ГАССЕНДИ

Время: 25-09-2012, 18:21 Просмотров: 902 Автор: antonin
    
ГАССЕНДИ
Пьер Гассенди (1592—1655) — виднейший французский фи­лософ-материалист и ученый. Родился в 1592 г. в крестьянской семье в Провансе. По окончании университета в Эксе Гассенди вскоре получил степень доктора теологии, а затем был посвя­щен в сан католического священника. Став преподавателем философии в Эксском университете, под влиянием идей Копер­ника, Галилея, Кеплера, Джордано Бруно, Монтеня, Шаррона и других передовых мыслителей он постепенно отошел от схоластического аристотелизма и начал выступать с критикой этого учения. Она приняла форму большого полемического

сочинения — «Парадоксаль­
ные упражнения против ари- стотеликов, в которых потряса­ются главные основы перипа­тетического учения и диалек­тики в целом и утверждаются либо новые взгляды, либо, ка- аалось бы, устаревшие взгля­ды древних мыслителей». Это произведение было задумано в семи частях, но после выхода в свет в 1624 г. первой части Гассенди, опасаясь преследо­ваний, воздержался от даль­нейшей публикации этого сочинения. В 1658 г., после смерти Гассенди, была изда­на неоконченная вторая часть «Парадоксальных упражне­ний».
В начале 40-х годов XVII в. Гассенди вместе с Гоббсом и другими философами принял участие в полемике, разгорев­шейся вокруг «Метафизических размышлений» Декарта. В этой полемике Гассенди защищал позиции материалистического сен­суализма против рационализма и идеализма. Его выступление против Декарта вылилось в две книги, вышедшие в 1644 г. под общим заглавием «Метафизическое исследование, или Сомне­ния и новые возражения против метафизики Декарта».
В 1647 г. Гассенди издал книгу «О жизни и характере Эпикура», в 1649 г. — «Замечания на X книгу Диогена Лаэр- ция, трактующую о жизни, характере и взглядах Эпикура», на основе которых Гассенди написал «Свод философии Эпикура». Свои сочинения Г ассенди, как правило, писал на латинском языке.
Настоящая подборка составлена И. С. Шерн-Борисовой из «Парадоксальных упражнений против аристотеликов». Русский перевод этого произведения опубликован во 2-м томе «Со­чинений» Гассенди (М., 1968).
[ГАССЕНДИ О СПОКИ ФИЛОСОФСКОЙ СИСТЕМЕ]
[...] Когда в юностп я впервые позпакомился с перипате­тической философией, она, как я хорошо помню, мне совсем не понравилась. Поскольку я решил посвятить себя изучению философии и еще со школьной скамьи глубоко хранил в уме своем знаменитое изречение Цицерона: Никогда нельзя будет воздать философии ту хвалу, которую она заслуживает, ибо всякий, кто следовал бы ее заветам, мог бы беспечально про­жить весь свой век мне казалось достаточно ясным, что от
философии, преподаваемой в школах, нельзя ждать того, чего ждет Цицерон. Став самостоятельным и начав все подвергать более глубокому анализу, я, как мне казалось, вскоре понял, насколько эта философия суетна и насколько бесполезна для достижения блаженства. Однако надо мной нависла смертонос­ная стрела всеобщего предрассудка, в силу которого, как я ви­дел, целые толпы исповедуют философию Аристотеля. Но в меня вселило мужество и отогнало всякий страх чтение Вивеса и моего друга Шаррона2, благодаря которым мне стало ясно, что я справедливо считал аристотелевскую школу совершенно не заслуживающей признания, несмотря на то что она имеет так много сторонников. Но особенно поддержало меня чтение Рамуса 3 и [Пикко] де ля Мирандолы [...]. Итак, с тех пор я стал присматриваться к взглядам других школ, намереваясь узнать, но учат ли они, может быть, чему-нибудь более разумному. И хотя у каждой из них есть свои узкие места, я, однако, чистосердечно признаюсь в том, что из всех философских уче­ний мне ничто никогда не было так по душе, как прославлен­ная непознаваемость [...] академиков и пирронистов4. Ведь после того как я ясно увидел, какое расстояние отделяет ге­ний природы от ума человеческого, я не мог уже иметь иного мнения, кроме того, что сокровенные причины естественных явлений полностью ускользают от человеческого понимания. Поэтому я стал испытывать жалость и стыд из-за легкомыслия и самомнения философов-догматиков, которые хвастают, что они усвоили науку о природе и совершенно серьезно ее преподают. А ведь они непременно онемели бы [...], если бы их заставили обстоятельно объяснить, с помощью какого искусства и какими инструментами созданы члены и функции хотя бы клеща, не­смотря на то что он — самое незначительное среди произведе­ний матери-природы. Бесспорно, более разумны философы, упомянутые нами несколько выше: чтобы доказать суетность и недостоверность человеческого знания, они старались выра­ботать у себя умение говорить как против, так и в защиту всего, что угодно.
В результате когда мне потом пришлось целых шесть лет исполнять в академии Экса обязанности профессора филосо­фии, и именно аристотелевской, то хоть я и старался всегда, чтобы мои слушатели умели хорошо защищать Аристотеля, однако в виде приложения излагал им также такие взгляды, которые совершенно подрывали его догматы. И если первое я делал в силу известной необходимости, вызванной условиями места, времени и окружающей среды, то второе — из-за того, что умалчивать об этом я считал недостойным порядочного че­ловека; такой подход давал слушателям разумное основа­ние воздерживаться от одобрения вышеназванной философии. Именно благодаря такому подходу слушателям становилось ясно, что ничего нельзя провозглашать наобум, ибо они видели, что нет ни одного, даже общепринятого и внешне правильного, положения и мнения, в отношении которых нельзя было бы доказать, что и противоположные им одинаково правдоподобны или, как это очень часто бывает, даже еще более правдоподоб­ны. В этом отношении, мне кажется, я точнее следовал Ари­стотелю, чем это делают самые завзятые его сторонники. Ведь последние, считая правильным все, что бы ни высказал Ари­стотель по какому-либо вопросу, мертвой хваткой держатся за любое усвоенное ими мнение этого философа и полагают, что нуждаются в искуплении, если защищают противоположный взгляд и рассматривают предложенный им вопрос с другой стороны (стр. 10—12).
[О ФИЛОСОФИИ]
Так как не может быть ничего более прекрасного (по край­ней мере по моему мнению), чем достижение истины, то, оче­видно, стоит заниматься философией, которая и есть поиск истины. Но в чем же причина того, что едва ли один из ты­сячи обретает чистую истину и становится ее обладателем? Чем объяснить, что даже днем с огнем нельзя найти настоя­щего философа, между тем как нас со всех сторон осаждает столько людей, занятых рыночными делами? Не потому ли, что эта блаженная и невинная истина скрывается в глубоком подземелье Абдерита 5? Или же усердные занятия иными делами приводят к глубочайшему пренебрежению истинной философией как якобы ничего не стоящим делом? Я охотно допустил бы и то и другое. Но как могут допустить первое аристотелики? Ведь они настолько убеждены в том, что истина уже давно обретена, что уже больше не заботятся об ее оты­скании. А как они могут допустить второе? Ведь каждому из­вестно, что аристотелики предаются бесконечным трудам, так что кажется даже, будто они философствуют по-настоящему. Действительно, они возложили на себя этот крест и в неустан­ном бдении терзают себя и днем и ночью. [...] Заниматься не­нужным делом — это все равно что ничего не делать; так не вправе ли мы называть ничегонеделанием и бездействием по­гоню аристотеликов за докучными пустяками и их усердные занятия всевозможными химерами и вздором вместо исследо­вания истины, которое они объявляют своей целью? Какое отношение к истинной философии и к настоящему исследо­ванию истины имеет бесконечная мешанина бесполезных ди­спутов? Что общего имеет с исследованием истины это бесчис­ленное множество книг? Для одних — для тех, кто их сочиняет, трудясь над ними, словно над лоскутным одеялом, — это пу­стая трата времени, другие же проводят целые дни, листая и перелистывая пх, и все же, точно Сизиф 6, ворочающий камень, нисколько не продвигаются вперед. Приходится ли после этого удивляться тому, что настоящая философия, которая пред­ставляет собой дело серьезное и обладает геркулесовой силой, смеется над этими детскимп попытками и над бездарностью мнимых философов! (стр. 23—24).
Посмотрим, как наши философы трактуют самое диалек­тику — органон философии. Кому не бросится в глаза стран­ный полемический зуд наших философов, когда они препи­раются даже о самом искусстве изложения. Странное дело! Диалектика (при условии, если бы она была необходима и полезна)' должна была бы состоять из некоторых немногочис­ленных и ясных правил, при помощи которых разум мог бы успешнее действовать. Но вот вместо точных правил наши философы наполнили диалектику огромным количеством труд­нейших споров, какие только существовали в философии. Видно, нужно было с самого начала обрушить на не искушен­ные и не окрепшие еще умы эти хитроумные вопросы об уни­версалиях и метафизических предметах! Видно, для того чтобы поднатореть в искусстве рассуждать, им надо спорить о сущ­ности разума, об относительном будущем и о тысяче других подобных вещей! Но аристотелики считали диалектику не столь­ко органоном, сколько частью философии. Однако, что бы они ни считали, они во всяком случае полагали, что к философии относится лишь то, о чем можно спорить. И потому они не замечают, что, рассуждая об искусстве рассуждения, посту­пают так же нелепо, как человек, который пытался бы увидеть зрение своего собственного глаза. В самом деле, не могу достаточно надивиться их непониманию того, что диалектика, т. е. искусство направлять разум в занятии философией, долж­на существовать лишь одна и этой одной должно быть доста­точно; тем не менее они делят ее на две: на ту, которая возбуждает споры или может быть объектом спора, и ту, необходимую прежде всего, которая должна была бы состоять из некоторых простых правил. Но разве не абсурдна мысль, будто необходима диалектика диалектики? Однако аристоте- лики уже давно так запутали свои правила, что для их пони­мания в скором времени потребуется некая третья диалектика; И хорошо, если вслед за этим не понадобится и четвертая! (стр. 38—39).
[ФИЛОСОФИЯ И ТЕОЛОГИЯ]
[...] Серьезный ущерб исследованию истинных и необходи­мых вещей наносится тем, что схоласты всюду всовывают и втискивают совершенно посторонние вещи. Ведь они так боятся, что им не хватит материала для диспутов, что не оставляют в покое ни одного камня, из-под которого можно было бы что-либо извлечь. [...] Онп переносят в философию самые запутанные вопросы теологии, или науки о божествен­ном. Ведь они перетаскивают в метафизику таинства триедин­ства и воплощения, когда трактуют вопросы об ипостасях или о субсистонции. Точно так же, обсуждая в моральной филосо­фии вопрос о конечной цели, они вовлекают в круг своего рас­смотрения то, что относится к сверхъестественпому блаженству.
А в физике, рассуждая о месте и о пустом пространстве, они спорят о существовании тела Хрисга и о месте, занимаемом им в обрядах причастия. Кроме того, в связи с вопросами о движении, о мире, о возникновении и гибели они обсуждают вопросы творения и воскресения из мертвых Было бы очень долго все это перечислять. Всякий знакомый с их сочинениями знает, что в них сплошь и рядом обсуждаются теологические вопросы, решение которых науке и естественному разуму недоступно. Так бык себе просит седла, ленивый скакун просит плуга. Как будто бы можно все основательно изучить и усвоить, не установив законы разграничения областей искусств и наук и не соблюдая их! Однако схоласты полагают, что их будут считать серьезными философами лишь в том случае, если они с глубокомысленным видом продекламируют что-то о самых темных и недоступных обычному человеческому по­ниманию вопросах. Кое-кто, пожалуй, с недоумением спросит: да осталось ли еще в этой нашей философии хоть что-нибудь философское, раз современные философы, пренебрегая фило­софскими вопросами, вводят в нее столько ей чуждых вещей? Но причина этого, кажется мне, заключается в том, что учи­тели философии в большинстве случаев теологи. И хотя любовь к своей профессии служит для них некоторым смягчающим вину обстоятельством, истинная философия между тем окон­чательно гибнет, и о ней тем меньше заботятся, чем меньше становится число людей, которые это замечают (стр. 34—35).
[О КАТЕГОРИЯХ]
[...] НЕЛЕПО РАЗЛИЧАТЬ ДЕСЯТЬ КАТЕГОРИЙ В КАЧЕСТВЕ РАЗРЯДОВ ВСЕГО СУЩЕГО
1. Обозначенное число категорий — десять — ни на чем не основано
Нет человека, который бы не знал, сколь прославлено у аристотеликов это деление на категории, предикаменты, или высшие роды; это и есть тот фундамент, на котором возведен Ликей, вернее, это та сокровищница, в которой перипатетики сосредоточили все свои богатства. Поэтому они так упорно сражаются за десять категорий, что любую попытку утаить одну из них они считают равносильной попытке унести Пал­ладий 7. Бесспорно, категории представляются им как бы не­сокрушимым бастионом, на котором зиждется благополучие философии, и они так убеждены в этом, что готовы за них биться с не меньшим пылом, чем за домашние святыни. По­этому не следует удивляться тому, что вряд ли какое-нибудь другое слово употребляется у них чаще, чем слово «катего­рия» [...].
Что мы можем, прежде всего, понять с помощью катего­рий? Ты утверждаешь, что существуют как бы некие разряды, как бы вместилища, в которых можно четко и но порядку раз­местить абсолютно все на свете. Это, конечно, великолепно; но почему именно десять? Ведь я считал, что божественный Пла­тон, тщательно обозрев все боговдохновенным взглядом, увидел только шесть категорий 8. Однако, безусловно, в каком-то угол­ке укрылись еще четыре, которые обнаружил Аристотель; но славу этого открытия следует приписать не Аристотелю, а Архиту Тарентскому9, который уже раньше, как утверждают; написал книгу о десяти категориях. Так или иначе, изобрел ли их Аристотель сам или предпочел подражать пифагорейцам скорее, чем своему учителю, — разве удалось ему все втиснуть в эти десять категорий так, чтобы ничто здесь не ускользнуло? Так ли были необходимы все эти предикаменты, что их нельзя было свести- к меньшему числу? Я очень опасаюсь, что здесь мы застрянем, как застревает вода в клепсидре, когда в ней что-то не в порядке; подозрение мое рождено тем, что на пути стоят еще антепредикаменты и постпредикаменты. Означает ли это что-нибудь иное, кроме того, что в десяти предикамен- тах содержится не все? Ведь воины — и те, кто идет впереди, как лазутчики, и триарии, — те, кто следует позади, несмотря на то что ни те ни другие не входят в гущу боевого строя или, так сказать, в его тело.
Но как же быть тогда с тем, что, как утверждают, сущест­вуют какие-то трансценденты и что категории никакими це­пями не могут их сковать и удержать в своих оковах? И что сами аристотелики хотели бы исключить некоторые из них, но так, чтобы их было не меньше, чем они считают желатель­ным?
2. Если бы не авторитет учителя, аристотелики пренебрег­ли бы этим числом, потому что им известна возможность зада­вать о вещах более чем десять вопросов
Конечно, заслуживает похвалы то, что даже некоторые аристотелики под давлением самой истины чистосердечно при­знаются, что они не видят никакого разумного основания, ко­торое успешно подтвердило бы именно это число категорий. Однако, если их спросить, зачем они так усердно защищают это число, они говорят: Нас обязывает к этому авторитет Ари­стотеля и других философов. Так пусть их заставляет обязан­ность, поскольку они считают это нужным; но мы, для кото­рых авторитет Аристотеля и перипатетиков не выше, чем авторитет Платона и платоников или Зенона п стоиков, при­знававших другое число, [...] рассмотрим вкратце, насколько вески те доказательства, которые одни считают абсолютными,
а. другие, хоть и не называют их абсолютными, все же счи­тают очень убедительными (стр. 244—246).
3. Разделение на субстанцию и акциденцию неправомерно (стр. 249).
4. Сама субстанция справедливо может жаловаться, что ее делают бесплодной; это приложимо и к другим категориям, которым не дают развиваться (стр. 251).
5. Большинство вопросов относительно вещей не может быть охвачено обычными категориями (стр. 254).
7. Легкомысленно представлять себе категории как некие казематы, куда ничто не может войти без ущерба для сво­боды (стр. 258).
8. [...] Бесконечность божества не подвержена никакому су­жению и ограничению (стр. 261).
9. Богу может соответствовать понятие, которое приложи­мо к его творениям и им аналогично (стр. 264).
10. Сущность количества есть внешняя протяженность (стр. 266).
12. Отношение есть не более чем внешнее обозначение (стр. 271).

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: