ЛАМЕТРИ

Время: 25-09-2012, 18:36 Просмотров: 3952 Автор: antonin
    
ЛАМЕТРИ
Жюлъен-Офре Ламетри (1709—1751) — выдающийся фран­цузский философ-материалист и атеист. Родился в семье бога­того купца. По образованию врач. Материалистические и атеи­стические воззрения Ламетри привели к тому, что у него появи­лось много врагов среди теологов и консервативно настроенных врачей. Спасаясь от преследований, Ламетри жил в Нидерлан­дах (где в молодости учился у знаменитого тогда врача Бур- гава). Но и отсюда после выхода его смелого и, наиболее извест­ного произведения «Человек-машина» (1747) был вынужден бежать в Берлин. Здесь Ламетри нашел убежище при дворе прусского короля Фридриха 11, заигрывавшего с французскими просветителями. Здесь философ и умер. Первое философское произведение Ламетри — «Естественная история души», или «Трактат о душе» (1745), как оно стало называться в последую­щих изданиях. Среди других произведений Ламетри — «Краткое изложение философских систем» (1747), «Человек-растение» (1748), «Система Эпикура» (1751). В настоящем издании пуб­ликуются наиболее существенные отрывки из двух первых про­изведений. Они подобраны В. Н. Кузнецовым по изданию: Ламеттри. Избранные сочинения, М. — Л., 1925.
ЧЕЛОВЕК-МАШИНА
Мудрец не может ограничиться изучением природы и истины; он должен решиться высказать последнюю в интересах небольшого кружка лиц, которые хотят п
умеют мыслить. Ибо дру­гим, по доброй воле яв­ляющимся рабами пред­рассудков, столь же не­возможно постичь истину, сколь лягушкам научить­ся летать.
Все философские си­стемы, рассматривающие человеческую душу, могут быть сведепы к двум основным: первая, более древнего происхождения, есть система материализ­ма, вторая — система спи­ритуализма (стр. 179).
Итак, в данной работе нами должны руководить только опыт и наблюдение. Они имеются в бесчислен­ном количестве в дневниках врачей, бывших в то же время философами, но их нет у философов, которые не были врачами. Первые прошли по лабиринту человека, осветив его; только они одни сняли покровы с пружин, снрятанпых под оболочкой, скрывающей от наших глаз столько чудес; только они, спокойно созерцая нашу ду­шу, тысячу раз наблюдали ее как в ее низменных про­явлениях, так и в ее величии, не презирая ее в первом из этих состояний и не преклоняясь перед ней во вто­ром. Повторяю, вот единственные ученые, которые име­ют здесь право голоса. Что могут сказать другие, в особенности богословы? Разве не смешно слышать, как они без всякого стыда решают вопросы, о которых ни­чего не знают и от которых, напротив, совершенно отдалились благодаря изучению всяких темных на­ук, приведших их к тысяче предрассудков, или, по­просту говоря, к фанатизму, который делает их еще большими певеждами в области понимания механизма тел. [...]
«Человек — настолько сложная машина, что совер­шенно невозможно составить себе о ней яркое пред­ставление, а затем дать точное определение. Вот поче­ши
му оказались тщетными все исследования a priori са­мых крупных философов, желавших, так сказать, во­спарить на крыльях разума. Поэтому только путем ис­следования a posteriori, т. е. пытаясь найти душу как бы внутри органов тела, можно — не скажу открыть с полной несомненностью самую природу человека, но достигнуть в этой области максимальной степени веро­ятности.
Итак, возьмем в руки посох опыта и оставим в по­кое историю всех бесплодных исканий философов. [...]
Можно и даже должно восхищаться самыми беспо­лезными трудами великих гениев: всеми этими Декар­тами, Мальбраншами, Лейбницами и Вольфами1; но я спрашиваю вас, каковы плоды их глубоких размышле­ний и всех их трудов? Начнем же с рассмотрения не того, что думали, но что следует думать, чтобы обрести покой.
Существует столько же умов, характеров и различ­ных нравов, сколько и темпераментов. Еще Гален знал эту истину, которую развил не Гиппократ [...], а Декарт, говоря, что одна только медицина в состоянии вместе с телом изменять дух и нравы. И действительно, в за­висимости от природы, количества и различного соче­тания соков, образующих меланхолический, холеричес­кий, флегматический или сангвинический темперамен­ты, каждый человек представляет собой особое суще­ство.
Во время болезни душа то потухает, не обнаружи­вая никаких признаков жизни; то словно удваивается: так велико охватывающее ее исступление; то помраче­ние ума рассеивается, и выздоровление снова превра­щает глупца в разумного человека. Порой самый бле­стящий гений становится безумным, перестает созна­вать самого себя; и тогда прощайте, богатства знания, приобретенные с такими затратами п трудом! [...]
Один, как ребенок, плачет при приближении смерти, над которой другой подшучивает. Что нужно было, чтобы превратить бесстрашие Кая Юлия, Сенеки или Петрония2 в малодушие или трусость? Всего только расстройство Селезенки или печени пли засорение во­ротной вены. А почему? Потому, что воображение за­соряется вместе с нашими внутренними органами, от­чего и происходят все эти своеобразные явления исте­рических и ипохондрических заболеваний (стр. 181 — 183).
Рассмотрим теперь душу со стороны других ее по­требностей.
Человеческое тело — это самостоятельно заводящая­ся машина, живое олицетворение беспрерывного движе­ния. Пища восстанавливает в нем то, что пожирается лихорадкой. Без пищи душа изнемогает, впадает в не­истовство и, наконец, изнуренная, умирает. [...]
Пища имеет над нами огромную власть! [...]
Сырое мясо развивает у животных свирепость; у людей прп подобной же пище развивалось бы это же качество; насколько это верно, можно судить по то­му, что английская нация, которая ест мясо не столь прожаренным, как мы, но полусырым и кровавым, по- видимому, отличается в большей или меньшей степе­ни жестокостью, проистекающей от пищи такого рода наряду с другими причинами, влияние которых может быть парализовано только воспитанием. Эта жесто­кость вызывает в душе надменность, ненависть и пре­зрение к другим нациям, упрямство и другие чувства, портящие характер, подобно тому как грубая пища соз­дает тяжелый и неповоротливый ум, характерными свойствами которого являются леность и бесстраст­ность (стр. 18-5—186).
[...] Надо быть слепым, чтобы не видеть неизбежно­го влияния возраста на разум. Душа развивается вме­сте с телом и прогрессирует вместе с воспитанием (стр. 187).
Итак, различные состояния души всегда соответст­вуют аналогичным состояниям тела (стр. 189).
Истинные философы согласятся со мной, что пере­ход от животных к человеку не очень резок. Чем в самом деле был человек до изобретения слов и зна­ния языков? Животным особого вида, у которого было меньше природного инстинкта, чем у других животных, царем которых он себя тогда не считал; он отличается от обезьяны и других животных тем, чем обезьяна от­личается в настоящее время, т. е. выражением лица, в котором проявляется больше ума. Ограничиваясь, по выражению последователей Лейбница, интуитивным знанием, он замечал только формы и цвета, не умея проводить между ними никаких различий; во всех воз­растах сохраняя черты ребенка, он выражал свои ощу­щения и потребности так, как это делает проголодав­шаяся или соскучившаяся от покоя собака, которая просит есть или гулять.
Слова, языки, законы, науки и искусства появились только постепенно; только с их помощью отшлифовался необделанный алмаз нашего ума. Человека дрессиро­вали, как дрессируют животных; надо было много уп­ражняться, чтобы сделаться писателем или носильщи­ком. Геометр научился самым трудным чертежам и вычислениям, подобно тому как обезьяна научается сни­мать и надевать шапку пли садиться верхом на пос­лушную ей собаку. Все достигалось при помощи зна­ков; каждый вид научился тому, чему мог научиться.
Таким именно путем люди приобрели то, что наши туманные философы называют символическим позна­нием.
Как мы видим, нет ничего проще механики нашего воспитания: вср сводится к звукам или словам, кото­рые из уст одного через посредство ушей попадают в мозг другого, который одновременно с этим восприни­мает глазами очертания тел, произвольными обозначе­ниями которых являются эти слова.
Но кто заговорил впервые? Кто был первым настав­ником рода человеческого? Кто изобрел способ исполь­зовать податливость нашего организма? Я но знаю это­го: имена этих первых счастливых гениев скрыты в глубине времен. Но искусство является детищем при­роды; последняя должна была задолго предшествовать ему.
Надо предположить, что люди, наилучше организо­ванные, на которых природа излила все свои благоде­яния, научили всему этому других (стр. 193—194). ■
Организация является главным преимуществом че­ловека. [•••] Ибо откуда, спрашиваю я вас, появляются разные умения, знания и черты добродетели, как не от организации мозга людей ученых или добродетель­ных? И откуда в свою очередь появляется у нас эта организация, если не от природы? [...]
Если организация человека является первым его преимуществом и источником всех остальных, то обра­зование представляет собой второе его преимущество. Без образования наилучшим образом организованный ум лишается всей своей ценности, так же как без обра­зования самый умный человек в светском обществе ни­чем не отличался бы от грубого мужика (стр. 198). •> Мы вовсе не намерены замалчивать всех тех воз­ражений, которые можно сделать против нас и в поль­зу существования первоначального отличия человека от животного. Говорят, что человеку присущ естествен­ный закон: умение распознавать добро и зло, которое чуждо животным.
Но основано ли это возражение или, правильнее, утверждение на опыте, без которого философ вправе все отвергать? Существует ли опыт, убеждающий нас в том, что только человек просвещен светом разума, в ко­тором отказано всем другим животным? [...]
Для того чтобы решить, имеет ли силу упомянутый естественный закон для неговорящих животных, прихо­дится, следовательно, обратиться к только что упомя­нутым знакам, предполагая, что таковые существуют. Факты, по-видимому, доказывают последнее. Собака, укусившая раздразнившего ее хозяина, в следующий затем момент обнаруживает признаки раскаяния; ее вид говорит об огорчении и досаде; она не смеет показаться ему на глаза и признается в своей вине заискивающим и униженным видом. Из истории мы знаем известный случай со львом, не захотевшим растерзать предостав­ленного его ярости человека, в котором он признал сво­его благодетеля. [...]
Но живое существо, которое с раннего возраста на­делено природой столь разумным инстинктом и которое способно рассуждать, комбинировать, размышлять, об­суждать, поскольку это допускают размеры н сфера его деятельности; существо, которое испытывает при­вязанность благодаря оказываемым ему благодеяниям и теряет ее вследствие дурного с ним обращения, пы- тачсь найти себе другого хозяина, [...] разве не обнару­
живает ясно такое существо способность чувствовать свою и нашу вину, различать добро и зло, словом, не обла­дает сознанием и ответственностью за свои поступки? [...] Допустив это, нельзя уже отказывать животным в драгоценном даре, о котором идет речь, ибо если они обнаруживают очевидные признаки раскаяния и ума, то нет ничего нелепого в представлении, что эти суще­ства — столь же совершенные машины, как и мы, — созданы, подобно нам, для того, чтобы понимать и чув­ствовать природу (стр. 202—204).
Как определить, что такое естественный закон? Это — чувство, научающее нас тому, чего мы не долж­ны делать, если пе хотим, чтобы нам не делали того же. Мне кажется, что к этому общему определению следует прибавить, что это чувство есть особого рода страх или боязнь, столь же спасительные для целого вида, как и для индивидуума. Ибо мы уважаем коше­лок и жизнь других, может быть, только для того, что­бы сохранить свое собственное имущество, свою честь и себя самих. [...]
Вы видите, таким образом, что естественный закон является внутренним чувством, относящимся, подобно всем другим чувствам, в том числе и мысли, к области воображения. Следовательно, его наличие не требует, очевидно, ни воспитания, ни откровения, ни законода­теля, если не смешивать его с гражданскими законами, как это абсурдно делают богословы (стр. 208).
[...] Если все способности души настолько зависят от устройства мозга п всего тела, что в сущности они представляют собой не что иное, как результат этого устройства, то человека можно считать весьма просве­щенной машиной! Ибо в конце концов, если бы даже человек один был наделен естественным законом, пе­рестал бы оп от этого быть машиной? Несколько боль­ше колес и пружин, чем у самых совершенных живот­ных, мозг, сравнительно ближе расположенный к серд­цу и вследствие этого получающий больший приток крови, — и что еще? [...]
Итак, душа — это лишенный содержания термин, за которым не кроется никакого определенного представ­ления и которым ум может пользоваться лишь для обо­значения той части нашего организма, которая мыс­лит. При наличии простейшего принципа движения одушевленные тела должны обладать всем, что им не­обходимо для того, чтобы двигаться, чувствовать, мыс­лить, раскаиваться, словом, проявлять себя как в обла­сти физической, так и в зависящей от нее моральной (стр. 213). [...]
Сколько выдающихся философов доказали, что мысль представляет собой только способность чувство­вать и что мыслящая душа есть не что иное, как чув­ствующая душа, устремленная на анализ представле­ний и на размышление. Это можно доказать тем, что, когда потухает чувство, вместе с ним потухает также и мысль, как ото бывает в состоянии апоплексии, летар­гии, каталепсии и т. д. Ибо нелепо утверждать, что душа продолжает мыслить и при болезнях, сопряжен­ных с бессознательным состоянием, и что она только не в состоянии вспомнить этих своих представлений.
Было бы напрасной тратой времени доискиваться сущности механизма движения. Природа движения нам столь же неизвестна, как и природа материи. [...]
Пусть только признают вместе со мной, что органи­зованная материя наделена принципом движения, кото­рый один только и отличает ее от неорганизованной (а разве можно опровергнуть это бесспорное наблюде­ние?), и что все различия животных, как это я уже до­статочно доказал, зависят от разнообразия их органи­зации, — и этого будет достаточно для разрешения про­блемы субстанций и человека. Очевидно, во Вселенной существует всего одна только субстанция, и человек является самым совершенным ее проявлением. Он от­носится к обезьяне и к другим умственно развитым жи­вотным, как планетные часы Гюйгенса к часам импера­тора Юлиана 3. Если для отметки движения планет по­надобилось больше инструментов, колес и пружин, чем для отметки указания времени на часах, если Вокансо- ну 4 потребовалось больше искусства для создания сво­его флейтиста, чем для своей утки, то его потребова­лось бы еще больше для создания говорящей машины; теперь уже нельзя более считать эту идею невыполнимой, в особенности для рук какого-нибудь нового Прометея. [...]
Я не ошибусь, утверждая, что человеческое тело представляет собой часовой механизм, но огромных раз­меров и построенный с таким искусством и изощрен­ностью, что если остановится колесо, при помощи кото­рого в нем отмечаются секунды, то колесо, обозначаю­щее минуты, будет продолжать вращаться и идти как ни в чем не бывало, а также что колесо, обозначающее четверти часа, и другие колеса будут продолжать дви­гаться, когда в свою очередь остальные колеса, будучи в силу какой бы то ни было причины повреждены или засорены, прервут свое движение. Таким же точно об­разом засорения нескольких сосудов недостаточно для того, чтобы уничтожить или прекратить действие ры­чага всех движений, находящегося в сердце, которое является рабочей частью человеческой машины. [...] Скажу мимоходом, что из двух врачей лучшим и заслу­живающим наибольшего доверия всегда будет, по мо­ему мнению, тот, кто больше опирается на физику или механику человеческого тела и, предоставляя невеждам вопрос о душе и беспокойство, вызываемое этой химе­рой, серьезно занимается только чистым естествозна­нием. [...]
Быть машиной, чувствовать, мыслить, уметь отли­чать добро от зла так же, как голубое от желтого, сло­вом, родиться с разумом и устойчивым моральным инстинктом и быть только животным — в этом заклю­чается не больше противоречия, чем то, что можно быть обезьяной или попугаем и уметь предаваться наслаж­дениям [...]. Я считаю мысль столь же мало противоре­чащей понятию организованной материи, подобно элек­тричеству, способности к движению, непроницаемости, протяженности и т. п. (стр. 223—226).
Итак, мы должны сделать смелый вывод, что чело­век является машиной и что во всей Вселенной сущест­вует только одна субстанция, различным образом видо­изменяющаяся. И это вовсе не гипотеза, основанная на предубеждениях и предположениях, пе продукт пред­рассудка илп одного только моего разума. Я отверг бы подобного руководителя, которого считаю малонадеж­ным, если бы мои чувства, вооруженные, так сказать, факелом истины, не побудили меня следовать за разу­мом, освещая ему путь. Но опыт высказался в пользу моего разума, и я соединяю их воедино.
Вы могли убедиться в том, что я делаю самые ре­шительные и логические выводы только в результате множества, физических наблюдений, которых не будет оспаривать ни один ученый: только за ученым я при­знаю право на суждение о тех выводах, которые я делаю из этих наблюдений, отвергая свидетельство вся­кого человека с предрассудками, не знающего ни ана­томии, ни той единственной философии, которая в дан­ном случае имеет значение, а именно философии чело­веческого тела. Какое значение могут иметь против столь прочного и крепкого дуба слабые тростники бого­словия, метафизики и различных философских школ? Это детские игрушки, подобные рапирам наших гимна­стических зал, с помощью которых можно доставить себе удовольствие, но ни в каком случае не одолеть про­тивника. Надо ли прибавлять, что я имею здесь в ви­ду пустые и пошлые идеи, избитые и жалкие доводы, которые будут приводить к относительно мнимой сов­местимости двух субстанций, беспрестанно соприкасаю­щихся и воздействующих друг на друга, идеи, которые будут существовать, пока на земле останется хотя бы тень предрассудка или суеверия?
Такова моя система или, вернее, если я не заблуж­даюсь, истина. Она проста и кратка. Кто хочет, пусть попробует оспаривать ее! (стр. 231—232).
ТРАКТАТ О ДУШЕ
Ни Аристотель, ни Платон, ни Декарт, ни Мальбранш не объяснят вам, что такое душа ваша. Напрасно вы будете му­читься в поисках познания ее природы: не в обиду будь ска­зано вашему тщеславию и упорству, вам придется подчиниться неведению и вере. Сущность души человека и животных есть и останется всегда столь же неизвестной, как и сущность ма­терии и тел. Более того, душу, освобожденную при помощи абстракции от тела, столь же невозможно себе представить, как и материю, не имеющую никакой формы. Душа и тело были созданы одновременно, словно одним взмахом кисти. [...] Тот, кто хочет познать свойства души, должен сперва открыть свой­ства, явно обнаруживающиеся в телах, активным началом ко­торых является душа.
Такого рода рассуждение логически приводит к мысли, что нет более надежных руководителей, чем наши чувства. Они являются моими философами. Сколько бы плохого о них ни говорили, одни только они могут просветить разум в поисках истины; именно к ним приходится всегда восходить, если всерьез стремиться ее познать.
Итак, рассмотрим добросовестно и беспристрастно, что мо­гут открыть нам наши чувства в отношении материи, сущности тел, в особенности организованных, но будем видеть только то, что есть в действительности, и не будем прибегать к вымыс­лам. [...]
Все философы, внимательно изучавшие природу материи, рассматриваемой, как таковая, независимо от всех форм, обра­зующих тела, открыли в ней различные свойства, вытекающие из абсолютно неизвестной сущности. Таковы, во-первых, спо­собность принимать различные формы, которые появляются в самой материи и благодаря которым материя может приобре­тать двигательную силу и способность чувствовать; во-вторых, существующую протяженность, принимаемую ими за атрибут, свойство, а не за сущность материи.
Впрочем, есть некоторые философы, и в их числе Декарт, которые хотели свести сущность материи к одной только про­тяженности, ограничивая все свойства материи свойствами про­тяженности. Но это понимание было отвергнуто всеми осталь­ными современными философами, более внимательными ко всем свойствам этой субстанции, и способность материи приобретать двигательную силу, как и способность чувствовать, всегда счи­талась ими существенным ее свойством, как и протяжен­ность. [...]
Хотя мы не имеем никакого представления о сущности материи, мы не можем отказать ей в признании свойств, от­крываемых нашими чувствами.
Открывая глаза, я вижу вокруг себя только материю или протяженность. Итак, протяженность — свойство, всегда при­надлежащее всякой материи, могущее принадлежать только ей одной и, следовательно, присущее своему предмету.
Это свойство предполагает в субстанции тел три измере­ния: длину, ширину и высоту. [...]
То, что обыкновенно называют формой, заключается в раз­личных состояния или различных модификациях, видоизмене­ниях, которым подвергается материя. Эти модификации полу­чают бытие или свое существование от самой материи, подобно тому как оттиск печати получается от воска, который он видо­изменяет. Они образуют все различные состояния этой субстан­ции: благодаря им она принимает различные формы тел и образует самые эти тела (стр. 45—49).
Если существует активное начало, оно должно иметь в не­известной нам сущности материи иной источник, чем протя­женность; это подтверждает то, что простая протяженность не дает полного представления о сущности или метафизической форме субстанции тел в силу того уже, что последняя исклю­чает представление о какой бы то ни было активности материи. Поэтому если мы обнаружим это движущее начало, есйи мы докажем, что материя, не будучи, как это обыкновенно думают, столь безразлична по отношению к движению и покою, должна считаться в такой же мере активной, как и пассивной, субстан­цией, то какие доводы останутся у тех, кто видит ее сущность в протяженности? (стр. 51).
Декарт, этот гений, прокладывавший новые пути, в кото­рых сам заблудился, утверждал вместе с некоторыми другими философами, что бог — единственная действительная причина движения и что он постоянно передает его всем телам. Но это мнение не более чем гипотеза, которую Декарт пытался при­способить к данным веры, а это значит говорить не на языке философии и обращаться не к философам, в особенности не к тем из них, которых можно убедить только силою очевид­ности. [...]
Можно было бы привести длинный ряд цитат из различ­ных авторитетов и сослаться на знаменитых учителей и их учения. Но и без нагромождения цптат достаточно очевидно, что материя содержит в себе оживляющую ее движущую силу, которая является непосредственной причиной всех законов дви­жения. [...]
Мы говорили о двух важнейших атрибутах материн, от которых зависит большинство ее свойств, а именно о протя­женности и движущей силе. Пам остается теперь доказать су­ществование третьего атрибута; я имею в виду способность чувствовать, которую философы всех веков признавали за этой субстанцией. Я говорю: все философы, хотя знаю о тщетных усилиях картезианцев опровергнуть это. Чтобы выйти из не­преодолимых затруднений, они бросились в лабиринт, из кото­рого думали найти выход посредством нелепой теории, что «животные — простые машины».
Это мнение настолько смехотворно, что философы всегда допускали его только как шутку или философское развлечение. [...] Опыт доказывает нам существование одинаковой способ­ности чувствовать как у животных, так и у людей. В самом деле, не сомневаясь в том, что я чувствую, я не имею иных доказательств чувств других людей, кроме тех знаков, которые они мне подают. Но условный язык — я имею в виду речь — вовсе не представляет собой наилучшего знака; существует другой знак, общий людям и животным, обнаруживающийся с наибольшей определенностью; я говорю о языке чувств, каким являются стоны, крики, ласки, бегство, вздохи, пение — одним словом, все выражения страдания, печали, отвращения, боязни, храбрости, покорности, гнева, удовольствия, радости, нежности и т. п. Этот энергичный язык обладает гораздо большею силой убедительности, чем все софизмы Декарта. [...]
Мы знаем в телах только материю и наблюдаем способ­ность чувствовать только в этих телах. На каком же фунда­менте может быть построено идеальное существо, отвергаемое всеми нашими знаниями?
Надо, однако, с такой же откровенностью признать, что нам не известно, облапает ли материя сама по себе непосред­ственной способностью чувствовать или же только способностью приобретать ее посредством модификаций или принимаемых ею форм, ибо несомненно, что эта способность обнаруживается только в организованных телах.
Итак, вот еще одна новая способность, находящаяся только в потенциальном состоянии в материи, как и все другие, о ко­торых мы раньше упоминали. Так думали древние, философия которых, полная глубины и проницательное! и, заслуживает вос­становления на обломках современной философии (стр. 53—55).

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: