РУССО

Время: 25-09-2012, 18:35 Просмотров: 1801 Автор: antonin
    
РУССО
Жан-Жак'Руссо (1712—1778) — французский философ-про­светитель, политический мыслитель, писатель, теоретик искус­ства. Родился в Женеве, в семье часовщика. Систематического образования не получил. Прибыв в Париж в начале 40-х годов, Руссо вступил здесь в близкие отношения с Дидро, Даламбером и другими просветителями. Сотрудничал в «Энциклопедии». Широкую известность Руссо получил после выхода «Рассужде­ния о науках и искусствах», небольшого произведения, на­писанного на конкурс, объявленный Дижонской академией: способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов? Слава оригинального мыслителя упрочилась за Руссо после выхода других его произведений, в частности «Рассужде­ния о происхождении и основаниях неравенства между людьми» (1755). Самое знаменитое и влиятельное произведение Руссо — «Об общественном договоре, или Принципы политического пра­ва» (1762), выдержавшее множество изданий во Франции и переведенное уже вскоре после его выхода на ряд европейских языков. Во Франции оно было сразу запрещено и осуждено на сожжение. Был даже отдан приказ об аресте Руссо, и мысли­тель был вынужден бежать в Швейцарию. К этому времени он разошелся с основной группой французских просветителей (осо­бенно ожесточенную полемику Руссо вел с Вольтером). По­следние годы жизни провел во Франции, в уединении и бед­ности.
В настоящем томе публикуются выдержки из трех на­званных выше произведений Руссо. Они подобраны В. Н. Куз­нецовым по следующим изданиям: «Рассуждение о науках и искусствах» — «Избранные сочинения» Руссо, т. 1 (М., 1961); «О причинах неравенства» (СПб., 1907); «Об общественном до­говоре» (М., 1938).
РАССУЖДЕНИЕ О НАУКАХ И ИСКУССТВАХ, ПОЛУЧИВШЕЕ ПРЕМИЮ ДИЖОНСКОЙ АКАДЕМИИ В 1750 ГОДУ, НА ТЕМУ, ПРЕДЛОЖЕННУЮ ЭТОЙ ЖЕ АКАДЕМИЕЙ: СПОСОБСТВОВАЛО ЛИ ВОЗРОЖДЕНИЕ НАУК И ИСКУССТВ УЛУЧШЕНИЮ НРАВОВ
Как и тело, дух имеет свои потребности. Телесные потребности являются основой общества, а духовные его украшают. В то время как правительство и законы
охраняют общественную безопасность и благосо­стояние сограждан, науки, литература и искусства — менее деспотичные, но, быть может, более могу­щественные — обвивают гирляндами цветов оковы­вающие людей железные цепи, заглушают в них естественное чувство сво­боды, для которой они, казалось бы, рождены, за­ставляют их любить свое рабство и создают так на­зываемые цивилизован­ные народы. Необходи­мость воздвигла троны, науки и искусства их утвердили. Сильные мира сего, любите таланты и покровительствуйте их обладателям!
Цивилизованные народы, лелейте их. Счастливые рабы, вы ям обязаны изысканным и изощренным вку­сом, которым вы гордитесь, мягкостью характера и об­ходительностью нравов, способствующими более тесно­му и легкому общению, словом всеми внешними при­знаками добродетелей, которых у вас нет (стр. 44—45).
Наши души развращались, по мере того как совер­шенствовались науки и искусства. Быть может, мне ска­жут, что это несчастье, присущее только нашей эпохе? Нет, милостивые государи, зло, причиняемое нашим суетным любопытством, старо, как мир. Приливы и от­ливы воды в океане не строже подчинены движению ночного светила, чем судьба нравов и добропорядочно­сти — успехам наук и искусств. По мерс того как они озаряют наш небосклон, исчезает добродетель, и это явление наблюдается во все времена и во всех странах.
Взгляните на Египет, эту первую школу Вселен­ной [...]. В этой стране родились фплософпя и пзящпые искусства, н вскоре после этого она была завоевана [...].
Посмотрите на Грецию, когда-то населенную героя­ми [...]. Нарождающаяся письменность еще не внесла
порчи в сердца обитателей этой страны, но вскоре за нею последовали успехи искусств, разложение нравов, македонское иго, и Греция — всегда ученая, всегда из­неженная и всегда порабощенная — отныне стала толь­ко менять своих повелителей. Все красноречие Де­мосфена не в состоянии было вдохнуть свежие силы в общество, расслабленное роскошью и искусством (стр. 47—48).
Вот каким образом роскошь, развращенность и раб­ство во все времена становились возмездием за наше надменное стремление выйти из счастливого невеже­ства, на которое нас обрекла вечная Мудрость. Каза­лось бы, густая завеса, за которую она скрыла от нас все свои пути, должна была бы указать нам на то, что мы не предназначены для пустых изысканий. Но есть ли хоть один ее урок, которым мы сумели бы воспользо­ваться, н хоть один урок, которым мы пренебрегли без­наказанно? Народы! Знайте раз навсегда, что природа хотела оберечь вас от наук, подобно тому как мать вы­рывает пз рук своего ребенка опасное оружие. Все скрываемые ею от вас тайны являются злом, от которо­го она вас охраняет, и трудность изучения составляет одно из немалых ее благодеяний. Люди испорчены, но они были бы еще хуже, если бы имели несчастье рож­даться учеными (стр. 52).
РАССУЖДЕНИЕ О ПРОИСХОЖДЕНИИ И ОСНОВАНИЯ НЕРАВЕНСТВА МЕЖДУ ЛЮДЬМИ
Я замечаю двоякое неравенство в человеческом ро­де: одно, которое я назову естественным или физиче­ским, так как оно установлено природой, состоит в раз­личии возраста, здоровья, телесных сил и умственных или душевных качеств. Другое же может быть названо нравственным или политическим, так как оно зависит от своего рода договора и установлено или по крайней мере стало правомерным с согласия людей. Оно состоит в различных привилегиях, которыми одни пользуются к ущербу других, в том, например, что один более бо­гаты, уважаемы и могущественны, чем другие, или да­же заставляют их повиноваться себе (стр. 25).
Способность к совершенствованию, ко­торая при содействии различных обстоятельств ведет к постепенному развитию всех остальных способностей. Она так же присуща всему нашему роду, как и каждо­му индивидууму, тогда как животное по истечении не­скольких месяцев будет тем, чем останется оно всю свою жизнь, а его вид через тысячу лет тем же, чем был в первом году этого тысячелетия.
[...] Печально было бы, если бы пришлось признать, что эта своеобразная и почти безграничная способность является источником почти всех человеческих несча­стий, что она, в союзе с временем, выводит в конце кон­цов человека из того первобытного состояния, в кото­ром он вел спокойную и невинную жизнь, что она, спо­собствуя в течение целого ряда веков расцвету его знаний и заблуждений, пороков и добродетелей, застав­ляет его сделаться тираном над самим собой и природой (стр. 40).
У всех народов мира умственное развитие находит­ся в соответствии с теми потребностями, которые поро­дила в них природа или заставили приобрести обстоя­тельства, и, следовательно, с теми страстями, которые побуждают их заботиться об удовлетворении этих по­требностей.
[...] Я отметил бы то обстоятельство, что северные народы опережают в общем южные в области промыш­ленности, так как им труднее без нее обойтись, и что, следовательно, природа, как бы стремясь установить известное равенство, наделила умы продуктивностью, в которой отказала почве. Но если даже мы и пе ста­нем прибегать к малонадежным свидетельствам исто­рии, разве не ясно для всякого, что все как бы наме­ренно удаляет от дикаря искушения и средства выйти из того состояния, в котором он находится. Его вообра­жение ничего ему не рисует, его сердце ничего не тре­бует. Все, что нужно для удовлетворения его скромных потребностей, у него под рукой, он настолько далек от уровня знаний, обладать которыми необходимо, что­бы пожелать приобрести еще большие, что у него не может быть ни предусмотрительности, ни любознатель­ности (стр. 42).
Не имея никакого нравственного общения между со­бой, не признавая за собою никаких обязанностей по отношению к себе подобным, люди не могли быть, по- видимому, в этом состоянии ни хорошими, ни дурными и не имели ни пороков, ни добродетелей, если только мы не будем, понимая слова эти в физическом смыс­ле, называть пороками в индивидууме те качества, ко­торые могут препятствовать его самосохранению, и до­бродетелями те, которые могут ему способствовать; но в таком случае наиболее добродетельным пришлось бы назвать того, кто менее других противится внуше­ниям природы (стр. 54).
После того как я доказал, что неравенство едва за­метно в естественном состоянии и его влияние там по­чти ничтожно, мне остается показать, как возникает опо и растет в связи с последовательным развитием че­ловеческого ума. После того как я доказал, что способ­ность к совершенствованию, общественные добродете­ли п прочие духовные свойства, которыми наделен был человек в естественном состоянии, не могли развивать­ся сами собой, что они нуждались для этого в содейст­вии множества внешних причин, которые могли и вовсе не возникнуть и без которых он навсегда остался бы в первобытном состоянии, мне предстоит дать обзор и выяснить значение различных случайностей, которые могли способствовать совершенствованию человеческого разума, способствуя в то же время вырождению чело­вечества, которые могли сделать человека существом злым, сделав его существом общежительным, и дойти от эпохи бесконечно далекой до той поры, когда чело­век н Вселенная стали такими, какими мы их видим (стр. 66—67).
Первый, кто напал на мысль, огородив участок зем­ли, сказать: «Это мое»—и нашел людей, достаточно простодушных, чтобы этому поверить, был истинным основателем гражданского общества. От скольких пре­ступлений, войн и убийств, от скольких бедствий и ужасов избавил бы род человеческий тот, кто, выдернув колья и засыпав ров, крикнул бы своим ближним: «Не слушайте лучше этого обманщика, вы погибли, если способны забыть, что плоды земные принадлежат всем, а земля — никому!» Но весьма вероятно, что дела не могли уже тогда оставаться дольше в том положении, в каком они находились. Идея собственности, завися­щая от многих идей предшествующих, которые могли возникнуть лишь постепенно, не внезапно сложилась в уме человека. Нужно было далеко уйти по пути про­гресса, приобрести множество технических навыков и знаний, передавать и умножать их из века в век, что­бы приблизиться к этому последнему пределу естест­венного состояния (стр. 68).
Я проношусь стрелой через длинную вереницу ве­ков, так как время идет: рассказать мне нужно о мно­гом, а движение прогресса вначале почти что неулови­мо, и чем медленнее следовали друг за другом события, тем скорее можно описать их. Первые завоевания чело­века открыли ему наконец возможность делать успехи более быстрые. Чем больше просвещался ум, тем больше развивалась промышленность. Люди не располагались уже на ночлег под первым попавшимся деревом и не пря­тались в пещерах. У них появилось нечто вроде топоров. С помощью твердых и острых камней они рубили де­ревья, копали землю и строили из древесных ветвей хижины, которые научились впоследствии обмазывать глиной или грязью. Это была эноха первого переворо­та. Образовались и обособились семьи; появились за­чатки собственности, а вместе с этим уже возникли, быть может, столкновения и раздоры (стр. 73).
Пока люди довольствовались сельскими хижинами, шилн себе одежды из звериных шкур с помощью дре­весных колючек или рыбьих костей, украшали себя перьями или раковинами, разрисовывали свое тело в различные цвета, улучшали пли делали более краси­выми свои луки и стрелы, выдалбливали острыми кам­нями немудряшие рыбачьи лодки или выделывали с помощью тех же камней грубые музыкальные инстру­менты, словом, пока они выполняли лишь такие рабо­ты, которые были под силу одному, и разрабатывали лишь такие искусства, которые не требовали сотруд­ничества многих людей, они жили свободными, здоро­выми, добрыми и счастливыми, насколько могли быть таковыми по своей природе, и продолжали наслаждать­ся всей прелестью независимых отношений. Но с той минуты, как человек стал нуждаться в помощи друго­го, с той минуты, как люди заметили, что одному по­лезно иметь запас пищи, достаточный для двух, равен­ство исчезло, возникла собственность, стал неизбежен труд, и обширные леса превратились в веселые нивы, которые нужно было поливать человеческим потом и на которых скоро взошли и расцвели вместе с посева­ми рабство и нищета.
Великий переворот этот произвело изобретение двух искусств: обработки металлов и земледелия. В глазах поэта — золото и серебро, а в глазах философа — желе­зо и хлеб цивилизовали людей и погубили род челове­ческий (стр. 78).
Все способности наши получили теперь полное раз­витие. Память и воображение напряженно работают, самолюбие всегда настороже, мышление стало деятель­ным, и ум почти достиг уже предела доступного ему совершенства. Все наши естественные способности ис­правно несут уже свою службу; положение и участь человека стали определяться не только на основании его богатства и той власти приносить пользу или вред другим, какой он располагает, но также на основании ума, красоты, силы или ловкости, заслуг или дарова­ний, а так как только эти качества могли вызывать уважение, то нужно было иметь их или делать вид, что имеешь. Выгоднее было казаться не тем, чем был в действительности; .быть и казаться — это для того времени уже вещи различные, и это различие вызвало появление ослепляющего высокомерия, обманчивой хи­трости и пороков, составляющих их свиту. С другой стороны, из свободного и независимого, каким был че­ловек первоначально, он превратился как бы в под­властного всей природе, особенно же ему подобным, ра­бом которых до некоторой степени он становится, даже становясь их господином. Если он богат, он нуждается в их услугах, если он беден, то нуждается в их помо­щи, и даже при среднем достатке он все равно не в со­стоянии обойтись без них. Он должен поэтому постояп- но стараться заинтересовать их в своей судьбе, заста­вить их находить действительную или мнимую выгоду в том, чтобы содействовать его благополучию, а это де­лает его лукавым и изворотливым с одними, надмен­ным и жестоким с другими и ставит его в необходи­мость обманывать тех, в ком он нуждается, если он не может заставить их себя бояться и не находит выгод­ным у них заискивать. Ненасытное честолюбие, страсть увеличивать свое благосостояние, не столько ввиду ис­тинных потребностей, сколько для того, чтобы стать выше других, внушают всем людям низкую склонность вредить друг другу и тайную зависть, тем более опасную, что, желая вернее нанести удар, она часто прикрывает­ся личиной благожелательности. Словом, конкуренция и соперничество, с одной стороны, а с другой — проти­воположность интересов и скрытое желание обогатить­ся на счет другого — таковы ближайшие последствия возникновения собственности, таковы неотлучные спут­ники нарождающегося неравенства.
Прежде чем изобретены были особые знаки, заменя­ющие всякие ценности, богатство могло состоять почти исключительно в землях и стадах скота, являвшихся единственными реальными благами, которыми могли владеть люди. Но когда поземельные владения, перехо­дившие по наследству из рода в род, настолько увели­чились в числе и размерах, что покрыли собою всю зем­лю и соприкасались между собою, то одни из них могли возрастать уже только на счет других. Те люди, ко­торые остались ни при чем, благодаря тому что сла­бость или беспечность помешали им в свою очередь приобрести земельные участки, стали бедняками, ниче­го ни потеряв, потому что не изменились, когда все из­менилось вокруг них, и принуждены были получать пропитание из рук богатых или же похищать его у них. Отсюда возникли мало-помалу, в зависимости от различий в характере тех и других, господство и раб­ство или насилия и грабежи. Богатые же со своей сто­роны, едва ознакомившись с удовольствием властво­вать, стали скоро презирать всех остальных и, пользу­ясь прежними рабами для подчинения новых, только и помышляли, что о порабощении и угнетении своих
соседей, подобно прожорливым волкам, которые, раз отведав человеческого мяса, отвергают всякую другую пищу и желают пожирать только людей.
Таким образом, наиболее могущественные или наи­более бедствующие, основываясь на своей силе или своих нуждах, стали приписывать себе своего рода право на имущество другого, равносильное в их гла­зах праву собственности, и за уничтожением равенст­ва последовали жесточайшие смуты. Захваты богатых, разбои бедных, разнузданные страсти и тех и других, заглушая естественное сострадание и слабый еще го­лос справедливости, сделали людей скупыми, честолю­бивыми и злыми. Началась бесконечная борьба между правом сильного и правом первого завладевшего, при­водившая к постоянным столкновениям и убийствам. Возникающее общество стало театром ожесточенней­шей войны. Погрязший в преступлениях и пороках и впавший в отчаяние род человеческий не мог уже ни вернуться назад, ни отказаться от сделанных им злосча­стных приобретений; употребляя во зло свои способности, которые могли служить лучшим его украшением, он готовил себе в грядущем только стыд и позор и сам привел себя на край гибели (стр. 82—84).
Если мы проследим за прогрессом неравенства в связи с этими различными переворотами, то увидим, что возникновение законов и права собственности бы­ло начальным пунктом этого прогресса, установление магистратуры — вторым, а третьим, и последним, — из­менение правомерной власти в основанную на произво­ле; так что различие между богатым и бедным было узаконено первой эпохой, различие между сильным и слабым — второй, а третьей — различие между господи­ном и рабом. Это — последняя ступень неравенства, тот предел, к которому приводят все остальные, если только новые перевороты не уничтожат совершенно управления или не приблизят его к правомерному уст­ройству (стр. 99).
Я попытался изложить историю происхождения и развития неравенства, возникновения политических обществ и злоупотреблений, которым открывают они место, насколько все это может быть выведено из при­роды человека, при свете одного только разума и не­зависимо от священных догм, дающих верховной вла­сти санкцию божественного права. Из изложения этого видно, что неравенство, почти ничтожное в естествен­ном состоянии, усиливается и растет в зависимости от развития наших способностей и успехов человеческо­го ума и становится наконец прочным и правомер­ным благодаря возникновению собственности и законов. Из него следует далее, что нравственное неравенство, узаконенное одним только положительным правом, про­тивно праву естественному, поскольку оно не совпадает с неравенством физическим. Это различие достаточно ясно показывает, что должны мы думать о том виде неравенства, которое царит среди всех цивилизованных народов, так как естественное право, как бы мы его ни определяли, очевидно, не может допустить, чтобы ди­тя властвовало над старцем, чтобы глупец руководил мудрецом и горсть людей утопала в роскоши, тогда как огромное большинство нуждается в самом необходимом (стр. 107-108).
ОБ ОБЩЕСТВЕННОМ ДОГОВОРЕ,
ИЛИ ПРИНЦИПЫ ПОЛИТИЧЕСКОГО ПРАВА
Человек рожден свободным, а между тем везде он в оковах. Иной считает себя повелителем других, а сам не перестает быть рабом в еще большей степени, чем они. Каким образом произошла эта перемена? Я не знаю. Что может сделать эту перемену законной? Ду­маю, что я могу разрешить этот вопрос (стр. 3).
Древнейшее из всех обществ и единственно естест­венное — это семья; но и в семье дети остаются привя­занными к отцу только до тех пор, пока они нуждают­ся в нем для самосохранения. Как только исчезает эта необходимость, естественные узы рушатся. Дети, сво­бодные от обязанности повиноваться отцу, и отец, сво­бодный от обязанности заботиться о детях, становятся равно независимыми. Если же они и продолжают жить в единении, то это происходит уже добровольно, а не естественно, и целостность самой семьи поддерживает­ся только путем соглашения.
Эта общая свобода есть следствие человеческой при­роды. Ее первый закон — забота о самосохранении, ее первые заботы — те, которые человек обязан иметь по отношению к самому себе; и как только человек дости­гает разумного возраста, он становится своим собст­венным господином, будучи единственным судьей тех средств, которые пригодны для его самосохранения (стр. 4).
Поскольку ни один человек не имеет естественной власти над себе подобными и поскольку сила не соз­дает никакого права, то в качестве основы всякой за­конной власти среди людей остаются соглашения (стр. 7).
Отказаться от своей свободы — это значит отказать­ся от своего человеческого достоинства, от права чело­века, даже от его обязанностей. Нет такого вознаграж­дения, которое могло бы возместить отказ от всего. Та­кой отказ несовместим с человеческой природой; от­нять всякую свободу у своей воли равносильно отнятию всяких нравственных мотивов у своих поступков. На­конец, соглашение, в котором, с одной стороны, выго­ворена абсолютная власть, а с другой — безграничное повиновение, есть пустое и противоречивое соглашение (стр. 8).
Итак, с какой точки зрения ни рассматривать вещи, право рабства ничтожно, и не только потому, что оно беззаконно, но и потому, что оно нелепо и ничего не означает. Слова раб и право противоречивы; они исклю­чают одно другое (стр. 11).
Если, таким образом, мы устраним из обществен­ного соглашения то, что не составляет его сущности, то мы найдем, что оно сводится к следующему:
Каждый из нас отдает свою личность и всю свою мощь под верховное руководство общей воли, и мы вместе принимаем каждого члена как нераздельную часть целого.
Вместо отдельной личности каждого договариваю­щегося этот акт ассоциации немедленно создает мо­ральное и коллективное целое, составленное из столь­ких членов, сколько собрание имеет голосов, целое, которое получает путем этого самого акта свое единст­во, свое общее я, жизнь и волю. Эта общественная лич­ность, составленная путем соединения всех остальных личностей, получала в прежнее время название граж­данской общины, а теперь называется республикой или политическим телом, которое именуется своими чле­нами государством, когда оно пассивно, и сувереном, когда оно активно, державой — при сопоставлении ее с ей подобными. По отношению к участникам они кол­лективно принимают имя народа, а в отдельности на­зываются гражданами, как участники суверенной вла­сти, и подданными, как подчиненные законам государ­ства (стр. 13—14).
Суверен, будучи образован из составляющих его частных лиц, не имеет и не может иметь интере­сов, противоположных их интересам; поэтому поддан­ные не нуждаются в гарантии против суверенной власти, ибо невозможно предположить, чтобы организм захотел вредить всем своим членам, и мы увидим ниже, что он не может вредить никому в отдельности. Суверен есть всегда то, чем он должен быть, по тому одному, что он существует.
Но дело обстоит не так с отношениями подданных к суверену; несмотря на общий интерес, ничто не руча­лось бы за выполнение ими принятых на себя обяза­тельств, если бы суверен не нашел средств обеспечить себе их верность.
Дабы это общественное соглашение не оказалось пустой формальностью, оно молчаливо заключает в се­бе следующее обязательство, которое одно только мо­жет придать силу другим обязательствам, а именно: если кто-нибудь откажется повиноваться общей воле, то он будет принужден к повиновению всем политиче­ским организмом; а это означает лишь то, что его си­лой заставят быть свободным, так как соглашение в том и заключается, что, предоставляя каждого гражда­нина в распоряжение отечества, оно гарантирует его от всякой личной зависимости. Это условие состав­ляет секрет и двигательную силу политической машины, и только оно одно делает законными гражданские обязательства, которые без этого были бы нелепыми, тираническими и давали бы лишь повод к огромным злоупотреблениям. [...]
Переход от естественного состояния к гражданско­му производит в человеке весьма заметную перемену, заменяя в его действиях инстинкт правосудием и со­общая его действиям нравственное начало, которого им прежде недоставало. Только тогда голос долга следует за физическим побуждением, право — за желанием, и человек, обращавший до тех пор внимание только на самого себя, оказывается принужденным действовать согласно другим принципам и прислушиваться к голосу разума, прежде чем повиноваться естественным склон­ностям. Хотя в состоянии общественном человек и ли­шается многих преимуществ, которыми он обладает в естественном состоянии, но зато он приобретает гораз­до большие преимущества: его способности упражня­ются и развиваются, мысль его расширяется, чувства его облагораживаются, и вся его душа возвышается до такой степени, что, если бы злоупотребления новыми условиями жизни не низводили его часто до состоя­ния более низкого, чем то, из которого оп вышел, он должен был бы беспрестанно благословлять счастли­вый момент, вырвавший его навсегда из прежнего со­стояния и превративший его из тупого и ограничен­ного животного в существо мыслящее — в человека (стр. 15—17).
Первый и самый важный вывод из установленных выше принципов тот, что только общая воля может уп­равлять силами государства сообразно с целью, для которой последнее учреждено и которая есть общее благо. Ибо если противоположность частных интересов создала необходимость в установлении обществ, то са­мое установление их стало возможным только путем соглашения тех же интересов. Что есть общего в раз­личных частных интересах, то и образует обществен­ную связь, и если бы не было такого пункта, в котором бы сходились все интересы, то никакое общество не мо­гло бы существовать. Единственно на основании этого общего интереса общество и должно быть управля­емо.
Я утверждаю, что суверенитет, будучи только осу­ществлением общей воли, не может никогда отчуждать­ся и что суверен, будучи не чем иным, как коллек­тивным существом, может быть представлен только самим собой; власть может, конечно, передаваться, но не воля
По тем же самым основаниям, по каким суверени­тет неотчуждаем, он и неделим, ибо одно из двух: или воля всеобща, или нет; или это воля всего народа, или это воля только части его. В первом случае эта объяв­ленная всеобщая воля есть акт суверенитета и состав­ляет закон; во втором это только частная воля или акт магистратуры (должностных лиц), самое большее — это декрет (стр. 21—22).
Общественный договор устанавливает между всеми гражданами такое равенство, что они вступают в со­глашение на одних и тех же условиях и должны все пользоваться одними и теми же правами. Таким обра­зом, из самой природы договора вытекает, что всякий акт суверенитета, т. е. всякий подлинный акт общей воли, обязывает или благодетельствует одинаково всех граждан, так что верховная власть знает только сово­купность парода и не делает различия между теми, кто ее составляет (стр. 27).
Я называю республикой всякое государство, управ­ляемое законами, какова бы ни была форма управле­ния, потому что только в этом случае управляет обще­ственный интерес и общественное дело имеет какое-ни­будь значение. Всякое законное правительство есть правительство республиканское (стр. 32).
Если исследовать, в чем именно состоит наибольшее благо всех, которое должно быть целью всякой системы законодательства, то мы найдем, что благо это сводит­ся к двум важнейшим вещам: свободе и равенст­в у; свободе — потому, что всякая частная зависимость равносильна отнятию у государственного организма некоторой силы; равенству — потому, что свобода не может существовать без равенства.
Я уже указал, что такое гражданская свобода; под словом «равенство» не следует понимать того, чтобы степени власти и богатства должны быть абсолютно одни и те же; что касается власти, она не должна до­ходить до насилия и применяться иначе, как в силу определенного положения и законов; а что касается богатства — ни один гражданин не должен быть на­столько богат, чтобы быть в состоянии купить другого, и ни один — настолько беден, чтобы быть вынужден­ным продавать себя. Это предполагает со стороны знат­ных людей умеренность в пользовании имуществом и влиянием, а со стороны людей маленьких — умерен­ность в своей жадности и зависти (стр. 44—45).
Что же такое правительство? Это посредствующий орган, установленный между подданными и сувереном для взаимного их сношения, уполномоченный испол­нять законы и охранять свободу, как политическую, так и гражданскую.
Члены этого органа называются магистратами или королями, т. е. правителями, а весь орган называется государем. Таким образом, те, которые уверяют, что акт, посредством которого народ подчиняет себя на­чальникам, не есть договор, совершенно правы. Это не что иное, как поручение, должность, исполняя которую начальники, простые чиновники суверена, применяют его именем власть, хранителями которой он их назна­чил; эту власть суверен может ограничить, изменить, отнять когда ему угодно, так как отчуждение подобного права было бы несовместимо с природой общественного организма и против цели ассоциации.
И гак, я называю правительством, или верховным управлением, законное отправление функций исполни­тельной власти, а правителем, или государем, —• орган или человека, которым вручена эта власть (стр. 49).
Суверенитет пе может быть представлен по той же самой причине, по которой он не может быть отчуж­даем. Он заключается исключительно в общей воле, а воля не может быть представлена: это — или та же са­мая воля, или другая; средины здесь нет. Народные депутаты не суть п не могут быть представителями на­рода, они только его комиссары; они ничего не могут постановлять окончательно; всякий закон, которого на­род не ратифицировал самолично, недействителен; это даже не закон. [...]
Так как закон есть не что иное, как объявление об­щей воли, то ясно, что в своей законодательной власти народ-не может быть представлен, но он может и дол­жен быть представлен в своей исполнительной власти, которая есть лишь сила, примененная согласно закону (стр. 82—83).
Подданные должны отдавать отчет суверену в своих убеждениях, лишь поскольку убеждения эти важны для общины. А государству важно, чтобы каждый граж­данин имел религию, которая заставила бы его любить свои обязанности. Но догматы этой религии интересуют государство и его членов лишь настолько, насколько эти догматы относятся к морали и обязанностям, кото­рые исповедующий их обязан выполнять по отношению к ближнему. Каждый может иметь сверх того какие ему угодно убеждения, причем суверену вовсе пе нуж­но их знать, потому что он совершенно не компетентен в вопросах неба и не его дело, какая судьба постигнет подданных в будущей их жизни, лишь бы они были хо­рошими гражданами в жизни земной.
Существует, таким образом, символ веры чисто гражданский, статьи которого суверен имеет право ус­танавливать не как догматы религии, конечно, но как чувства общественности, при отсутствии которых нель­зя быть ни хорошим гражданином, ни верноподданным. Не имея возможности принуждать кого-нибудь верить в установленные им догматы, государство может изг­нать из своих пределов всякого, кто в них не верит; оно может его изгнать не как нечестивца, а как чело­века необщественного, как гражданина, неспособного любить откровенно законы и справедливость и неспо­собного также принести в жертву, в случае надобности, свою жизнь своему долгу. Если же кто-нибудь, приз­нав публично эти догматы, ведет себя как неверующий в них, то он должен быть наказан смертью: он совер­шил величайшее преступление: он солгал перед зако­нами.
Догматы гражданской религии должны быть про­сты, немногочисленны, выражены точно, без объясне­ний и комментариев. Существование могучего, разум­ного, благодетельного, предусмотрительного и заботли­вого божества, будущая жизнь, счастье справедливых, наказание злых, святость общественного договора и за­конов — вот положительные догматы. Что касается дог­матов отрицательных, то я ограничиваю их одним толь­ко догматом — нетерпимостью; она входит в исключен­ные нами культы (стр. 119—120).

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: