ГАЛИЛЕЙ

Время: 25-09-2012, 18:16 Просмотров: 1089 Автор: antonin
    
ГАЛИЛЕЙ
Галилео Галилей (1564—1642) — великий итальянский уче­ный, один из основоположников экспериментально-математиче­ского естествознания и механистического материализма нового времени. Родился в Пизе в обедневшей дворянской семье. Учился в местном университете, по окончании которого препо­давал там же, а затем в Падуанском университете (1592—1610) математику. Важнейшими естественнонаучными произведения­ми Галилея стали: «Звездный вестник» (1610—1611), излагаю­щий результаты астрономических наблюдений посредством одного из впервые построенных автором телескопов; (1623) — полемический трактат о кометах; «Диалог о двух главнейших системах мира — птолемеевой и коперниковой» (1632). За публикацией этого произведения последовал знаме­нитый процесс Галилея, организованный римской инквизицией и его «отречение» (1633). Чисто философских произведений Га­лилей не писал, однако очень важные философско-методологи­ческие идеи ученый сформулировал в некоторых местах своих естественнонаучных произведений, а также в письмах, обычно получавших широкое распространение в среде европейских уче­ных и философов. Философские отрывки из естественнонаучных произведений Галилея и публикуются ниже. Отрывки из про­изведения «Пробирщик» заимствованы из «Книги для чтения по истории философии» под ред. А, Деборина, «Новая Москва», 1924 (перевод В. Юринец). Затем следуют отрывки из «Посла­ния к Франческо Пнголи», итальянскому богослову и юристу, относящегося к 1624 г. Это весьма важный документ, характе­ризующий принципы новой физической науки, устанавливаю­щей относительность всех ее понятий и положений примени­тельно к миру, в то время как схоластическая ученость (за которой и следовал Инголи) рассматривала свои положения как абсолютно незыблемые, самоценные, «божественные». Это по­слание почти полностью (в переводе Н. И. Пделъсона) опубли­ковано в первом томе «Избранных трудов» Галилея (М., 1964).
Из того же издания заимство­ваны и философские отрывки из «Диалога о двух главней­ших системах мира» (перевод А. И. Долгова). При чтении их следует иметь в виду, что из трех собеседников «Диалога» (Сальвиати, Сагредо и Симп- личио) двое первых — исто­рические фигуры, друзья Га­лилея, выражающие его воз­зрения. Симпличио же («Про­стак»)— защитник Птолемея и сторонник традиционных схо­ластических представлений.
ПРОБИРЩИК
Сначала я должен сделать несколько замечаний относи­тельно того, что мы называем теплотой, и уверен, что о ней сложились понятия, очень дале­кие от истины, так как полагали, что она является действитель­ной акциденцией, состоянием пли качеством, которое реально присуще нагревающей нас материн. Во избежание недоразуме­ний я должен сказать, что, думая о материи или телесной суб­станции, я подразумеваю, что она ограничена пли обладает той или другой формой, что она по отношению к другой больше или не больше, что она находится в том или в другом месте, в то или другое время, что она или движется, или находится в покое, что существуют или лишь одна, или несколько, или же много субстанций и никакая сила воображения не в состоянии отвлечь ее от этих условий. Но я пе чувствую разумной необходимости в том, чтобы она была белой или красной, горькой или сладкой, звучащей или беззвучной, обладала приятным или неприятным запахом. Эти определения пе существенны для нее. Так что если бы нашими путеводителями пе были чувства, такие мысли и представления никогда бы у нас не появлялись. Следовательно, я уверен, что эти вкусы, запахи, цвета и т. д. являются по от­ношению к субъектам не чем иным, как только пустыми име­нами и имеют своим источником только наши чувства. С устра­нением живого существа были бы одновременно устранены и уничтожены все эти качества. Между тем мы склонны думать, что раз мы дали им названия, отличающиеся от названий пер­вичных и действительных свойств, то они действительно и ре­ально от них отличны. [...]
Чувство щекотки имеет своим источником нас, а не пе­рышко; если устранить одушевленное или чувствительное тело, то это чувство является ничем другим, как только чистым на­
званием. Я уверен, что такой именно вид существования, а не другой имеют и другие качества, которые приписываются те­лам природы, как, например, вкус, запах, цвет и пр. [...]
Никогда я не стану от внешних тел требовать что-либо иное, чем величина, фигуры, количество и более или менее быстрые движения, для того чтобы объяснить возникновение ощущений вкуса, запаха и звука; я думаю, что если бы мы устранили уши, языки, носы, то остались бы только фигуры, число и движения, но не запахи, вкусы и звуки, которые, по моему мнению, вне живого существа являются не чем иным, как только пустыми именами, как и не чем иным, чем пустым именем, является щекотка, если мы устраним слизистые обо­лочки и внутреннюю кожу носа; и так как к четырем назван­ным выше чувствам имеют отношение четыре элемента, то я также думаю, что для зрения, самого высокого среди чувств, имеет значение свет, но по превосходству относится к нему так, как бесконечное к конечному, вечное к мгновенному, не­делимое к количественному, свет к темноте. Я должен при­знаться, что об этом ощущении и связанных с ним явлениях я знаю только очень немного и мне достаточно было бы не­много времени, чтобы изложить мои взгляды на этот счет; но я обхожу этот вопрос молчанием. [...]
Итак, многие из тех ощущений, которые считались качест­вами, присущими внешним предметам, имеют свое действи­тельное существование в нас, а не в них; вне нас они являются только пустыми именами. Я склонен к мнению, что тепло яв­ляется тоже ощущением такого же рода и что та материя, ко­торая вызывает в нас ощущение тепла и которую мы обозна­чаем общим именем огня, является множеством очень малень­ких телец определенной величины, обладающих определенной скоростью.
Встречая на пути наше тело, они проникают в него вслед­ствие своей чрезвычайной нежности; эти касания, которые образуются при проникновении телец в нашу телесную суб­станцию, воспринимаются нами как ощущение тепла, прият­ное или неприятное в зависимости от количества и большей или меньшей скорости этих мельчайших частей, которые, про­никая и соприкасаясь, вызывают приятное или неприятное чувство.
Приятным является такое проникновение частиц, которое облегчает появление пота, когда нам он необходим; неприят­ным, наоборот, в том случае, если благодаря ему происходит разрыв тканей. Вообще действие огня заключается не в чем ином, как в том, что, двигаясь, он проникает благодаря своей чрезвычайной нежности в любое тело, разлагая его раньше или позже соответственно количеству и скорости огненных телец и большей или меньшей плотности материи этих тел. [...] Если дело дойдет до разложения на атомы, которые совершен­но неделимы, образуется свет, который является мгновенным движением или, лучше сказать, распространением и разливом частей; эти части благодаря своей нежности, тонкости, редкости.
нематериальности или благодаря свойствам, отличным от всех других, известных нам, и не получившим до сих пор на­звания, заполняют в одно мгновение бесконечные пространства (стр. 173-178).
ПОСЛАНИЕ К ФРАНЧЕСКО ИНГОЛИ
[...] Разве вам не известно, что до сих пор еще не решено (и я думаю, что человеческая наука никогда не решит), конеч­на ли Вселенная или бесконечна? [...] Что касается меня, то когда я рассматриваю мир, границы которому положены на­шими внешними чувствами, то я решительно не могу сказать, велик он или мал: я, разумеется, скажу, что он чрезвычайно велик по сравнению с миром дождевых и других червей, кото­рые, не имея иных средств к его измерению, кроме чувства осязания, не могут считать его большим того пространства, которое они сами занимают; и мне вовсе не претит та мысль, что мир, границы которого определяются нашими внешними чувствами, может быть столь же малым в отношении Вселен­ной, как мир червей по отношению к нашему миру. Что же касается того, что мог бы раскрыть мне рассудок сверх давае­мого мне чувствами, то ни мой разум, ни мои рассуждения не в состоянии остановиться на признании мира либо конеч­ным, либо бесконечным; и поэтому здесь я полагаюсь на то, что в этом отношении установят более высокие науки. Но до тех пор считать слишком большой эту великую громад­ность мира есть эффект нашего воображения, а не дефект в строе природы (стр. 68—69).
[...] Никогда все движения, все величины, все расстояния и расположения планетных орбит и звезд не будут определены с такой точностью, что они не будут уже больше нуждаться в непрерывных исправлениях, хотя бы каждый из живущих был Тихо Браге или даже и сто раз Тихо Браге (стр. 72—73).
[...] Природа, синьор мой, насмехается над решениями и повелениями князей, императоров и монархов, и по их требо­ваниям она не изменила бы ни на йоту свои законы и поло­жения. Аристотель был человек: он смотрел глазами, слушал ушами, рассуждал мозгом; также и я — человек, я смотрю гла­зами и вижу гораздо больше того, что видел он; а что касается рассуждений, то верю, что рассуждал он о большем числе предметов, чем я; но лучше или хуже меня, по вопросам, о которых мы рассуждали оба, это будет видно по нашим дово­дам, а вовсе не по нашим авторитетам. Вы скажете: «Столь великий человек, у которого было такое множество последо­вателей?» Но это ничего не стоит, потому что давность време­ни и число протекших лет принесли ему и число привержен­цев; и хотя бы у отца было двадцать сыновей, отсюда нельзя по необходимости вывести, что он более плодовит, чем его сын, у которого только один ребенок, потому что отцу шесть­десят лет, а сыну двадцать (стр. 76—77).
ДИАЛОГ О ДВУХ ГЛАВНЕЙШИХ СИСТЕМАХ МИРА — ПТОЛЕМЕЕВОЙ И КОПЕРНИКОВОЙ
Светлейший великий герцог
Как ни велика разница, существующая между человеком и другими животными, все же нельзя было бы назвать нера­зумным утверждение, что едва- ли в меньшей степени отли­чаются друг от друга и люди. Что значит один по сравнению с тысячью? И однако, пословица гласит, что один человек стоит тысячи там, где тысяча не стоит одного. Такая разница обусловливается неодинаковостью развития умственных спо­собностей или — что по-моему одно и то же — тем, является че­ловек философом или же нет, ибо философия, как настоящая духовная пища тех, кто может ее вкушать, возвышает над общим уровнем в большей или меньшей степени в зависи­мости от качества этой пищи. Кто устремляется к высшей цели, тот занимает более высокое место; вернейшее же сред­ство направить свой взгляд вверх — это изучать великую книгу природы, которая и составляет настоящий предмет филосо­фии. [...] Из достойных изучения естественных вещей на пер­вое место, по моему мнению, должно быть поставлено устрой­ство Вселенной. Поскольку Вселенная все содержит в себе и превосходит все по величине, она определяет и направляет все остальное и главенствует над всем. Если кому-либо из людей удалось подняться в умственном отношении высоко над общим уровнем человечества, то это были, конечно, Птолемей и Ко­перник, которые сумели прочесть, усмотреть и объяснить столь много высокого в строении Вселенной. Вокруг творений этих двух мужей вращаются преимущественно настоящие мои бе­седы, почему мне казалось, что я не могу посвятить их никому иному, кроме вашей светлости. [...]
Благоразумному читателю
В последние годы в Риме был издан спасительный эдикт, который для прекращения опасных споров нашего времени своевременно наложил запрет на пифагорейское мнение о по­движности Земли (стр. 97—101).
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ Собеседники: Салъвиати, Сагредо и Симпличио
[...] Симпличио. Прошу вас, синьор Сальвиати, говорите об Аристотеле более почтительно. И кого удастся вам когда- либо убедить, что он, который был первым, единственным и изумительным изъяснителем силлогистики, доказательства, эленхий, сцособов распознавания софизмов, паралогизмов, словом, всей логики, сам допустил потом столь тяжкую ошибку, приняв за известное то, что заключается в вопросе? Синьоры, сперва надо хорошенько его понять, а потом пытаться опровер­гать.
Сальвиати. Синьор Симпличио, мы сошлись здесь, что­бы в дружеской беседе исследовать некоторые истины; я ни­сколько не обижусь, если вы откроете мне мои ошибки; если я не понял мысли Аристотеля, откровенно укажите мне, и я буду благодарен. Позвольте же мне изложить свои затрудне­ния, а также и ответить еще на один пункт в вашем послед­нем слове. Заметьте, что логика, как вы прекрасно знаете, есть инструмент, которым пользуются в философии; и как можно быть превосходным мастером в построении инструмента, не умея извлечь из него ни одного звука, так же можно быть великим логиком, не умея как следует пользоваться логи­кой; многие знают на память все правила поэтики и все же не способны сочинить даже четырех стихов, а иные, обладая всеми наставлениями Винчи, не в состоянии нарисовать хотя бы скамейку. Играть на органе научишься не у того, кто умеет делать орган, но только у того, кто заставляет его звучать. Поэзии мы научаемся путем постоянного чтения поэтов; жи­вописи — путем постоянного рисования и письма; доказатель­ствам — путем чтения книг, содержащих доказательства, а та­ковы только книги по математике, а не по логике (стр. 132).
Но чтобы с избытком удовлетворить синьора Симпличио и избавить его по мере возможности от ошибки, я скажу, что у нас в наш век есть такие новые обстоятельства и наблюде­ния, которые, в этом я нисколько не сомневаюсь, заставили бы Аристотеля, если бы он жил в наше время, переменить свое мнение. Это с очевидностью вытекает из самого способа его философствования: ведь если он считает в своих писаниях небеса неизменными и т. д., потому что не наблюдалось воз­никновения чего-нибудь нового или распадения чего-нибудь старого, то он попутно дает понять, что если бы ему пришлось увидеть одно из подобных обстоятельств, то он вынужден был бы признать обратное и предпочесть, как это и подобает, чувст­венный опыт рассуждению о природе; ведь если бы он не хо­тел высоко ценить чувства, то он в таком случае не доказывал бы неизменность отсутствием чувственно воспринимаемых из­менений.
Симпличио. Аристотель, делая главным своим основа­нием рассуждение a priori, доказывал необходимость неизме­няемости неба своими естественными принципами, очевидными и ясными; и то же самое он устанавливал после этого а posteriori путем свидетельства чувств и древних преданий.
Сальвиати. То, что вы говорите, является методом, ко­торым он изложил свое учение, но я не думаю, чтобы это был метод его исследования. Я считаю твердо установленным, что он сначала старался путем чувственных опытов и наблюдений удостовериться, насколько только можно, в своих заключениях, а после этого изыскивал средства доказать их, ибо обычно именно так и поступают в доказательных науках; это делается потому, что если заключение правильно, то, пользуясь анали­тическим методом, легко попадешь на какое-нибудь уже дока­занное положение или приходишь к какому-нибудь началу, известному самому по себе; в случае же ложного заключения можно идти до бесконечности, никогда не встречая никакой известной истины, пока не натолкнешься на какую-нибудь не­возможность или очевидный абсурд. Я не сомневаюсь, что и Пифагор задолго до того, как он открыл доказательство тео­ремы, за которое совершил гекатомбу, удостоверился, что квад­рат стороны, противоположный прямому углу в прямоуголь­ном треугольнике, равен квадратам двух других сторон; досто­верность заключения немало помогает нахождению доказа­тельства, — мы все время подразумеваем доказательные науки. Но каким бы ни был ход мыслей Аристотеля, предшествовало ли рассуждение a priori чувству a posteriori или наоборот, до­статочно и того, что тот же Аристотель предпочитает (как многократно говорилось об этом) чувственный опыт всем рас­суждениям; кроме того, рассуждениям a priori предшествует исследование того, какова их сила (стр. 148—149).
Если бы предметом нашего спора было какое-нибудь по­ложение юриспруденции или одной из других гуманитарных наук, где нет ни истинного, ни ложного, то можно было бы вполне положиться на тонкость ума, ораторское красноречие и большой писательский опыт в надежде, что превзошедший в этом других выявит и заставит признать превосходство защи­щаемого положения. Но в науках о природе, выводы которых истинны и необходимы и где человеческий произвол не при чем, нужно остерегаться, как бы не стать на защиту ложного, так как тысячи Демосфенов и тысячи Аристотелей будут вы­биты из седла любым заурядным умом, которому посчастли­вится открыть истину (стр. 151).
Вы очень остроумно возражаете; для ответа на ваше заме­чание приходится прибегнуть к философскому различению и сказать, что вопрос о познании можно поставить двояко: со стороны интенсивной и со стороны экстенсивной; экстенсивно, т. е. по отношению ко множеству познаваемых объектов, а это множество бесконечно, познание человека — как бы ничто, хотя он и познает тысячи истин, так как тысяча по сравнению с бесконечностью — как бы нуль; но если взять познание интен­сивно, то, поскольку термин «интенсивное» означает совершен­ное познание какой-либо истины, то я утверждаю, что чело­веческий разум познает некоторые истины столь совершенно и с такой абсолютной достоверностью, какую имеет сама при­рода; таковы чистые математические науки, геометрия и ариф­метика; хотя божественный разум знает в них бесконечно больше истин, ибо он объемлет их все, но в тех немногих, которые постиг человеческий разум, я думаю, его познание по объективной достоверности равно божественному, ибо оно при­ходит к пониманию их необходимости, а высшей степени до­стоверности не существует. [...] Для лучшего разъяснения моей мысли я скажу следующее. Истина, познание которой нам дают математические доказательства, та же самая, какую знает и божественная мудрость; но я охотно соглашаюсь с вами, что способ божественного познания бесконечно многих истин, лишь малое число которых мы знаем, в высшей степени превосходит наш; наш способ заключается в рассуждениях и переходах от заключения к заключению, тогда как его способ — простая интуиция; если мы, например, для приобретения знания неко­торых из бесконечно многих свойств круга начинаем с одного из самых простых и, взяв его за определение, переходим путем рассуждения к другому свойству, от него — к третьему, а по­том — к четвертом5 и так далее, то божественный разум про­стым восприятием сущности круга охватывает без длящегося во времени рассуждения всю бесконечность его свойств; в действительности они уже заключаются потенциально в опре­делениях всех вещей, и, в конце концов, так как их бесконечно много, может быть, они составляют одно-единственное свой­ство в своей сущности и в божественном познании [...]. Итак, те переходы, которые наш разум осуществляет во времени и, двигаясь шаг за шагом, божественный разум пробегает по­добно свету, в одно мгновение; а это то же самое, что сказать: все эти переходы всегда имеются у него в наличии. Поэтому я делаю вывод: познание наше и по способу и по количеству познаваемых вещей бесконечно превзойдено божественным по­знанием; но на этом основании я не принижаю человеческий разум настолько, чтобы считать его абсолютным нулем; наобо­рот, когда я принимаю во внимание, как много и каких уди­вительных вещей было познано, исследовано и создано людь­ми, я совершенно ясно сознаю и понимаю, что разум человека есть творение бога и притом одно из самых превосходных (стр. 201—202).
ДЕНЬ ВТОРОЙ
Симпличио. Я думаю и отчасти знаю, что на свете нет недостатка в весьма причудливых умах; однако вздорность их не должна была бы идти во вред Аристотелю, о котором, мне кажется, вы иногда говорите недостаточно уважительно. Казалось бы, одна древность его и тот авторитет, который Аристотель приобрел в глазах многих выдающихся людей, должны быть достаточными, чтобы сделать его достойным ува­жения всех ученых Г...].
Сальвиати. Разве вы сомневаетесь в том, что если бы Аристотель мог видеть все новости, открытые на небе, то он не задумался бы изменить свое мнение, исправить свои книги и приблизиться к наиболее согласному с Чувством учению, про­гнав от себя тех скудных разумом, которые трусливо стараются всеми силами поддержать каждое его слово, не понимая, что, будь Аристотель таким, каким они его себе воображают, он был бы тупоголовым упрямцем с варварской душой, с волей тирана, считающим всех других глупыми скотами, желающим
поставить свои предписания превыше чувств, превыше опыта, превыше самой природы? Именно последователи Аристотеля приписали ему авторитет, а не сам он его захватил или узур­пировал; а так как гораздо легче прикрываться чужим щитом, чем сражаться с открытым забралом, то они боятся, не смеют отойти от него ни на шаг и скорее будут нагло отрицать то, что видно на настоящем небе, чем допустят малейшее измене­ние на небе Аристотеля [...]. _
Симпличио. Но если мы оставим Аристотеля, то кто же будет служить нам проводником в философии? Назовите какого-нибудь автора.
Сальвиати. Проводник нужен в странах неизвестных и диких, а на открытом и гладком месте поводырь необходим лишь слепому. А слепой хорошо сделает, если останется дома. Тот же, у кого есть глаза во лбу и разум, должен ими пользо­ваться в качестве проводников. Однако я не говорю, что не следует слушать Аристотеля, наоборот, я хвалю тех, кто всма­тривается в него и прилежно его изучает. Я порицаю только склонность настолько отдаваться во власть Аристотеля, чтобы вслепую подписываться под каждым его словом и, не надеясь найти других оснований, считать его слова нерушимым зако­ном. Это — злоупотребление, и оно влечет за собой большое зло, заключающееся в том, что другие уже больше и не пы­таются понять силу доказательств Аристотеля. А что может быть более постыдного, чем слушать на публичных диспутах, когда речь идет о заключениях, подлежащих доказательствам, ни с чем не связанное выступление с цитатой, часто написан­ной совсем по другому поводу и приводимой единственно с целью заткнуть рот противнику? И, если вы все же хотите продолжать учиться таким образом, то откажитесь от звания философа и зовитесь лучше историками или докторами зуб­режки: ведь нехорошо, если тот, кто никогда не философст­вует, присваивает почетный титул философа (стр. 208—211).

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: