КОНДИЛЬЯК

Время: 25-09-2012, 18:38 Просмотров: 1190 Автор: antonin
    
КОНДИЛЬЯК
Этьен-Бонно Кондильяк (1715—1780) — французский фило­соф-просветитель, историк и экономист. Сотрудничал в «Энцик­лопедии», руководимой Дидро, и был близок к его кружку. Автор «Трактата о системах» (1749), в котором подверг критике ряд положений метафизики Декарта, Мальбранша, Спинозы и Лейбница с позиций эмпиризма. Главное философское произве­дение Кондильяка — «Трактат об ощущениях» (1754), в котором автор стремится пойти далее Локка по пути сенсуалистического

истолкования знания. Отрыв­ки из этого произведения публикуются ниже по изда­нию: Э. Б. Кондилъя к.
Трактат об ощущениях. М., 1935.
ТРАКТАТ of; ОЩУЩЕНИЯХ
ВАЖНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ЧИТАТЕЛЮ
[...] Я предупреждаю читателя, что очень важно поставить себя в точности на место статуи, которую мы собираемся наблюдать. Надо начать существовать вместе с ней, обладать только одним органом чувств, когда у нее будет только один такой орган; приобретать лишь те идеи, которые она приобретает; усваивать лишь те привычки, кото­рые она усваивает, — одним словом, надо быть лишь тем, что она есть. Она сумеет судить о вещах, подобно нам, лишь тогда, когда она будет обладать всеми на­шими органами чувств и всем нашим опытом, а мы сумеем судить, подобно ей, лишь тогда, когда мы пред­положим себя лишенными всего того, чего ей не хва­тает. Я полагаю, что читатели, которые поставят себя в точности на ее место, без труда поймут предлагае­мый труд; другие же читатели иыдвинут против меня бесчисленные возражения (стр. 41).
Главная задача предлагаемого труда — показать, ка­ким образом все наши знания и все нашп способности происходят из чувств или, выражаясь точнее, из ощу­щений, ибо по сутн дела чувства являются лишь по­водом. Чувствуют не они, чувствует только душа по поводу органов, извлекая из модифицирующих ее ощу­щений все свои познания и все свои способности.
Это исследование может оказать неизмеримую поль­зу искусству рассуждения; оно одно может довести его до его первых начал. Действительно, мы сумеем от­
крыть надежный способ руководить постоянно нашими мыслями лишь тогда, когда мы узнаем, каким образом они возникли. Чего ожидать от философов, вечно апел­лирующих к какому-то инстинкту, которого они не в состоянии определить? Неужели можно надеяться уничтожить источник наших заблуждений, предостав­ляя нашей душе действовать столь таинственным обра­зом? Нет, мы должны начать наблюдать себя с первых испытываемых нами ощущений, мы должны вскрыть причину наших первых операций, добраться до источ­ника наших идей, показать их происхождение, просле­дить за ними до границ, поставленных нам природой; одним словом, мы должны, как выражается Бэкон, возродить весь человеческий разум.
Но, могут возразить нам, все уже сказано, когда вслед за Аристотелем повторяют, что наши знания про­исходят из чувств. [...]
Уже давно было сказано, что все наши знания про­исходят из чувств. Однако перипатетики еще так плохо понимали эту истину, что, несмотря на всю талантли­вость некоторых из них, они никогда не сумели раз­вить ее, и по истечении ряда веков ее пришлось наново открыть [...].
Непосредственно за Аристотелем, минуя прочих фи­лософов, писавших по тому же самому вопросу, мы имеем Локка. Этот английский мыслитель, несомненно, пролил на него много света, но он все же не выяснил его до конца. Мы увидим, что от его внимания ускольз­нуло большинство суждений, примешивающихся ко всем нашим ощущениям; что он не понял, насколько нам необходимо научиться осязать, видеть, слышать и т. д., что все способности души он принял за врож­денные качества, не подозревая, что они могут проис­ходить просто из ощущения [...].
«Трактат об ощущениях» — единственное сочине­ние, в котором у человека отняли все его привычки. В нем показывается на основании наблюдения ощуще­ния в его возникновении, как мы научаемся пользо­ваться нашими способностями; те, кто хорошо поймет нашу теорию ощущений, должны будут признать, что цет больше необходимости обращаться к туманным
словам об инстинкте, машинальном движении и подоб­ным выражениям; во всяком случае, если ими станут пользоваться, то смогут составить себе о них точное представление ,
Отсутствие какого-нибудь предмета, который мы считаем необходимым для нашего счастья, вызывает в нас то неприятное состояние, то беспокойство, ко­торое мы называем потребностью и из которого про­исходят желания. Потребности эти повторяются в за­висимости от обстоятельств, часто даже образуются но­вые потребности, и это способствует развитию наших знаний и наших способностей.
[...] Это беспокойство есть тот первый принцип, кото­рый порождает в нас привычки осязать, видеть, слышать, обонять, вкушать, сравнивать, судить, размышлять, желать, любить, ненавидеть, бояться, надеяться [...], одним словом, благодаря ему возникают все душев­ные и телесные привычки. [...]
Чтобы понять ход развития всех наших знаний и всех наших способностей, важно было вскрыть то, чем мы обязаны каждому чувству в отдельности, и проде­лать таким образом работу, которая до сих пор еще не была сделана. Так возникли четыре части «Трактата об ощущениях».
В первой части исследуются те чувства, которые сами по себе не могут судить о внешних предметах.
Во второй части исследуется чувство осязания, т. е. то единственное чувство, которое способно само по себе судить о внешних предметах.
В третьей части исследуется, каким образом чув­ство осязания научает другие чувства судить о внеш­них предметах.
В четвертой части рассматриваются потребности, идеи и деятельность изолированного человека, поль­зующегося всеми своими чувствами.
Мы видим, таким образом, что задача предлагае­мого труда — показать, каковы идеи, которыми мы обя­заны каждому нашему чувству, и каким образом чув­ства эти, вместе взятые, дают нам все знания, необхо­димые для нашего самосохранения. [...]
Резюме первой части
Локк различает два источника наших идей: чувства и рефлексию. Правильнее было бы принять только один источник их как потому, что рефлексия является по своему происхождению просто тем же ощущением, так и потому, что она является не столько источником идей, сколько каналом, по которому они вытекают из чувств.
Как ни мелкой кажется эта ошибка, она вносит зна­чительную неясность в его систему, ибо она мешает ему развить принципы ее. Поэтому названный фило­соф ограничивается указанием, что душа воспринимает, мыслит, сомневается, верит, рассуждает, познает, же­лает, размышляет; что мы убеждены в существовании этих операций, ибо мы их находим в себе самих, и что они содействуют развитию наших знаний. Но он не счел необходимым вскрыть принципы и происхождение их, он не подозревал, что они, может быть, являются лишь приобретенными привычками. По-видимому, он считал их чем-то врожденным человеку, утверждая только, что они совершенствуются благодаря упражне­нию (стр. 42—47).
Резюме второй части
С одной стороны, все наши знания вытекают из чувств, а с другой — наши ощущения представляют лишь наши модификации. Каким же образом можем мы видеть предметы вне нас? Действительно, мы, по- видимому, должны были бы видеть лишь нашу различ­ным образом модифицируемую душу (стр. 55).
Резюме третьей части
[...] В настоящее время все признают, что цвета представляют лишь модификации нашей души. [...]
Осязания — вот учитель всех этих чувств. Едва только предметы начинают принимать под действи­ем руки известные формы, известную величину, как обоняние, слух, зрение и вкус начинают взапуски про­ецировать свои ощущения на них, и модификации души становятся качествами всего того, что существует вне ее (стр. 57—58).
Резюме четвертой части
[...] Здесь показывается, как человек, бывший перво­начально лишь ощущающим животным [...], становится размышляющим животным, которое само способно за­ботиться о своем самосохранении. [...]'
Слово идея выражает некоторую вещь, которую ни­кто, осмеливаюсь это сказать, еще не объяснил толком. Вот почему продолжают спорить по вопросу о проис­хождении идей.
Какое-нибудь ощущение не есть еще идея, пока его рассматривают лишь как переживание, ограничиваю­щееся модификацией души. [...]
Наличные ощущения слуха, вкуса, зрения и обоня­ния остаются лишь ощущениями, пока соответствую­щие органы чувств не получили еще уроков от осяза­ния, ибо в этом случае душа может принимать их лишь за модификации самой себя. Но если эти ощущения существуют только в памяти, вспоминающей их, то они становятся идеями. В этом случае не говорят: я имею ощущение того, чем я был, а говорят: я имею воспоминание или идею этого.
Только ощущение твердости, как наличное, так и прошлое, является само по себе одновременно ощуще­нием и идеей. Оно — ощущение по своему отношению к модифицируемой им душе; оно — идея по своему от­ношению к чему-то внешнему.
Это ощущение вскоре заставляет нас считать на­ходящимися вне нас все модификации, испытываемые душой благодаря осязанию. Вот почему каждое ощу­щение осязания оказывается представителем предмета, который схватывает рука.
Осязание, привыкнув относить свои ощущения во­вне, сообщает ту же самую привычку другим чувствам. Все наши ощущения начинают казаться нам качест­вом окружающих нас предметов; следовательно, они их представляют, они становятся идеями.
Но очевидно, идеи эти не дают нам познания того, что суть вещи сами по себе; они только описывают их при помощи их отношений к нам, и одно это доказы­вает, насколько тщетны старания философов, вообра­жающих, будто они способны проникнуть в природу вещей.
Наши ощущения соединяются между собой вне нас, образуя столько совокупностей, сколько мы различаем чувственных предметов. Это дает начало двум видам идей: простым идеям и сложным идеям.
Каждое ощущение, взятое в отдельности, можно рассматривать как простую идею, сложная же идея образуется из нескольких ощущений, которые мы объ­единяем вне себя. Так, например, белизна этой бума­ги есть простая идея, а совокупность нескольких та­ких ощущений, как твердость, форма, белизна и т. д., есть сложная идея. [...]
Таким образом, если спросить, что такое тело, то на это надо ответить следующим образом: это та сово­купность качеств, которые вы осязаете, видите и т. д., когда предмет имеется налицо; а когда предмет отсут­ствует, то это воспоминание о тех качествах, которые вы осязали, видели и т. д.
Идеи можно классифицировать еще и иным спосо­бом: одни идеи я называю чувственными, другие — интеллектуальными. Чувственные идеи представляют нам вещи, действующие на наши чувства в данный мо­мент; интеллектуальные идеи представляют нам пред­меты, исчезнувшие после того, как они произвели свое впечатление. Эти идеи отличаются друг от друга так, как воспоминание отличается от ощущения.
Чем обширнее наша память, тем мы способнее при­обретать интеллектуальные идеи. Эти идеи составляют фонд наших познаний, подобно тому как чувственные идеи представляют источник их.
Этот фонд становится предметом наших размышле­ний. По временам мы можем заниматься только им, не пользуясь вовсе нашими чувствами. Вот почему начи­нает казаться, будто этот фонд всегда существовал, будто он предшествовал всем решительно ощущени­ям, и вот почему мы оказываемся бессильными перед вопросом о его происхождении. Здесь берет начало оши­бочная теория о врожденных идеях.
Если мы хорошо освоились с интеллектуальными идеями, то они появляются в нашей душе почти вся­кий раз, когда мы этого хотим. Благодаря им мы ока­зываемся в состоянии правильнее судить о встречаю­щихся нам предметах. Мы непрерывно сравниваем их с чувственными идеями, и благодаря им мы открываем отношения, представляющие новые интеллектуальные идеи, которые обогащают фонд наших познаний.
Рассматривая отношения сходства, мы относим к одному и тому же классу все особи, у которых мы замечаем одни и те же качества; рассматривая отно­шения различия, мы увеличиваем число классов, мы подчиняем их друг другу или отличаем друг от друга во всех отношениях. Это дает начало видам, родам, абстрактным и общим идеям.
Но у нас пет такой общей идеи, которая не была бы раньше частной идеей. Какой-нибудь первый пред­мет, который мы случайно заметили, становится образ­цом, к которому мы относим все, что похоже на него; и идея эта, бывшая первоначально частной идеей, ста­новится том более общей, чем менее развита наша способность различения. Таким образом мы переходим сразу от частных идей к очень общим идеям, и мы спускаемся к подчиненным идеям лишь в той мере, в какой мы учитываем различия вещей.
Все эти идеи образуют одну цепь. Чувственные идеи связываются с понятием протяженности, и таким образом все тела начинают казаться нам лишь различ­ным образом модифицированной протяженностью. Ин­теллектуальные идеи связываются с чувственными, в которых они берут свое начало, и поэтому они часто всплывают в душе по поводу самого легкого впечат­ления, испытываемого чувствами. Потребность, поро­дившая их в нас, является принципом их повторных появлений; и если они непрерывно проходят перед на­шим духом, то потому, что наши потребности непре­рывно повторяются и сменяют друг друга.
Такова в общем система наших идей. Чтобы при­дать, ей эту простоту и эту ясность, пришлось проана­лизировать операции органов чувств. Философы не сде­лали этого анализа, и вот почему они плохо рассуж­дали в этом вопросе (стр. 61—65).
ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ
О ПОТРЕБНОСТЯХ, ЛОВКОСТИ И ИДЕЯХ ИЗОЛИРОВАННОГО ЧЕЛОВЕКА, ПОЛЬЗУЮЩЕГОСЯ ВСЕМИ СВОИМИ ЧУВСТВАМИ
ГЛАВА VIII
О ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРЫЙ ВСПОМНИЛ БЫ, ЧТО ОН СТАЛ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНО ПОЛЬЗОВАТЬСЯ СВОИМИ ЧУВСТВАМИ
Если предположить, что наша статуя помнит, в ка­ком порядке она стала пользоваться своими чувствами, то достаточно было бы заставить ее поразмыслить над самой собою, чтобы выяснить доказанные нами глав­ные истины.
Что я такое, сказала бы она, и чем я была? Что такое эти звуки, запахи, вкусы, цвета, которые я при­нимала последовательно за свои собственные модифи­кации и которые, как это кажется мне теперь, перехо­дят от меня к предметам? Что такое это протяжение, которое я открываю в себе и далее себя без всяких границ? Неужели все это различные способы ощущать себя? До того, как я получила зрение, я не знала небесного пространства; до того, как я научилась поль­зоваться своими членами, я не знала, что вне меня существует нечто. Мало того, я не знала, что я протя­женна; я была лишь точкой, когда я сводилась к ка­кому-то однообразному ощущению. Что же представ­ляет собой этот последовательный ряд ощущений, сделавший меня тем, что я есть, и создавший, может быть, то, чем является по отношению ко мне все окру­жающее меня?
Я ощущаю лишь себя, и именно то, что я ощущаю в себе, я вижу вовне или, правильнее, я не вижу вовне, но я составила себе привычку из некоторых суждений, переносящих мои ощущения туда, где они вовсе не на­ходятся.
В первый момент своего существования я не знала вовсе того, что происходит во мне, я не разбирала еще здесь ничего, я не имела никакого самосознания; я су­ществовала, но без всяких желаний, не испытывая ни­какого страха; я едва наслаждалась собой, и если бы я продолжала существовать таким образом, то я ни­когда бы не предположила, что мое существование может занимать два мгновения.
Но вот я испытываю последовательно несколько ощущений. Они занимают мою способность ощущения в соответствии с интенсивностью сопровождающих их удовольствий или страданий. Благодаря этому они со­храняются в моей памяти, когда они уже не ощуща­ются моим органом. Так как мое внимание разделяется между ними, то я начинаю их сравнивать, я сужу об их отношениях, я составляю себе абстрактные идеи, я узнаю общие истины.
Тогда вся та активность, на которую я способна, устремляется на особенно понравившиеся мне модифи­кации; я испытываю потребности, я образую желания, я Люблю, я ненавижу, я надеюсь, я боюсь, я имею страсти, и моя послушная память обнаруживает иногда такую яркость, что я воображаю себе, будто испыты­ваю ощущения, которые в действительности я только вспоминаю.
Удивленная тем, что происходит во мне, я начинаю наблюдать себя еще более внимательным образом. Каж­дое мгновение я чувствую, что я уже не то, чем я была. Мне кажется, что я перестаю быть собою, чтобы стать каким-то другим я. Наслаждаться и страдать — вот к чему сводится по очереди мое существование; и на основании последовательной смены моих модификаций я замечаю, что длюсь. Таким образом, для этого нужно было, чтобы мое я изменялось каждое мгновение с ри­ском превратиться в другое я, в котором мне больно очутиться.
Чем более я сравниваю свои модификации, тем бо­лее я чувствую удовольствие и страдание от них. Удо­вольствие и страдание продолжают взапуски привле­кать к себе мое внимание; оба они развивают все мои способности; я приобретаю привычки лишь потому, что я подчиняюсь им, и я живу лишь для того, чтобы же­лать или страшиться.
Но вскоре я начинаю существовать одновременно несколькими способами. Привыкнув замечать их, когда они следуют друг за другом, я начинаю замечать их также тогда, когда я их испытываю одновременно, и мое существование кажется мне умножающимся в одно и то же мгновение.
Но вот я дотрагиваюсь руками до себя самой, я до­трагиваюсь ими до того, что окружает меня. Тотчас же новое ощущение как бы придает плотность всем моим модификациям. Под моими руками все приобретает твердость. Удивленная этим новым ощущением, я еще более удивляюсь тому, что не нахожу себя во всем том, до чего я дотрагиваюсь. Я ищу себя там, где меня нет; мне кажется, что лишь одна я имела право существо­вать и что все то, что я встречаю, образуясь за счет моего существа, открывается мне лишь для того, чтобы ввести меня во все более узкие границы. Действитель­но, чем становлюсь я, сравнивая точку, в которой я на­хожусь, с пространством, заполняемым этой массой предметов, которые я открываю?
С этой минуты мне начинает казаться, что мои мо­дификации перестают принадлежать мне; я составляю из них совокупности вне себя; я образую из них все предметы, с которыми я знакомлюсь. От идей, тре­бующих менее сравнений, я поднимаюсь до идей, ко­торые я приобретаю лишь в результате работы комби­нирования. Я перевожу свое внимание с одного пред­мета на другой и, собирая в понятии, образуемом мной о каждом из них, замечаемые мною в нем идеи и от­ношения, я начинаю размышлять над ними.
Если первоначально я двигаюсь из одного лишь желания двигаться, то теперь я вскоре начинаю дви­гаться в надежде встретить новые удовольствия, и, ставши способной к любопытству, я непрерывно пере­хожу от страха к надежде, от движения к покою. Ино­гда я забываю то, что вытерпела, иногда же я прини­маю предосторожность против угрожающих мне бедст­вий. Наконец, удовольствие и страдание, единственные принципы моих желаний, научают меня вести себя в пространстве и составлять себе по всякому поводу но­вые идеи.
Могла ли бы я иметь другие способности, кроме спо­собностей двигаться и манипулировать телами? Я не думала этого, ибо я совершенно забыла, чем я была. И каково же было мое изумление, когда я снова нашла себя звуком, вкусом, запахом, светом и цветом! Вскоре мне начинает казаться, что я поддалась иллюзии, кото­рую, кажется, рассеивает осязание. Я умозаключаю, что все эти модификации получены мною от тел, и я настолько привыкаю ощущать их как бы находящи­мися в действительности в них, что мне трудно думать, что они не принадлежат им.
Что проще способа, каким я научилась пользоваться своими чувствами!
Я открываю глаза для света, и сперва я вижу лишь светлое и окрашенное в цвета облако. Я ощупываю, подвигаюсь вперед, снова ощупываю; незаметно на моих глазах хаос начинает рассеиваться, осязание как бы разлагает свет; оно отделяет друг от друга цвета, распределяет их по предметам, открывает освещенное пространство, и в этом пространстве величины и фи­гуры, направляет мои глаза до известного расстояния, открывает им путь, по которому они должны устрем­ляться вдаль по земле и подняться затем до неба; сло­вом, оно развертывает перед нами Вселенную. [...]
Таково чувство зрения. Получив только первые уроки у осязания, оно начинает рассеивать сокровища в природе; оно расточает их, чтобы украсить места, от­крываемые ему его руководителем, и оно превращает небеса и землю в волшебное зрелище, все великолепие которого почерпнуто в действительности из его собст­венных ощущений.
Чем же была бы я, если бы, всегда сосредоточенная в себе, я не умела вынести своих модификаций вне се­бя? Но лишь только осязание приступает к обучению других моих чувств, как я начинаю замечать вне себя предметы, привлекающие мое внимание благодаря до­ставляемым ими мне удовольствиям или страданиям. Я сравниваю их между собой, я сужу о них, я ис­пытываю потребность отыскивать их или избегать их;
я желаю их, люблю их, ненавижу их, боюсь их; каж­дый день я приобретаю новые знания, и все окружаю­щее меня становится орудием моей памяти, моего во­ображения и всех моих душевных операций. [...]
Я изучаю плоды и все пригодное для моего пропи­тания; я отыскиваю средства добыть их; я изучаю жи­вотных; я наблюдаю тех из них, которые могут повре­дить мне; я приучаюсь спасаться от ударов; наконец, я изучаю все, что задевает мое любопытство; в соот­ветствии со своими страстями я составляю себе пра­вила для суждения о хорошести и красоте вещей. [...]
Наученная опытом, я анализирую, я обдумываю до того, как действовать. Я уже не повинуюсь слепо своим страстям, я сопротивляюсь им, я веду себя согласно приобретенным мною знаниям, я свободна, и я лучше пользуюсь своей свободой по мере того, как я приобре­таю больше знаний.
Но какова достоверность этих знаний? Ведь я вижу только себя, я наслаждаюсь только собой, ибо я вижу лишь свои модификации, они есть моя единственная собственность, и если привычные суждения понуждают меня думать, что существуют чувственные качества вне меня, то они этого не могут доказать мне. Следова­тельно, я могла бы быть такой, какова я есть, обладать теми же самыми потребностями, желаниями, страстя­ми, хотя бы предметы, к которым я стремлюсь или ко­торых я избегаю, пе обладали ни одним из этих качеств. Действительно, без осязания я считала бы всегда за­пахи, вкусы, цвета и звуки принадлежащими мне, я ни­когда не думала бы, что существуют испускающие за­пах, издающие звук, окрашенные в цвета, обладающие вкусом тела. Где же могла бы я почерпнуть уверен­ность в том, что я не ошибаюсь, когда я утверждаю, что существует протяжение?
Но для меня неважно достоверно зпать, существуют ли или не существуют эти вещи. Я обладаю приятными или неприятными ощущениями; они действуют на ме­ня так, как если бы они выражали качества самих предметов, которым я склонна приписывать их, и этого достаточно для моего самосохранения. В действитель­ности образуемые мною идеи о чувственных вещах
смутны, и я лишь несовершенным образом отмечаю отношение их. Но достаточно мне сделать несколько абстракций, чтобы получить отчетливые идеи и заме­тить более точные отношения. Тотчас же я начинаю находить двух сортов истины: одни из них могут пе­рестать существовать, другие же были, суть и будут всегда. '
Но если я знаю несовершенным образом внешние предметы, то не лучше я знаю самое себя. Я вижу, что я состою из органов, способных получать различ­ные впечатления, я вижу, что я окружена предметами, действующими каждый по-своему на меня; наконец, в удовольствии и страдании, постоянно сопровождаю­щих испытываемые мною ощущения, я, как мне кажет­ся, нахожу принцип своей жизни и всех своих способ­ностей.
Но разве это я, облекающееся в цвета для моих глаз, приобретающее твердость под моими руками, знает себя настолько лучше, что оно может теперь счи­тать принадлежащими ему все части этого тела, кото­рыми оно заинтересуется и в которых, как ей кажется, она существует? Я знаю, что они принадлежат мне, хотя и не могу понять этого; я вижу себя, я осязаю себя, одним словом, я ощущаю себя, но я не знаю, что я такое, и если раньше я считала себя звуком, вкусом, цветом, запахом, то теперь я уже не знаю, чем я дол­жна считать себя (стр. 254—261).
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Когда статуя обладала только основным ощуще­нием, то все ее существо, все ее знания, все ее удоволь­ствия сводились к одному однообразному ощущению. Сообщив ей последовательно новые модификации и но­вые чувства, мы могли наблюдать, как у нее образу­ются желания, как она учится у опыта управлять ими или удовлетворять их и переходить от потребностей к потребностям, от знаний к знаниям, от удовольст­вий к удовольствиям. Следовательно, она не что иное, как то, что она приобрела. Почему бы не сказа!ь того же самого и о человеке? (стр. 264)

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: