БЕРКЛИ

Время: 25-09-2012, 18:32 Просмотров: 1190 Автор: antonin
    
БЕРКЛИ
Джордж Беркли (1685—1753)—английский философ-идеа­лист. Родился в дворянской семье, учился в Дублинском уни­верситете. С 1734 г. стал епископом в Клойне (Ирландия). Одна из первых философских работ — «Опыт новой теории зрения» (1709). Основная философская работа — «Трактат о началах человеческого знания, в котором исследуются главные причи­ны заблуждения и трудности наук, а также основания скепти­цизма, атеизма и безверия» (1710). В дальнейшем в числе дру­гих философских работ написал трактат «О движении» (1721). В настоящем издании публикуются отрывки из «Трактата о началах человеческого знания» по его русскому переводу, сде­ланному Е. Ф. Дебольской (под ред. Я. Г. Дебольского), СПб., 1905. Несколько отрывков из трактата «О движении, или О принципе и природе движения и о причине сообщения дви­жений» («De motu sive de motus principio et natura et de causa communicationis motuum») публикуется в переводе Г. Г. Майо­рова с латинского языка по изданию: «Вестник Московского университета», серия VIII, Философия, 1969, № 4. Подбор фрагментов сделан И. С. Яарским.
ТРАКТАТ О НАЧАЛАХ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ЗНАНИЯ
ВВЕДЕНИЕ
[...] 10. Обладают ли другие люди такою чудесною способностью образовать отвлеченные идеи, о том они сами могут всего лучше сказать; что до меня касается, то я должен сознаться, что я действительно нахожу в
себе способность вообра­жать или представлять себе идеи единичных, вос­принятых мною вещей и разнообразно сочетать и делить их. Я могу вооб­разить человека с двумя головами пли верхние ча­сти человека, соединенные с телом лошади. Я могу рассматривать руку, глаз, нос сами ио себе отвле­ченно или отдельно от про­чих частей тела. Но ка­кие бы руку или глаз я ни воображал, они должны иметь некоторые опреде­ленные образ и цвет. Равным образом идея человека, которую я составляю, должна быть идеею белого, или черного, или краснокожего, прямого или сгорбленного, высокого, низкого или среднего роста человека. Я не в состоянии каким бы то ни было усилием мысли образовать вышеописанную отвлеченную идею. Точно так же для меня невозможно составить отвлеченную идею движения, отличную от движущегося тела, — движения, которое ни быстро, ни медленно, ни криво­линейно, ни прямолинейно; и то же самое может быть сказано о всех прочих каких бы то ни было отвлечен­ных идеях. Чтобы быть ясным, скажу, что я сознаю себя способным к отвлечению в одном смысле, а имен­но когда я рассматриваю некоторые' отдельные части или качества особо от других, с которыми они, правда, соединены в каком-либо предмете, но без которых они могут в действительности существовать. Но я отри­цаю, чтобы я мог отвлекать одно от другого такие ка­чества, которые не могут существовать в такой отдель­ности, или чтобы я мог образовать общее понятие, от­влекая его от частных вышеуказанным способом, что именно составляет два собственных значепия отвлече­ния. И есть основание думать, что большинство людей согласится, что оио находится в одинаковом ноложе-
нии со мною. Простая и неученая масса людей никог­да не притязает на отвлеченные понятия. Говорят, что они трудны и не могут быть достигнуты без усилия и изучения; отсюда можем разумно заключить, что если они существуют, то их можно найти только у ученых (стр. 38—40).
12. Наблюдая, каким путем идеи становятся общи­ми, мы всего лучше можем судить о том, каким обра­зом становятся такими же слова. Здесь должно заме­тить, что я отрицаю абсолютно существование не об­щих идей, а лишь отвлеченных общих идей, ибо в при­веденных нами местах, где упоминаются общие идеи, везде предполагается, что они образованы посредством отвлечения, способом, указанным в отд. 8 и 9. Между тем если мы хотим связать с нашими словами некото­рый смысл и говорить лишь о том, что мы можем мыс­лить, то мы должны, полагаю я, признать, что извест­ная идея, будучи сама по себе частною, становится общей, когда она представляет или заменяет все дру­гие частные идеи того же рода. Чтобы пояснить это примером, предположим, что геометр показывает спо­соб разделения линии на две равные части. Он чертит, например, черную линию длиной в дюйм; эта линия, будучи сама по себе частной линией, тем не мепее об­ща в отношении ее значения, как она тут употребля­ется, потому что она представляет собою все какие бы то ни было частные линии; так что то, что доказано о ней, доказано о всех линиях, или, другими словами, о линии вообще. И как зта частная линия становится общею, употребляясь в качестве знака, так и название «линия», будучи само по себе частным, сделалось об­щим через употребление его как знака. И как первая идея обязана своей общностью не тому, что она слу­жит знаком отвлеченной или общей линии, а тому, что она есть знак для всех частных прямых линий, кото­рые только могут существовать; так же должно мыс­лить, что и общность последнего произошла от той же самой причины, именно от разнообразных частных ли- ннй, которые он безразлично обозначает (стр. 43—44),
15. Я не думаю также, чтобы отвлеченные идеи были более нужны для расширения познания, чем для его сообщения. Сколько мне известно, особенно настаивают на том пункте, что всякое познание и до­казательство совершается над общими понятиями, с чем я совершенно согласен; но при этом мне кажется, что такие понятия образуются не через отвлечение вышеупомянутым способом; общность состоит, насколь­ко я могу понимать, не в безусловной положительной природе или понятии чего-нибудь, а в отношении, ко­торое она вносит к обозначаемым или представляемым ею частностям; вследствие чего вещи, названия или понятия, будучи частными по своей собственной при­роде, становятся общими. Так, когда я доказываю ка­кое-нибудь предложение, касающееся треугольников, то предполагается, что я имею в виду общую идею треугольника, что должно быть понимаемо не так, что­бы я мог образовать идею треугольника, который не будет ни равносторонним, ни неравносторонним, ни равнобедренным, но только так, что частный треуголь­ник, который рассматривается мною, безразлично, бу­дет ли он того или иного рода, одинаково заменяет или представляет собой все прямолинейные треуголь­ники всякого рода и в этом смысле общ. Все это кажется очень ясным и не заключает в себе никакого затруднения.
16. Но тут возникает вопрос, каким образом мы мо­жем знать, что данное предложение истинно о всех частных треугольниках, если мы не усмотрели его сначала доказанным относительно отвлеченной идеи треугольника, одинаково относящейся ко всем тре­угольникам. Ибо из того, что была указана принад­лежность некоторого свойства такому-то частному тре­угольнику, вовсе не следует, что оно в равной мере принадлежит всякому другому треугольнику, который не во всех отношениях тождествен с первым. Если я доказал, например, что три угла равнобедренного пря­моугольного треугольника равны двум прямым углам, то я не могу отсюда заключить, что то же самое будет справедливо о всех прочих треугольниках, не имею­щих ни прямого угла, ни двух равных сторон. Отсюда, по-видимому, следует, что, для того чтобы быть уверен­ным в общей истинности этого предложения, мы дол­жны либо приводить отдельное доказательство для каждого частного треугольника, что невозможно, либо раз навсегда доказать его для общей идеи треугольни­ка, которой сопричастны безразлично все частные тре­угольники и которая их все одинаково представляет. На это я отвечу, что хотя идея, которую я имею в виду в то время, как веду доказательство, есть, например, идея равнобедренного прямоугольного треугольника, стороны которого имеют определенную длину, я могу тем не менее быть уверенным в том, что оно распро­страняется на все прочие прямолинейные треугольни­ки, какой бы формы или величины они ни были, и именно потому, что ни прямой угол, ни равенство или определенная длина двух сторон не принимались во­все в соображение при доказательстве. Правда, что диаграмма, которую я имею в виду, обладает всеми этими особенностями, но о них совсем не упоминалось при доказательстве теоремы. Не было сказано, что три угла потому равны двум прямым, что один из них пря­мой, или потому, что стороны, его заключающие, рав­ной длины; чем достаточно доказывается, что прямой угол мог бы быть и косым, а стороны неравными, и тем но менее доказательство оставалось бы справедли­вым. Именно на этом основании я заключаю, что доказанное о данном прямоугольном равнобедренном треугольнике справедливо о каждом косоугольном и не­равностороннем треугольнике, а не на том, что дока­зательство относится к отвлеченной идее треугольни­ка 1 (стр. 47—49).
24. Но коль скоро эти мнения будут признаны оши­бочными, то всякий может весьма легко предохранить себя от обмана слов. Тот, кому известно, что он обла­дает лишь частными идеями, не станет напрасно тру­диться отыскивать и мыслить отвлеченную идею, свя­занную с каким-либо названием. А тот, кто знает, что название не всегда заступает место идеи, избавит себя от труда искать идеи там, где их не может быть. По­этому было бы желательно, чтобы каждый постарался, насколько возможно, приобрести ясный взгляд на идеи, которые он намерен рассматривать, отделяя от них всю ту одежду и завесу слов, которая так много способ­ствует ослеплению суждения и рассеянию внимания. Мы тщетно будем возносить свой взор к небесам или проникать им в недра земли, тщетно станем совещать­ся с писаниями ученых мужей, вдумываться в темные следы древности; нам нужно только отдернуть завесу слов, чтобы ясно увидеть великолепнейшее древо по­знания, плоды которого прекрасны и доступны нашей руке (стр. 58).
О НАЧАЛАХ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ЗНАНИЯ
ЧАСТЬ I 2
1. Очевидно для всякого, кто окинет взглядом пред­меты человеческого знания, что они суть отчасти идеи, действительно запечатленные в наших ощущениях, отчасти идеи, воспринятые через наблюдение над со­стояниями и действиями души, отчасти идеи, образован­ные при помощи памяти и воображения, наконец, идеи, возникающие через соединение, разделение или про­сто представление того, что было первоначально вос­принято одним из вышеуказанных способов.J Через зрение я имею идеи света и цветов с их различны­ми степенями и изменениями. Посредством осязания я воспринимаю твердое и мягкое, теплое и холодное, движение и сопротивление, и притом более или менее всего этого в отношении как количества, так и степе­ни. Обоняние снабжает меня запахами, рот — вкусами, слух проводит в душу звуки во всем их разнообразии
по тону и составу. И так как многие из этих идей на­блюдаются как сопровождающие друг друга, то они означаются одним названием и вследствие этого при­знаются за одну вещь. Так, например, если наблю­дается, что некоторые цвет, вкус, запах, фигура и кон­систенция даны вместе, то они принимаются за одну отдельную вещь, обозначаемую названием «яблоко». Другие собрания идей составляют камень, дерево, кни­гу и тому подобные ощущаемые вещи, которые, смотря по тому, приятны они или неприятны, вызывают стра­сти ненависти, радости, горя и т. п.
2. Но рядом с этим бесконечным разнообразием идей или предметов знания существует равным обра­зом нечто познающее или воспринимающее их и про­изводящее различные действия, как-то: хотения, вооб­ражения, воспоминания. Это познающее деятельное существо есть то, что я называю умом, духом, душою или мною самим. Этими словами я обозначаю пе одну из своих идей, но вещь, совершенно отличную от них, в коей они существуют, или, что то же самое, коею они воспринимаются, так как существование идеи со­стоит в ее воспринимаемости.
3. Все согласятся с тем, что ни наши мысли, ни страсти, ни идеи, образуемые вообраяч'ением, не суще­ствуют вне нашей души. И вот для меня не менее очевидно, что различные ощущения или идеи, запечат­ленные в чувственности, как бы смешаны или соеди­нены они ни были между собою (т. е. какие бы пред­меты они не образовывали), не могут иначе существо­вать, как в духе, который их воспринимает. Я полагаю, что каждый может непосредственно убедиться в этом, если обратить внимание на то, что подразумевается под термином существует в его применении к ощущае­мым вещам. Я говорю: стол, на котором я пишу, су­ществует, — это значит, что я вижу и осязаю его; если бы я находился вне моего кабинета, то также бы сказал, что стол существует, разумея тем самым, что, находясь в моем кабинете, я мог бы воспринять его, или же что какой-либо другой дух действительно вос­принимает его. Здесь был запах — это значит, я его обонял; был звук — значит, его слышали; были цвет или фигура — значит, они были восприняты зрением или осязанием. Это все, что я могу разуметь под таки­ми или подобными выражениями. Ибо то, что говорит­ся о безусловном существовании немыслящих вещей без какого-либо отношения к их воспринимаемости, для меня совершенно непонятно. Их esse есть percipi, и невозможно, чтобы они имели какое-либо существова­ние вне духов или воспринимающих их мыслящих вещей.
4. Правда, существует поразительно распространен­ное между людьми мнение, будто дома, горы, реки, од­ним словом, все ощущаемые предметы имеют естест­венное или реальное существование, отличное от их воспринимаемости умом. Но с какой бы уверенностью и общим согласием ни утверждалось это начало, вся­кий имеющий смелость подвергнуть его исследованию найдет, если я не ошибаюсь, что оно заключает в себе явное противоречие. Ибо что такое вышеупомянутые предметы, как пе вещи, воспринимаемые нами в ощу­щениях? И что же мы воспринимаем, как не наши соб­ственные идеи или ощущения? И но будет ли полным противоречием допустить, что какое-либо из них или какое-либо их сочетание существует, но будучи вос­принимаемым?
5. При тщательном исследовании этого предполо­жения, может быть, окажется, что оно в конце концов зависит от учения об отвлеченных идеях. Ибо может ли быть более тонкая нить отвлечения, чем различение существования ощущаемых предметов от их воспри­нимаемости так, чтобы представлять их себе как су­ществующие невоспринимаемыми? Свет и цвета, тепло и холод, протяжение и фигуры, словом, все вещи, ко­торые мы видим и осязаем, — что они такое, как не разнообразные ощущения, понятия, идеи и чувствен­ные впечатления? И возможно ли даже мысленно от­делить которую-либо из них от восприятия? Что касает­ся меня, то мне было бы также легко отделить какую- нибудь вещь от себя самой. Правда, я могу мысленно разделить или представлять себе отдельными одну от другой такие вещи, которых я, может быть, никогда не воспринимал чувственно в таком разделении. Так,
я воображаю туловище человеческого тела без его чле­нов или представляю себе запах розы, не думая о са­мой розе. В таком смысле я не отрицаю, что могу отвлекать, если можно в точном значении слова назы­вать отвлечением деятельность, состоящую только в представлении раздельно таких предметов, которые и в действительности могут существовать или восприни­маться раздельно. Но моя способность мыслить или воображать не простирается далее возможности реаль­ного существования или восприятия. Поэтому, как я не в состоянии видеть или осязать нечто без действи­тельного ощущения вещи, точно так же я не в состоя­нии осуществить в моей мысли ощущаемые вещь или предмет независимо от их ощущения или восприятия (стр: 60—64).
9. Некоторые делают различие между первичными и вторичными качествами. Под первыми они подразу­мевают протяжение, фигуру, движение, покой, вещест­венность или непроницаемость и число; под вторыми— все прочие ощущаемые качества, как, например, цвета, звуки, вкусы и т. п. Они признают, что идеи, которые мы имеем о последних, не сходны с чем-либо сущест­вующим вне духа или невоспринятым; но утверждают, что наши идеи первичных качеств суть отпечатки или образы вещей, существующих вне духа в немыслящей субстанции, которую они называют материей. Под ма­терией мы должны, следовательно, разуметь инерт­ную, нечувствующую субстанцию, в которой действи­тельно существуют протяжение, фигура и движение. Однако из сказанного выше ясно вытекает, что протя­жение, фигура и движение суть лишь идеи, сущест­вующие в духе, что идея не может быть сходна ни с чем, кроме идеи, и что, следовательно, ни она сама, ни ее первообраз не могут существовать в невоспринима­ющей субстанции. Отсюда очевидно, что самое поня­тие о тем, что называется материей или телесной суб­станцией, заключает в себе противоречие (стр. 66).
11. Далее, большое и малое, быстрое и медлен­ное, несомненно, не существуют вне духа, так как они совершенно относительны и меняются сообразно изменению строения и положения органов чувств.
Следовательно, протяжение, существующее вне духа, ни велико, ни мало, движение ни быстро, ни медленно, т. е. они суть совершенно ничто. Но, скажете вы, они суть протяжение вообще и движение вообще; тут мы ви­дим, в какой мере учение о протяженной, подвижной субстанции вне духа зависит от странного учения об отвлеченных идеях. И я не могу не указать в этом случае, как близко смутное и неопределенное описание материи или телесной субстанции, к которому приво­дят новых философов их собственные основания, похо­дит на то устаревшее и много осмеянное понятие о materia prima, с которым мы встречаемся у Аристоте­ля и его последователей. Без протяжения не может быть мыслима вещественность, поэтому если доказано, что протяжение не может существовать в немыслящей субстанции, то то же самое справедливо и о вещест­венности. [...]
13. Мне известно, что иные полагают, будто еди­ница есть простая или несложная идея, сопровождаю­щая в нашем духе все прочие идеи. Я не нахожу, что­бы у меня была такая идея, соответствующая слову единица, и полагаю, что я бы не мог не найти ее, если бы она была у меня; напротив, она должна бы была быть наиболее сродной уму, если она, как утверждают, сопровождает все прочие идеи и воспринимается все­ми путями ощущения и рефлексии. Словом, это отвле­ченная идея (стр. 68—69).
17. Если мы исследуем, что именно, по заявлению самых точных философов, они сами разумеют под вы­ражением материальная субстанция, то найдем, что они не связывают с этими словами никакого иного смысла, кроме идеи сущего вообще, вместе с относи­тельным понятием о .несении им акциденций. Общая идея сущего представляется мне наиболее отвлеченной и непонятной из всех идей; что же касается до несе­ния акциденций, то оно, как было сейчас замечено, не может быть понимаемо в обыкновенном значении это­го слова; оно должно, следовательно, быть понимаемо в каком-нибудь другом смысле, но в каком именно — этого они не объясняют. Поэтому, рассматривая обе части или ветви значения слов «материальная субстан­ция», я убеждаюсь, что с ними вовсе не связывается никакого отчетливого смысла. Впрочем, для чего нам трудиться рассуждать по поводу этого материального субстрата или носителя фигуры, движения и других ощущаемых качеств? Разве он не предполагает, что они имеют существование вне духа? И разве это не есть прямое противоречие, нечто совершенно немыс­лимое? (стр. 72).
23. Но, скажете вы, без сомнения, для меня нет ничего легче, как представить себе, например, деревья в парке или книги в кабинете, никем не воспринимае­мые. Я отвечу, что, конечно, вы можете это сделать, в этом нет никакого затруднения; но что же это зна­чит, спрашиваю я вас, как не то, что вы образуете в своем духе известные идеи, называемые вами книгами и деревьями, и в то же время упускаете образовать идею того, кто может их воспринимать? Но разве вы сами вместе с тем не воспринимаете или не мыслите их? Это не приводит, следовательно, к цели и показы­вает только, что вы обладаете силой воображать или образовывать идеи в вашем духе, по не показывает, чтобы вы могли представить себе возможность суще­ствования предметов вашего мышления вне духа. Что­бы достигнуть этого, вы должны были бы представить себе, что они существуют непредставляемые и немыс­лимые, что, очевидно, противоречиво. Прибегая к са­мому крайнему усилию для представления себе суще­ствования внешних тел, мы достигаем лишь того, что созерцаем наши собственные идеи. Но, не обращая внимания на себя самого, дух впадает в заблуждение, думая, что он может представлять и действительно представляет себе тела, существующие без мысли вне духа, хотя в то же время они воспринимаются им или существуют в нем. Достаточно небольшой доли внима­ния для того, чтобы убедиться в истине и очевидности сказанного здесь и уничтожить необходимость настаи­вать па каких-либо других доказательствах против существования материальной субстанции. [...]
25. Все наши идеи, ощущения, понятия пли вещи, воспринимаемые нами, как бы мы их ни называли, очевидно, не активны, в них нет никакой силы или деятельности. Таким образом, идея или объект мышле­ния не может произвести или вызвать какое-либо из­менение в другой идее. Нам стоит лишь наблюдать за своими идеями, чтобы убедиться в истине этого поло­жения. Ибо из того, что они сами и каждая их часть существуют лишь в духе, следует, что в них нет ни­чего, кроме того, что воспринимается. Но кто обратит внимание на свои идеи, получаемые путем как ощуще­ния, так и рефлексии, тот не воспримет в них какой- либо силы или деятельности; следовательно, в них и не заключается ничего подобного. Немного внимания требуется для обнаружения того, что самое бытие идеи в такой мере подразумевает пассивность или инерт­ность, что невозможно допустить, чтобы идея делала что-нибудь или, употребляя точное выражение, была причиной чего-нибудь; точно так же она не может быть изображением или отпечатком какой-либо активной вещи, как это доказано в отделе 8-м. Из этого, очевид­но, следует, что протяжение, фигура и движение не могут быть причинами наших ощущений. Поэтому, не­сомненно, ложно утверждать, будто последние произ­водятся силами, исходящими от фигуры, числа, дви­жения и величины телесных частиц.
26. Мы воспринимаем постоянную последователь­ность идей; некоторые из них возникают заново, дру­гие изменяются или совсем исчезают. Следовательно, существует некоторая причина этих идей, от которой они зависят и которой они производятся или изменя­ются. Из предыдущего отдела ясно видно, что эта при­чина не может быть качеством, или идеей, или соеди­нением идей. Она должна, следовательно, быть суб­станцией; но доказано, что не существует телесной или материальной субстанции; остается, стало быть, признать, что причина идей есть бестелесная деятель­ная субстанция, или дух (стр. 76—79).
35. Я не отрицаю существования ни одной вещи, которую мы можем воспринять посредством ощуще­ний или рефлексии. В том, что вещи, которые я вижу моими глазами или осязаю моими руками, действи­тельно существуют, я отнюдь не сомневаюсь. Единст­венная вещь, существование которой мы отрицаем, есть то, что философы называют материей или телес­ной субстанцией. От этого отрицания прочие люди не потерпят никакого вреда, так как я вправе сказать, что они никогда не испытывают в ней нужды. Атеис­ты, правда, утратят красивую оболочку пустого слова, служащего для поддержки их нечестия, а философы найдут, может быть, что лишились сильного повода для пустословия (стр. 84—85).'
43. Но для достижения большей ясности в этом пункте следует рассмотреть, каким образом мы вос­принимаем посредством зрения расстояния и отдален­ные от пас вещи. Ибо то, что мы действительно видим внешнее пространство и действительно существующие в нем тела, одни ближе, другие дальше от нас, по-ви­димому, несколько противоречит сказанному выше, что они не существуют пнгде вне духа. Соображения об этом затруднении именно и породили мой недавно из­данный Опыт новой теории зрения, в коем доказывает­ся, что расстояние или внешность сама по себе не вос­принимается непосредственно зрением, равным обра­зом не схватывается пли оценяется на основании линий и углов или чего-нибудь необходимо связанного с нею; по что o?ia лишь внушается нашим мыслям некоторы­ми видимыми идеями и ощущениями, сопровождаю­щими зрение, которые по своей собственной природе не имеют ни сходства, ни отношения с расстоянием, ни с вещами на расстоянии; но посредством связи, которую мы узнаем на опыте, они означают и вну­шают их нам так же точно, как слова какого-?шбудь языка внушают идеи, для замены которых они состав­лены. Таким образом слепорожденный, приобретший впоследствии зрение, первоначально не думает, что видимые им вещи находятся вне его духа или на ка­ком-либо расстоянии от него (см. отд. 41 упомянутого трактата) 3.
44. Идеи зрения и осязания составляют два совер­шенно разнородных и раздельных вида. Первые суть знаки вторых и предуведомления о них. Мы указали в том трактате, что предметы собственно зрения не существуют вне духа и не составляют изображения внешних вещей. Правда, также предполагается за ис­тину противоположное относительно осязаемых пред­метов, но не потому, чтобы предположение этого вуль­гарного заблуждения было необходимо для обоснова­ния высказанных там взглядов, а только потому, что выходило за пределы моего намерения рассматривать и опровергать это заблуждение в трактате о зрении. Таким образом, строго говоря, идеи зрения, коль ско­ро мы при их посредстве познаем расстояние и отда­ленные от нас вещи, не свидетельствуют нам о ве­щах, которые действительно существуют на расстоя­нии, ниже означают их, но лишь внушают нам, какие осязательные идеи возникнут в нашем духе через та­кой и такой-то промежуток времени и впоследствии таких и таких-то действий. Это, говорю я, очевидно после того, что было сказано в предыдущих частях этого сочинения, а также в отделе 147 и других «Опы­та о зрении», а именно что идеи зрения суть язык, посредством коего верховный дух, от которого мы за­висим, уведомляет нас, какие осязательные идеи оп намерен запечатлеть в нас в том случае, когда мы производим то или другое движение нашего собствен­ного тела. Желающих ближе ознакомиться с этим во­просом я отсылаю к самому «Опыту»4 (стр. 89—91).
51. В-седьмых, по этому поводу спросят, не пока­жется ли нелепостью упразднять естественные при­чины и приписывать все непосредственному действию духов. Следуя нашим началам, мы не должны более говорить, что огонь греет, вода охлаждает, но что дух греет и т. д. Разве не станут смеяться над человеком, который будет выражаться таким образом? Я отвечу: «Да, он будет осмеян; о таких вещах мы должны мыс­лить, как ученые, а говорить, как толпа». Люди, убе­дившиеся на основании доказательств в истине систе­мы Коперника, тем не менее говорят: «Солнце встает», «солнце заходит», «солнце достигает меридиана»; если бы они употребляли противоположный способ выраже­ния в обычной речи, это показалось бы, без сомнения, весьма смешным. Некоторая доля размышления о том, что здесь сказано, ясно покажет, что обычное слово­употребление не претерпит никакого изменения или расстройства от принятия наших мнений (стр. 97—98).
58. В-десятых, возразят, что устаповляемые нами понятия не согласуются с некоторыми здравыми фило­софскими и математическими истинами. Так, напри­мер, движение Земли ныне общепризнано астрономами за истину, основанную па самых ясных и убедитель­ных доказательствах. Но согласно вышеизложенным началам, ничего подобного не может быть. Ибо если движение только идея, то оно не существует, коль ско­ро оно не воспринимается, а движение Земли не вос­принимается в ощущениях. Я отвечаю, что это пред­положение, если оно верно понято, оказывается не противоречащим изложенным началам, ибо вопрос, движется ли Земля или нет, сводится в действитель­ности только к тому, имеем ли мы основание вывести из наблюдения астрономов то заключение, что если бы мы были помещены в таких-то и в таких-то обстоятельст­вах и при таком-то и таком-то положении и расстоя­нии как от Земли, так и от Солнца, то мы восприняли бы первую как движущуюся среди хора планет и пред­ставляющуюся во всех отношениях сходной с ними; а это по установленным законам природы, которым не доверять мы не имеем причины, разумно выводится из явлений.
59. Мы можем на основании опыта, который имеем о ходе и последовательности идей в нашем духе, часто делать, не скажу, сомнительные предположения, но вер­ные и хорошо обоснованные предсказания относительно тех идей, которые будут у нас после большого ряда действий, и быть в состоянии составить правильное суждение о том, что явится нам в случае, если бы мы находились в обстоятельствах, совершенно отличных от тех, в которых мы теперь находимся. В этом состоит знание природы, пользу и достоверность которого легко согласовать с вышесказанным. То же самое легко при­менить ко всем возражениям этого рода, которые мо­гут быть основаны на величине звезд или других от­крытиях в области астропомип (стр. 102—104).
65. На все это я отвечу, во-первых, что связь между идеями заключает в себе отношение не причины и дей­ствия, а только отметки или значка и вещи означаемой. Видимый мною огонь есть не причина боли, испыты­ваемой мною при приближении к нему, но только пре­достерегающий меня от нее значок. Равным образом шум, который я слышу, есть не следствие того или иного движения или столкновения окружающих тел, но их значок. Во вторых, основание, по которому из идей образуются машины, т. е. искусственные и правильные соединения, то же самое, что и для соединения букв в слова. Для того чтобы немногие первоначальные идеи могли служить для обозначения большого числа дейст­вий, необходимо, чтобы они были разнообразно соче- таны вместе, а для того чтобы их употребление было постоянно и всеобще, эти сочетания должны быть сде­ланы по правилу и с мудрым соответствием. Таким пу­тем мы снабжаемся обилием указаний относительно того, чего мы можем ожидать от таких-то и таких-то действий и какие методы пригодны к употреблению для возбуждения такпх-то и таких-то идей, в чем в действительности и заключается все, что представляется мне отчетливо мыслимым, когда говорится, что через различение фигуры, строения и механизма внутренних частей тел, как естественных, так и искусственных, мы можем достигнуть познания различных употреблений и свойств, зависящих от них, или природу вещей.
66. Отсюда очевидно, что те вещи, которые при предположении причины, содействующей произведению действий, совершенно необъяснимы и вовлекают нас в большие нелепости, могут быть очень естественно объяснены и имеют собственно им принадлежащую яв­ную пользу, если они рассматриваются только как от­метки или значки, служащие нам для указаний. Именно в отыскании н попытках понимания этого языка (если можно так сказать) творца природы должна заклю­чаться задача естествоиспытателя, а не в притязании объяснить вещи телесными причинами, каковое уче­ние, по-видимому, слишком отклонило умы людей от того деятельного начала, того высшего и премудрого духа, «в коем мы живем, движемся и имеем бытие» (стр. 109 —110).
80. Наконец, вы скажете: а если мы откажемся от материальной субстанции и подставим вместо нее ма­терию как неизвестное нечто, пи субстанцию, ни акци­денцию, ни дух и ни идею, косную, не мыслящую, неделимую, неподвижную, непротяженпую и не сущест­вующую ни в каком месте? Ибо, скажете вы, какое- либо возражение против субстанции или повода или какого другого положительного или относительного по­нятия материн вовсе не имеет места, коль скоро мы примыкаем к этому отрицательному определению ма­терии. Я отвечу: вы можете, если это нравится вам, употреблять слово «материя» в том смысле, в каком другие люди употребляют слово «ничто», и таким обра­зом делать эти термины однозначущими в вашем спо­собе выражения. Ибо в конце концов таким мне пред­ставляется результат этого определения, части кото­рого, когда я внимательно рассматриваю их как в совокупности, так и в отдельности одна от другой, не производят, как я нахожу, на мой дух какого-либо дей­ствия или впечатления, отличного от вызываемого тер­мином ничто (стр. 119).
F4. По могут возразить, что чудеса по крайней мере утратят много силы и значения вследствие наших на­чал. Что мы должны думать о жезле Моисея? Не пре­вратился ли он действительно в змея, или это было бы лишь изменением в духе зрителей? И можно ли пред­положить, что наш спаситель на брачном пиршестве в Кане ограничился таким воздействием на зрение, обоняние и вкус гостей, что вызвал в них видимость или лишь идею вина? То же самое может быть сказано о всех прочих чудесах, которые, согласно вышеизложен­ным началам, должны быть рассматриваемы каждое как обман или иллюзия воображения. На это я отвечу, что жезл был превращен в действительную змею, а вода — в действительное вино. Что это нисколько не противоречит сказанному мною в иных местах, оче­видно из отделов 34-го и 35-го. Но этот вопрос о реаль­ном и воображаемом был ужо гак ясно и подробно разъяснен, я так часто возвращался к нему, и все за­труднения относительно него так легко разрешаются на основании вышеизложенного, что было бы оскорбле­нием для понимания читателя резюмировать здесь эти разъяснения. Я замечу только, что если все присут­ствовавшие за столом видели, обоняли, вкушали и пили вино и испытывали его действие, то, по-моему, пе мо­жет быть сомнения в его реальности; так что в сущно­сти сомнение касательно реальности чудес имеет место с точки зрения вовсе не наших, а господствующих на­чал и, следовательно, скорее подтверждает, чем отри­цает то, что было сказано. [...]
86. Из вышеизложенных нами начал следует, что человеческое знание естественно разделяется на две области — знание идей и зпапне духов; о каждой из них скажу по порядку, и, во-первых, об их идеях или немыслящих вещах. Наше зпанпо их было чрезвычай­но затемнено и спутано, н мы были вовлечены в весьма опасные заблуждения предположением двоякого суще­ствования ощущаемых предметов — мыслимого в духе и реального вне духа; вследствие чего немыслящие вещи признавались имеющими естественное существо­вание сами в себе, отличное от их воспринимаемости духами. Это мнение, неосновательность и нелепость ко­торого, если я не ошибаюсь, была мною доказана, от­крывает прямой путь к скептицизму, потому что, пока люди думают, что реальные вещи существуют вне духа и что их знание реально лишь постольку, поскольку оно соответствует реальным вещам, до тех пор оказы­вается, что не может быть удостоверено, есть ли вообще какое-нибудь реальное знание. Ибо каким образом можно узнать, что воспринимаемые вещи соответст­вуют вещам невоспринимаемым или существующим вне духа? (стр. 122—124).
92. Ибо, как было показано, как учение о материи, или телесной субстанции, составляло главный столп и опору скептицизма, так же точно на том же основании воздвигались и все нечестивые учения систем атеизма и отрицания религии. Да, так трудно было для мысли понять, что материя создана из ничего, что самые зна­менитые из древних философов, даже из тех, которые признавали бытпе бога, считали материю несозданною, совечною ему. Каким близким другом телесная суб­станция была атеистам всех времен — об этом было бы излишне говорить. Все их чудовищные системы нахо­дятся в такой явной и необходимой зависимости от нее, что, коль скоро будет вынут этот краеугольный камень, все здание должно неминуемо рухнуть до ос­нования, так что не стоит терять время на разбор, в частности, нелепостей каждой жалкой секты атеистов (стр. 129).
120. Мы уже рассматривали выше, в отделе 13-м, единицу в ее отвлеченном значении; из того, что ска­зано там и во введении, ясно следует, что такой идеи вовсе нет. Но так как число определяется как «сово­купность единиц», то мы вправе заключить, что если нет такой вещи, как отвлеченная единица, то нет и идей отвлеченных чисел, обозначаемых названиями цифр и фигур. Поэтому арифметические теории, если они мыслятся отвлеченно от названий и фигур, а также от всякого практического применения, равно как и от частных считаемых вещей, могут быть признаваемы не имеющими никакого предметного содержания, из чего мы можем усмотреть, насколько наука о чис­лах всецело подчинена практике и в какой мере она становится узкой и пустой, когда рассматривается как предмет только умозрительный (стр. 153).
131. Не вправе ли мы отсюда заключить, что и те и другие ошибаются и что в действительности нет та­кой вещи, как бесконечно-малые части или бесконечное число частей, содержащееся в конечной величине? Вы, однако, скажете, что если принять это мнение, то ока­жется, что самые основания геометрии будут подо­рваны и что те великие люди, которые возвели эту науку на такую изумительную высоту, все в конце кон­цов строили лишь воздушные замки. На это можно возразить, что все полезное в геометрии и способст­вующее пользам человеческой жизни остается прочным и непоколебимым и при наших началах, что наука, рассматриваемая с точки зрения практической, извле­чет больше пользы, чем вреда, из того, что сказано. Но верное освещение этого вопроса и обнаружение того, каким образом линии и фигуры могут быть измеряемы и их свойства исследуемы без предположения беско­нечной делимости конечного протяжения, может соста­вить надлежащую задачу особого исследования. В конце концов если бы даже оказалось, что некоторые из са­мых запутанных и утонченных частей умозрительной математики могут отпасть при этом без всякого ущер­ба для истины, то я не впжу, какой вред произойдет от того для человечества. Напротив, было бы, я полагаю, в высшей степени желательно, чтобы люди (великих дарований и упорного прилежания) отвратили свои мысли от этих забав и употребили их на изучение та­ких вещей, которые ближе касаются нужд жизни и оказывают более прямое влияние на нравы.
132. Если говорить, что некоторые, несомненно ис­тинные, теоремы были открыты при помощи методов, в коих применяются бесконечно-малые величины, что было бы невозможно, если бы существование последних заключало в себе противоречие, то я отвечаю, что при тщательном исследовании окажется, что ни в каком случае не необходимо пользоваться бесконечно-ма­лыми частями конечных линий или вообще количеств или представлять их себе меньшими, чем minimum sensibile (наименьшее ощущаемое); скажем более: оче­
видно, что иначе никогда и не делается, ибо делать это невозможно5 (стр. 163—164).
152. Но нам следовало бы, далее, принять во вни­мание, что самые пятна и недостатки природы не ли­шены известной пользы, внося приятное разнообразие и возвышая красоту прочего мироздания, подобно тому как тени на картине служат для выделения более яс­ных и светлых ее частей. Мы поступили бы также хо­рошо, если бы рассмотрели, не есть ли наша оценка расточения семян и зародышей и случайных поврежде­ний растений и животных, прежде чем достигнут пол­ной зрелости, как неосмотрительности творца природы, последствие предрассудка, возникшего от привычки вращаться среди бессильных и бережливых смертных. Несомненно, что в человеке экономное обращение с та­кими вещами, которых он не в силах достать без боль­шого труда и прилежания, может считаться мудростью. Но мы не должны воображать, что невыразимо тонкий механизм животного или растения стоил великому творпу более труда или заботы, чем создание камешка; так как ничто не может быть очевиднее того, что все­могущий дух может одинаково создать любую вещь простым актом своей воли: «fiat» или «да будет»! От­сюда ясно, что роскошное изобилие вещей природы должно быть истолковываемо не в смысле слабости или расточительности создавшего их деятеля, но скорее дол­жно считаться доказательством полноты его могуще­ства.
153. Что касается существующей в мире, согласно общим законам природы и действиям конечных несо­
вершенных духов, примеси страдания и неприятности, то она в нашем, теперешнем положении, безусловно, необходима для нашего блага. Но кругозоры наши слишком тесны. Мы мыслим, например, идею некото­рого частного страдания и отмечаем ее как зло; между тем если мы расширим свой взгляд так, чтобы обнять им различные цели, связи и зависимости вещей и сооб­разить, по каким поводам и в каких пропорциях мы испытываем страдание или удовольствие, равно как природу человеческой свободы и цель, ради которой мы помещены в мир, то мы будем принуждены признать, что те единичные вещи, которые сами по себе кажутся нам злом, обладают свойством добра, если мы станем рассматривать их в связи со всей системой сущего (стр. 180-181). -
О ДВИЖЕНИИ, ИЛИ О ПРИНЦИПЕ И ПРИРОДЕ ДВИЖЕНИЯ И О ПРИЧИНЕ СООБЩЕНИЯ ДВИЖЕНИИ
[...] 28. Говорят, что действие и противодействие присущи телам, и такой способ выражения удобен в целях механиче­ских демонстраций; но мы но должны на этом основании пола­гать, будто в них заключена какая-то действительная сила, которая является причиной или принципом движения. Ибо эти термины нужно понимать так же, как и термин притяжение; и подобно тому, как притяжение есть только математическая гипотеза, а не физическое качество, так и в отношении дей­ствия и противодействия можно утверждать то же самое и на том же основании. Ибо в механической философии истинность и применимость теорем о взаимном притяжении тел неизменно основывается исключительно на движении тел, предполагается ли, что движение обусловлено действием тел, взаимно притя­гивающих друг друга, или же — действием некоторого фактора, отличного от тел, побуждающего и контролирующего их. По­добным образом традиционные формулировки правил и зако­нов движения вместе с теоремами, выводимыми из них, остаются непоколебимыми при условии, что считаются очевид­ными чувственные эффекты и следствия, вытекающие из них, предполагаем ли мы действие само по себе, или же силу, вызы­вающую эти эффекты, заключенными в теле или же в немате­риальном деятеле. [...]
35. [...] Некоторые ошибочно отвергают математические принципы физики под тем предлогом, что они не определяют производящей причины вещей. Однако фактически дело фи­зики или механики устанавливать не производящие причины, а только правила соударений и притяжений, одним словом, устанавливать законы движения; а из установленных уже положений должно выводить частные явления, а не определять производящую причину (стр. 85, 86).
61. Кривую можно рассматривать как состоящую из бес­конечного числа прямых линий, даже если в действительности она и не состоит из них, — и эта гипотеза оказывается полезной геометрам; точно также и круговое движение можно рассма­тривать как производное от бесконечного числа прямолиней­ных направлений [движения], и такое предположение будет полезным в механической философии. Однако на этом основа­нии нельзя утверждать, что невозможно, чтобы центр тяжести любого тела существовал последовательно в каждой точке окружности, причем не принимали бы в расчет каких бы то ни было прямолинейных направлений касательной или же радиуса. [...]
66. Из сказанного явствует, что для постижения истинной природы движения следует стараться: 1) различать математи­ческие гипотезы и природу вещей; 2) остерегаться абстракций; 3) рассматривать движение как нечто чувственное или хотя бы вообразимое и довольствоваться относительными мерами. Если мы поступим так, все знаменитые теоремы механической фило­софии, благодаря которым раскрываются тайны природы и благодаря которым мировая система поддается человеческим расчетам, останутся нетронутыми, а изучение движения будет освобождено от тысячи мелочей, тонкостей и абстрактных идей. Теперь сказанного о природе движения достаточно.
67. Остается обсудить причину сообщения движений. Боль­шинство людей полагает, что сила, приложенная к подвижному телу, есть причина движения в нем. Однако нами ранее уста­новлено, что они не указывают известной причины, отличной от самого тела и самого движения. Более того, очевидно, что сила не есть вещь несомненная и определенная хотя бы потому, что великие [умы] выдвигают о ней самые различные мнения, даже противоречащие друг другу, и несмотря на это в своих резуль­татах достигают истины. Так, Ньютон говорит, что действую­щая сила состоит только в действии и является воздействием на тело, изменяющим его состояние, и эта сила после воздей­ствия не сохраняется. Торичелли утверждает, что определен ное множество или совокупность сил, действующих при толчке, воспринимается движущимся телом и, оставаясь в нем, состав­ляет его стремление. Борелли во многом говорит почти то же самое. Хотя кажется, что Ньютон и Торичелли не согласны друг с другом, каждый из них выдвигает последовательный взгляд, и предмет достаточно хорошо объясняется в обоих случаях. (Как бы то ни было, все силы, приписываемые телам, суть математические гипотезы, так же как и силы притяжения на планетах и на Солнце. Впрочем, математические объекты по самой своей природе не имеют неизменной сущности: они зависят от понятий того, кто определяет. Вот почему одна и та же вещь может быть объяснена различными способами. [...]
69. Но я не стал бы отрицать, что дух, который движет и сохраняет эту мировую телесную массу и является истинной производящей причиной движения, есть в то же время, говоря прямо и точно, причина сообщения движений. В физической философии, однако, мы должны исследовать причины и со­став явлений, исходя из принципов механики. Поэтому фи­зически вещь объясняется не путем выявления ее истинной и невещественной причины, но демонстрацией ее связи с меха­ническими принципами, — такими, как действие и противодей­ствие всегда противоположны и равны по величине. Из таких законов, как из источника и первоосновы, выводятся правила сообщения движений, которые открыты и доказаны уже со­временниками с великой пользой для наук. [...]
71. В физике имеют место чувства и опыт, которые рас­пространяются только на очевидные факты; в механике до­пускаются абстрактные понятия математиков; в первой же фи­лософии, или метафизике, ыы имеем дело с нематериальными объектами, — с причинами, истиной и существованием вещей. Физики изучают ряды или последовательности чувственных вещей, замечая, какими законами они связаны и в каком порядке, что предшествует как причина и что следует как результат. И на этом основании мы говорим, что движущееся тело есть причина движения в другом теле или сообщает ему движение, тяпет пли толкает его. В этом смысле вторичные те­лесные причины нужно понимать не как действительно имею­щие место силы, или активные потенции, или же реальные причины, в которых они заключаются. В свою очередь кроме тела, фигуры и движения даже главные аксиомы механиче­ской науки могут быть названы причинами или механически­ми принципами, если их рассматривать как причины следствий (стр. 90—92).

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: