тот, кто стал бы излагать в академии этапы развития при формировании человека или жи­вотного, ссылался бы только на материальные силы, а результат в последовательном порядке проявился бы в виде пассивного существа, чувствующего существа, мыслящего существа, в виде существа, разрешающего проблему предварения равноденствий, существа высо­чайшего, поразительного, существа стареющего, при­ходящего в упадок, умирающего, разложившегося и вернувшегося в плодотворную землю.
Даламбер. Следовательно, вы не верите в предсу- ществующие зародыши?
Дидро. Нет.
[...] Даламбер. Но возникновение первых животных необъяснимо без этих предсуществующих семян.
Дидро. Если вас смущает вопрос о том, что перво- иачальиее — яйцо или курица, то, значит, вы предпо­лагаете, что животные с самого начала были таковы, какими они являются сейчас. Какое безумие! Мы не знаем, ни чем они были, ни во что они обратятся.
[...] Позвольте мне перенестись на несколько тыся­челетий вперед?
Даламбер. Пожалуйста. Почему же нет? Время для природы не имеет значения.
Дидро. Итак, позволите ли вы мне загасить наше солнце?
Даламбер. С тем большей охотой, что ведь не оно первое потухнет.
Дидро. Если солнце потухнет, что произойдет? По­гибнут растения, животные, земля станет одинокой и немой. Зажгите вновь это светило, и тотчас же вы восстановите необходимую причину бесконечного чис­ла новых поколений, по отношению к которым я не решусь утверждать, что теперешние наши растения и животные возникнут вновь или нет, когда пройдут века.
Даламбер. Но почему, соединившись, те же самые рассеянные элементы пе могут привести к тому же ре­зультату?
Дидро. Ведь все подчинено законам природы, и тот, кто предполагает новое явление или вызывает его из прошлого, воссоздает новый мир.
Даламбер. Этого глубокий мыслитель не стал бы отрицать, но, возвращаясь к человеку, поскольку ход природы его вызвал, вспомните, что вы остановились на переходе существа чувствующего к существу мысля­щему.
[...] Дидро. Могли ли бы вы мне определить, в чем заключается бытие чувствующего существа в отноше­нии к самому себе?
Даламбер. В том, что оно сознает самого себя, на­чиная с первого момента сознания до настоящего вре­мени.
Дидро. А на что опирается это сознание?
Даламбер. На память о своих действиях.
Дидро. А что было бы без этой памяти?
Даламбер. Без этой памяти человек не обладал бы самим собой, так как, испытывая свое бытие только в непосредственном восприятии, он не имел бы никакой истории своей жизни. Для него жизнь была бы лишь прерывной последовательностью ощущений, ничем не связанных.
Дидро. Превосходно. А что такое память? Каково ее происхождение?
Даламбер. Она связана с известной организацией, возрастающей, слабеющей и иногда полностью поги­бающей.
Дидро. Таким образом, существо чувствующее и об­ладающее этой организацией, пригодной для памя­ти, связывает получаемые впечатления, созидает этой связью историю, составляющую историю его жизни, и доходит до самосознания; тогда оно может отрицать, утверждать, умозаключать, мыслить.
Даламбер. Все это так. Для меня остается лишь одно затруднение.
Дидро. Вы ошибаетесь. Их остается гораздо больше.
Даламбер. Но одно затруднение главное, а имен­но: мне кажется, что одновременно мы можем думать только об одном каком-нибудь предмете, между тем, не говоря уже о бесконечной цепи рассуждений, охва­тывающей тысячи понятий, чтобы образовать простое суждение, мы сказали бы, что нужно иметь по мень­шей мере два элемента: объект, который кажется не­изменно пребывающим перед взором ума, в то время как ум занят свойством, им утверждаемым или отри­цаемым.
Дидро. Я думаю, что это так. Это в иных случа­ях позволяло мне сравнивать нервные волокна наших органов с чувствительными, вибрирующими струнами. Чувствительная, вибрирующая струна приходит в ко­лебание и звучит еще долго спустя после удара. Вот это-то дрожание, этот своеобразный и необходимый резонанс не позволяет объекту исчезать в то время, как ум занят соответствующим свойством. Но у дро­жащих струн еще одна особенность, заключающаяся в том, что струна заставляет дрожать соседние; таким образом, одно представление вызывает другое; эти оба представления —• третье; все три представления — чет­вертое и так далее без того, чтобы можно было опре­делить границу идей, которые возникают и связывают­ся у философа, погруженного в думы или занятого размышлениями в тиши и темноте. Этому инструмен­ту свойственны удивительные скачки, и порой возник­шее представление вызывает созвучное представление, отделенное от первого непостижимым расстоянием. Если мы можем наблюдать это явление у звучащих струн, инертных и друг от друга отделенных, то это явление непременно встретится среди животных и свя­занных точек, среди непрерывных и чувствительных нервных волокон.
Даламбер. Если это и неверно, то во всяком случае очень остроумно. Но пришлось бы предположить, что вы незаметно впадаете в затруднение, которого хотели избежать.
Дидро. Какое же?
Даламбер. Вы против различения двух субстанций?
Дидро. Я этого не скрываю.
Даламбер. Если присмотреться поближе, вы из ра­зума философа создаете существо, отличное от инстру­мента, создаете своеобразного музыканта, прислуши­вающегося к звучащим струнам и высказывающегося по поводу их консонанса или диссонанса.
Дидро. Возможно, что я дал повод к этому возра­жению, которое, быть может, вы бы мне сделали, если бы вы учли разницу между инструментом в лице фи­лософа и между инструментом, представляющим собою фортепиано; инструмент-философ одарен чувствитель­ностью, он одновременно и музыкант и инструмент. Будучи чувствительным, он обладает мгновенным со­знанием вызываемого звука; как животное существо, он обладает памятью. Эта органическая способность, связывая в нем звуки, созидает и сохраняет мелодию. Предположите, что фортепиано обладает способно­стью ощущения и памятью, и скажите, разве бы оно не стало тогда само повторять тех арий, которые вы исполнили бы на его клавишах? Мы — инструменты, одаренные способностью ощущать и памятью. Наши чувства — клавиши, по которым ударяет окружающая нас природа и которые часто сами по себе ударяют; вот, по моему мнению, все, что происходит в фортепи­ано, организованном подобно вам и мне. Пусть дано впечатление, причина которого находится внутри или вне инструмента; возникает ощущение, вызываемое этим впечатлением, ощущение длительное: ведь нель­зя себе представить, чтобы оно вызывалось и исчезало бы во мгновение ока; за ним следует другое впечатле­ние, причина которого также находится внутри или вне такого животного существа; тогда возникает вто­рое ощущение и голоса, обозначающие ощущения при помощи естественных или условных звуков.
Даламбер. Понимаю. Таким образом, если бы это ощущающее, одушевленное фортепиано было наделено способностью питания и воспроизведения, оно бы жи­ло и порождало самостоятельно или с своей самкой маленькие, одаренные жизнью п резонирующие фор­тепиано.
Дидро. Без сомнения. Что же другое, по вашему мнению, представляет зяблик, соловей, музыкант, че­ловек? Какое другое отличие установите вы между чи­жиком и ручным органчиком? Но возьмите яйцо. Вот что ниспровергает все учения теологии и все храмы на земле. Что такое это яйцо? Масса неощущающая, пока в него пе введен зародыш, а когда в него введен заро­дыш, то что это такое? Масса неощущающая, ибо этот зародыш в свою очередь есть лишь инертная и грубая жидкость. Каким образом эта масса переходит к дру­гой организации, к способности ощущать, к жизни? Посредством теплоты. А что производит теплоту? Дви­жение. А каковы будут последовательные результаты движения? Не спешите ответить мне, присядьте, и будем в отдельности наблюдать последовательно этап за этапом. Сначала это будет колеблющаяся точка, потом ниточка, которая растягивается и окрашивает­ся, далее формирующееся тело; появляется клюв, кон­цы крыльев, глаза, лапки; желтое вещество, которое разматывается и производит внутренности, наконец, это животное. Это животное двигается, волнуется, кри­чит. Я слышу его крики через скорлупу, оно покры­вается пухом, оно начинает видеть. От тяжести голова качается; оно непрестанно направляет свой клюв про­тив внутренней стенки своей темницы. Вот она про­ломлена; животное выходит, оно двигается, летает, раздражается, убегает, приближается, жалуется, стра­дает, любит, желает, наслаждается; оно обладает все­ми вашими эмоциями, проделывает все ваши действия. Станете ли вы утверждать вместе с Декартом, что это — простая машина подражания? Но над вами рас­хохочутся малые дети, а философы ответят вам, что если это машина, то вы — такая же машина. Если вы признаете, что между этими животными и вами раз­ница только в организации, то вы обнаружите здравый смысл и рассудительность, вы будете правы; но отсю­да будет вытекать заключение против вас, именно что из материи инертной, организованной известным обра­зом, под воздействием другой инертной материи, затем теплоты и движения, получается способность ощуще­ния, жизни, памяти, сознания, эмоций, мышления. Остается только одно из двух: представить себе в инерт­ной массе яйца какой-то «скрытый элемент», который обнаруживает свое присутствие в определенной стадии развития, или же предположить, что этот незаметный элемент неизвестным образом проникает в яйцо через скорлупу в определенный момент развития. Но что это за элемент? Занимает ли он пространство или нет? Как он проникает туда или ускользает, не двигаясь? Где он находился? Что он там делал в другом месте? Был ли он создан в тот момент, когда он понадобил­ся? Существовал ли он? Ждал ли он своего жилища? Если он был однородным, то он был чем-то материаль­ным. Если он был разнородным, то непонятна ни его пассивность до его развития, ни его энергия в развив­шемся животном. Выслушайте самих себя, и вы себя пожалеете; вы поймете, что, не допуская простого предположения, которое объясняет все, именно что способность ощущения есть всеобщее свойство мате­рии или продукт ее организованности, вы изменяете здравому смыслу и ввергаете себя в пропасть, полную тайн, противоречий и абсурда.
Даламбер. Предположение! Легко сказать. Но что, ес­ли это качество по существу песовмесшмо с материей?
Дидро. А откуда вы знаете, что способность ощу­щения по существу несовместима с материей, раз вы не знаете сущности вещей вообще, ни сущности мате­рии, ни сущности ощущения? Разве вы лучше пони­маете природу движения, его существование в каком- либо теле, его передачу от одного тела к другому?
Даламбер. Не зная природы ни ощущения, ни ма­терии, я вижу, что способность ощущать есть качест­во простое, единое, неделимое и несовместимое с субъ­ектом или субстратом, который делим.
Дидро. Метафизико-теологическая галиматья! Как? Неужели вы не видите, что все качества материи, все ее доступные нашему ощущению формы по существу своему неделимы? Не может быть большей или мень­шей степени непроницаемости. '
[...] Во Вселенной есть только одна субстанция, и в человеке, и в животном. Ручной органчик — из дере­ва, человек — из мяса. Чижик — из мяса, музыкант — из мяса, иначе организованного; но и тот и другой одина­кового происхождения, одинаковой формации, имеют одни и те же функции, одну и ту же цель.
Даламбер. А каким образом устанавливается соот­ветствие звуков между вашими двумя фортепиано?
Дидро. Животное — чувствительный инструмент, аб­солютно похожий на другой, — при одинаковой конст­рукции; если снабдить его теми же струнами, ударять по ним одинаковым образом радостью, страданием, го­лодом, жаждой, болью, восторгом, ужасом, то невозмо­жно предположить, чтобы на полюсе и на экваторе он издавал бы различные звуки. Также во всех мертвых и живых языках вы находите приблизительно одина­ковые междометия; происхождение условных звуков следует объяснять потребностями и сродством по про­исхождению. Инструмент, обладающий способностью ощущения, или животное убедилось на опыте, что за таким-то звуком следуют такие-то последствия вне его, что другие чувствующие инструменты, подобные ему, или другие животные приближаются или удаляют­ся, требуют или предлагают, наносят рану или лас­кают, и все эти следствия сопоставляются в его па­мяти и в памяти других животных с определенными
звуками; заметьте, что в сношениях между людьми нет ничего, кроме звуков и действий. А чтобы оценить всю силу моей системы, заметьте еще, что перед ней стоит та же непреодолимая трудность, которую выдви­нул Беркли против существования тел. Был момент сумасшествия, когда чувствующее фортепиано вообра­зило, что оно есть единственное существующее на све­те фортепиано и что вся гармония Вселенной происхо­дит в нем.
Даламбер. По этому поводу можно сказать многое.
Дидро. Это верно.
Даламбер. Например, если следовать вашей систе­ме, то не совсем ясно, как мы составляем силлогизм и как мы делаем выводы.
Дидро. Дело в том, что мы их вовсе не делаем; они все извлекаются из природы. Мы только изъясняем связанные явления, связь которых или необходима, или случайна; эти явления нам известны из опыта; они необходимы в математике, физике и в других точ­ных науках; они случайны в этике, в политике и в других неточных науках [...].
Даламбер. А что такое аналогия?
Дидро. В самых сложных случаях аналогия есть простое тройное правило, осуществляемое в чувстви­тельном инструменте. Если определенное явление в природе сопровождается другим известным явлением природы, то каково четвертое явление, сопровождаю­щее третье, данное природой или представленное в подражение природе? Если копье обычного воина дли­ною в десять футов, каково будет копье Аякса? Если я могу бросить камень в четыре фунта, то Диомед бу­дет в состоянии свернуть каменную глыбу. Длина шагов богов и прыжки их коней будут находиться в во­ображаемом соотношении роста богов к человеку. Ана­логия — это четвертая струна, согласованная и пропор­циональная трем другим струнам; животное ожидает этот резонанс, и в нем он всегда имеется, по не всегда бывает в природе. Поэту это неважно, для него резо­нанс всегда имеет силу. Иначе обстоит дело с филосо­фом; ему необходимо вслед за появлением резонан­са спросить у природы, а она часто доставляет ему
явление, совершенно отличное от предположенного им, тогда он замечает, что аналогия ввела его в заблуж­дение.
Даламбер. До свидания, мой друг, добрый вечер и покойной ночи (стр.143—152).
СОН ДАЛАМБЕРА
СОБЕСЕДНИКИ: ДАЛАМБЕР,
МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ ЛЕСПИНАС, ДОКТОР БОРДЕ 1
[...] М-ль де Леспинас. Он говорил: «В капле воды Нидгэма все происходит и кончается во мгновение ока. В мире то же явление продолжается немного дольше; но что такое наше вре­мя по сравнению с бесконечностью веков? Это нечто мень­шее, чем взятая мною копчиком иглы капля в сопоставлении с безграничным пространством, меня окружающим. Бесконечное число микроскопических существ в атоме, находящемся в со­стоянии брожения, и такой же бесконечный ряд микроскопи­ческих животных в другом атоме, который называется Зем­лею. Кому известны породы животных, нам предшествовавших? Кому известны породы животных, которые воспоследуют? Все меняется, все проходит, остается только целое. Вселенная не­престанно вновь начинается и кончается; каждое мгновение она зарождается и умирает. Никогда не было другой Вселен­ной и никогда другой не будет.
В этом громадном океане материи нот ни одной молекулы, похожей на другую, нет ни одной молекулы, которая остава­лась бы одинаковой хотя бы одно мгновение: rerum novus
nascitur ordo — вот вечный девиз Вселенной...» (стр. 159—160).
М-лъ де Леспинас. Что вы называете серьезным предметом?
Ворде. Всеобщую чувствительность, возникновение чувст­вующего существа, его единство, происхождение животных, продолжительность их жизни и все вопросы, с этим связанные.
М-ль де Леспинас. Я называю все это безумием, я готова допустить, что это может сниться во сне, но бодрствующий, здравомыслящий человек никогда не будет заниматься такими пустяками.
Ворде. А почему, скажите мне, пожалуйста?
М-лъ де Леспинас. Дело в том, что одни из этих вопросов так ясны, что бесполезно разыскивать их основания, а другие так томны, что в них решительно ничего не поймешь; и все эти вопросы самые бесполезные (стр. 162).
Даламбер. [...] Все существа превращаются одно в другое, поэтому и все виды... Все беспрестанно меняется... Любое жи­вотное есть более или менее человек; всякий минерал есть более или менее растение; всякое растение есть более или менее жи­вотное. В природе нет ничего определенного. [...] Не признаете ли вы, что все в природе связано и что невозможно, чтобы в цепи были пробелы? Что же вы хотите сказать вашими инди­видами? Их нет, нет, их нет... Есть только один великий инди­вид — это целое. В этом целом, как в механизме, как в каком- нибудь животном, имеется часть, которую вы называете такой или иной; но, называя индивидом известную часть целого, вы исходите из такого же ложного взгляда, как если бы назвали индивидом крыло птицы или перо крыла. [...] У всякой формы свое счастье и свое несчастье. От слона до тли... и от тли до чувствительной и живой молекулы, источника всего, — во всей природе нет ни одной точки, которая бы не страдала и которая бы не наслаждалась (стр. 164—165).
ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВАНИЯ МАТЕРИИ И ДВИЖЕНИЯ
Не знаю, в каком смысле философы полагали, буд­то материя безразлична к движению и покою. Хорошо известно, что тела тяготеют друг к другу; это значит, что все частицы тела взаимно притягиваются; это зна­чит, что в этом мире все либо перемещается, либо ока­зывает сопротивление или же одновременно переме­щается и оказывает сопротивление.
По-видимому, это предположение философов напо­минает положение математиков, допускающих точки, не имеющие никакого измерения: линии — без шири­ны и глубины; поверхности — без толщины; или, быть может, у них идет речь об относительном покое одной массы в отношении другой. Все находится в отно­сительном покое на корабле, который буря бросает из стороны в сторону. Ничто не пребывает в абсолют­ном покое, даже соединившиеся воедино молекулы, будь то молекулы корабля или тел, в нем находя­щихся. [...]
Тело, по мнению некоторых философов, само по себе бездеятельно и бессильно; это ужасная ошибка, идущая вразрез со всякой здравой физикой, со всякой здравой химией: тело преисполнено деятельности и силы и само по себе, и по природе своих основных свойств, рассматриваем ли мы его в молекулах или в массе.
К этому добавляют: чтобы представить себе движе­ние вне существующей материи, следует .вообразить силу, на нее воздействующую. Это не так: молеку­ла, наделенная свойством, присущим ее природе, есть сама по себе деятельная сила. Она воздействует на дру­гую молекулу, в свою очередь воздействующую на первую. Все эти неправильные умозаключения опира­ются на ложное представление об однородности мате­рии. Если вы так хорошо себе представляете материю в состоянии покоя, можете ли вы себе представить огонь в покоящемся состоянии? В природе все полно разнообразной деятельности, подобно этой груде моле­кул, называемой вами огнем. В этой груде, которую вы называете огнем, у всякой молекулы своя природа, свое действие.
Таково истинное различие между покоем и движе­нием. Дело в том, что абсолютный покой есть абстракт­ное понятие, которое в природе не существует, и что движение есть такое же реальное свойство, как длина, ширина, глубина. Мне нет дела до того, что у вас в голове. Меня не касается то обстоятельство, смотрите ли вы на материю как на однородную или неоднород­ную. Какое мне дело до того, что, абстрагируясь от ее качеств и считаясь только с ее бытием, вы ее берете в состоянии покоя? Какое мне дело до того, что в свя­зи с этим вы ищете причину, приводящую ее в движе­ние? Делайте с математикой и с метафизикой все, что вам угодно; по я — физик и химик; я беру тела таки­ми, каковы они в природе, а не в моей голове; для меня они существующие, разнообразные тела, наделен­ные свойствами и деятельностью, они действуют в природе, как в лаборатории, где искра не сосуществу­ет рядом с тремя соединенными молекулами селитры, угля и серы, без того чтобы произошел неизбежный взрыв.
Тяжесть вовсе не есть стремление к покою; это стремление к пространственному движению.
Говорят еще так: необходимо действие, необходима сила, чтобы материя двигалась. Да — или внешняя мо­лекуле сила, или свойственная ей, существенная, вну­тренняя сила, составляющая своеобразную природу молекулы огня, воды, селитры, щелочи, серы; какова бы пи была эта природа, из нее следует сила, дейст­вие, выходящее за ее пределы, и воздействие других молекул на нее.
Сила, воздействующая на молекулы, истощается; внутренняя сила молекулы неистощима. Она неизмен­на, вечна. Эти две силы могут вызвать два вида со­противления: первый вид — напряжение, которое мо­жет прекратиться; другой — непрерывное сопротивле­ние. Следовательно, нелепо или бессмысленно говорить, будто материя имеет реальную противоположность в движении.
Количество силы в природе неизменно; но сумма сопротивлений и сумма передвижений изменяются. Чем больше сумма сопротивлений, тем меньше сумма пере­движений, и, наоборот, чем больше сумма передвиже­ний, тем меньше сумма сопротивлений. Благодаря по­жару города сразу возникает грандиозное количество передвижений.
Атом приводит в движение мир; это совершенно верно, как и то, что атом движим миром; так как у атома имеется своя собственная сила, она не может быть без действия.
Если ты физик, никогда не говори: тело, как тело; ведь это уже не дело физики, — это значит составлять абстракции, которые ни к чему не приводят.
Не следует смешивать действие с массой; может быть большая масса и небольшое действие, а может иметься небольшая масса и большое действие. Моле­кула воздуха взрывает стальную глыбу, достаточно че­тырех крупинок пороха, чтобы раздробить скалу.
Да, разумеется, если сравнивать однородный агре­гат с другим агрегатом из того же однородного веще­ства, если идет речь о действии и противодействии этих двух агрегатов, то относительные величины их энергии прямо пропорциональны массам. Но когда мы имеем дело с разнородными агрегатами, с разнород­ными молекулами, то действуют другие законы. Имеет­ся столько же различных законов, сколько существует различий в силах, внутренних и свойственных каждой элементарной молекуле, определяющей состав тела. [...]
На всякую молекулу следует смотреть как па сре­доточие трех родов действий: действия тяжести, или тяготения, действия внутренней силы, свойственной ее природе как молекулы воды, огня, воздуха, серы,
дегктвия всех других молекул на нее. Эти действия могут соединяться или разъединяться, и если они со­единяются, то действие молекулы — самое сильное из всех возможных для нее. Чтобы составить себе пред­ставление об этом наивозможно сильнейшем действии, пришлось бы, так сказать, нагромоздить кучу нелепей­ших предположений, поставить молекулу в совершен­но метафизическое положение.
[...] Я останавливаю свой взор на общей массе тел, я вижу все в. действии и в противодействии, я вижу, как все разрушается под видом одной формы и восста­навливается под видом другой; я наблюдаю перегон­ки, разложения, всевозможные соединения, явления, несовместимые с однородностью материи; отсюда я за­ключаю, что материя разнородна, что существует бес­конечное разнообразие элементов в природе,что у каж­дого из этих элементов благодаря его разнообразию есть своя самобытная, внутренняя, неизменная, веч­ная, неразрушимая сила и что все эти внутренне при­сущие телу силы действуют, выходя за ого пределы; таким образом созидается движение или, вернее, все­общее брожение во Вселенной. [...]
Если смотреть на тело как на более или менее со­противляющееся, а пе как на нечто тяжелое или стре­мящееся к центру тяжести, то этим ему уже припи­сывается сила, приписывается самобытное и внутрен­нее действие; но имеются и другие силы, из которых одни действуют во всех направлениях, другие же в определенных направлениях.
Невозможно предположение чего-либо, что сущест­вует вне материальной Вселенной; никогда не следует делать подобных предположений, потому что из этого нельзя сделать никаких выводов.
Все, что говорится о невозможностп ускорения дви­жения или скорости, наносит удар гипотезе однород­ной материи, но это не имеет отношения к тому, кто выводит движение материи из ее разнородности; пред­положение однородной материи приводит к ряду дру­гих нелепостей. [...]
Все физики, предполагающие, что материя безраз­лична по отношению к движению и покою, не имеют отчетливого представления о сопротивлении. Чтобы физики могли сделать какой-нибудь вывод из сопро­тивления, нужно было бы, чтобы это свойство проявля­лось безразлично повсюду и чтобы его энергия была той же в любом направлении. В таком случае это было бы внутренней силой, существующей в любой моле­куле, но такое сопротивление различно в соответствии с направлением, по которому тело могут толкать; оно больше в вертикальном, чем в горизонтальном, на­правлении.
Отличие тяжести от силы инерции в том, что тя­жесть не оказывает одинакового сопротивления во всех направлениях, между тем как сила инерции оказывает сопротивление во всех направлениях.
И почему бы сила инерции не могла свестись к тому, чтобы удерживать тело в его состоянии покоя и в состоянии движения — исключительно благодаря понятию сопротивления, пропорционального количест­ву материи. Понятие чистого сопротивления одинаково приложимо к покою и движению: к покою — когда тело находится в движении, к движению — когда тело покоится. Без этого сопротивления перед движением не было бы толчка и не было бы остановки после толчка: ведь тело было бы ничто/
В опыте с шаром, висящем на нитке, тяжесть лик­видируется. Шар тянет нитку настолько, насколько нитка тянет шар. Таким образом, сопротивление тела зависит исключительно от силы инерции.
Если бы нитка тянула сильнее, чем шар своим ве­сом, то шар поднялся бы. Если бы шар тянул своим весом больше, чем тянет нитка, он бы спустился, и т. д. и т. п. (стр. 135 —139).

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: