БОДЕН

Время: 25-09-2012, 18:10 Просмотров: 996 Автор: antonin
    
БОДЕН
Жан Боден (1530—1596) — французский политический мыслитель и философ. Один из руководителей партии «по­литиков», боровшейся за пре­кращение религиозных войн во Франции. Эта партия фран­цузской буржуазии добива­лась единства страны путем укрепления королевской вла­сти и установления религиоз­ной веротерпимости в стране,
В своем произведении «Раз­говор семи человек» (ходив­шем в рукописи и опублико­ванном только в XIX в.) од­ним из первых обосновывал деистическую идею о естест­венной религии, не признаю­щей вероисповедных разли­чий. При жизни издал несколько произведений. Важнейшие из них: «Метод легкого изучения истории» (1566, на латин­ском языке) и «Шесть книг о государстве» (1576, на фран­цузском языке, затем переведено на латинский). Ниже публи­куются (впервые на русском языке) отрывки из обоих этих произведений. Подбор и перевод осуществлен В. М. Богуслав­ским по изданию: J. Bodini. Abdeg. in parisiorum senatu advocati. Methodus ad jasilem historiarum cognitionem. Это произведение опубликовано (вместе с французским перево­дом) в кн.: «Oeuvres philosophiques de Jean Bodln». Texte etablit, traduit et риЬЧё par Pierre Mesnard. Paris, 1951. От­рывки из «Шести книг о государстве» переведены с издания: «Les six livres de la republique de J. Bodin». Angevin. A. Lyon, par*Jeoques du Puis, MDLXXX.
МЕТОД ЛЕГКОГО ИЗУЧЕНИЯ ИСТОРИИ
[...] Мы избегнем заблуждения древних, если разделим на три равные части всю область, простирающуюся от экватора до полюса и содержащую девяносто градусов. Тридцать граду­сов мы предоставим жаре, тридцать — холоду и останется еще тридцать градусов для района умеренного [климата], где можно жить счастливо в свое удовольствие, за исключением несколь­ких местностей, какими являются суровые для жизни людей районы крутых гор, земли, влажные из-за покрывающих их болот, или опустошенные засухой районы, ставшие злокачест­венными и засушливыми из-за недостатка воды и почвы. Под тропиками, наоборот, можно найти некоторые районы, где
богатство почвы таково, что жители не ощущают тяжкой суро­вости климата (стр. 315).
Сила внутреннего тепла, таким образом, делает более силь­ными и крепкими тех, кто находится на севере, чем тех, кто пребывает на юге. Так же дело обстоит и в другом полушарии, пройдя тропик Козерога; чем больше мы удаляемся от эква­тора, тем более высоким оказывается рост проживающих там людей, как это имеет место в отношении гигантов Патагонии, находящейся на той же широте, что Германия. По этой при­чине скифы всегда направляли свои наиболее значительные набеги на юг. Точно так же (что может показаться невероят­ным, но не менее верно) величайшие империи всегда распро­странялись на юг и почти никогда не расширялись с юга на север. Так, ассирийцы [расширяли свою империю] за счет хал­деев, мидийцы — за счет ассирийцев, греки — за счет персов, римляне — за счет карфагенян, готы — за счет римлян, тур­ки — за счет арабов, татары — за счет турок. Но римляне ни­когда не хотели продвигаться на север от Данюбы (стр. 317).
К этим замечаниям относительно физики прибавим дру­гие — о духовном темпераменте, которые позволят нам раз­вить лучшие исторические суждения. Так как тело и дух на­делены противоположными свойствами, то, чем сильнее пер­вое, тем слабое второй. И тот, кто сильнее духом, будет менее крепок телом. [...] Таким образом, очевидно, что дух настолько же владеет южанами, насколько тело владеет скифами. [...] Но существует третья раса людей, обладающих благороднейшей способностью, умением подчиняться и приказывать, людей, обладающих достаточной силой, чтобы не поддаться хитрости южан, п надлежащей мудростью, чтобы справиться с грубой силой скифов. [...] Об этом в конце концов выносит свой при­говор история, показывая, как готы, гунны, герулы, вандалы сумели быть достаточно храбрыми, чтобы завладеть Европой, Азией и Африкой, но не обладали мудростью, необходимой, чтобы удержать завоеванное. Напротив, те, которые знали, как обзавестись рассудительными людьми, встретившись с наро­дами, способными к политической жизни, умели в течение очень длительного времени сохранить в величайшем расцвете свои империи. [...] Именно потому, что скифы почти всегда не­навидели письменность (litteris), а южане — оружие, ни те, ни другие никогда не могли основать великие империи. На­против, римляне умели упражняться и в том и в другом с ве­личайшим успехом, всегда заботясь о том, чтобы, как совето­вал Платон, соединять гимнастику и музыку. Они получили от греков, как палладиум, право и литературу, т. е. секрет гражданской жизни; от карфагенян и сицилийцев они унас­ледовали науку кораблевождения, а сами римляне в непрерыв­ных войнах овладели наукой военного дела.
[...] Людей севера стремительно влечет к жестокости. [...] Что касается южан, они скупы или, скорее, бережливы и ска­редны, в то время как скифы расточительны и склонны к гра­бежам (стр. 320—321).
Народы юга благодаря длительной привычке к созерцанию (которая подобает черной желчи) оказались творцами и осно­вателями самых достопримечательных наук. Они открыли тай­ны природы, установили принципы математики, наконец, они первые сумели постичь значение и сущность религии и небес­ных тел. Скифы, которые были менее способны к созерцанию (по причине обилия крови и жидкости, коими их ум был на­столько подавлен, что мог обнаруживаться лишь с трудом), самопроизвольно устремлялись ко всему, что очевидно, а сле­довательно, к ремесленной технике. У северян зародилась все­возможная механика, пушки, плавка [металлов], книгопечата­ние и все, что касается металлургии. [...]
Что касается жителей средней зоны, то если они не имеют ни призвания к сокровенным наукам, присущего южанам, ни вкуса к ремеслу, как люди севера, то они не в ыеныней мере одарены всевозможными способностями. Ибо, если подвергнуть рассмотрению совокупность исторических памятников, станет ясно, что от этой расы людей происходят установления, за­коны, обычаи, административное право, торговля, хозяйство, красноречие, диалектика и, наконец, политика. [...] Действитель­но, история свидетельствует, что Азия, Греция, Ассирия, Ита­лия, Франция и Верхняя Германия — все это страны, распо­ложенные между полюсом и экватором, от сорокового до пя­тидесятого градуса, — всегда были районами, где наблюдался расцвет величайших империй; что эти районы дали величайших полководцев, лучших законодателей, справедливейших судей, проницательных юристов, прославленных ораторов, способных купцов, знаменитейших актеров и писателей. Напротив, Афри­ка (и еще менее того Скифия) не произвела ни юриста, ни оратора, еще меньше — историков и ничтожное по сравнению с Италией, Грецией, Францией, Азией количество великих купцов (стр. 327).
Но природа проявила большую заботу о том, чтобы скифы, столь же богатые физической силой, сколь бедные разумом, сделали военную доблесть первой из всех добродетелей, в то время как южане ценят прежде всего благочестие и религию, а люди средней зоны почитают скорее благоразумие. И хотя все они употребляют все средства для защиты своего' госу­дарства, одни чаще всего прибегали к силе, другие — к страху божьему, а последние — к законам и справедливости (стр. 329).
Существует закон противоположностей, согласно которому, если южанин черен, северянин бел, если последний — рослый, первый — малорослый, если этот силен, тот немощен; если один полон жара и жидкостей, второй холоден и сух; если один волосат, другой без волос; если у одного голос хриплый, у дру­гого — звонкий; если один боится жары, другой боится холода; если этот весел, тот грустен; если этот общителен, тот склонен к уединению; если этот храбр, тот боязлив; если этот великий пьяница, тот — сама трезвость; если этот неряшлив и по отно­шению к себе, и по отношению к другим, тот осмотрителен и церемонен; если первый — мот, второй бережлив; если у пер­вого холодный темперамент, второй — сама похотливость; если один скареден, другой — щеголь; если один хитер, другой — прост; если один солдат или ремесленник, другой — священник или философ; там, где один пользуется своими руками, другой употребляет свой разум, этот будет искать счастья на небе, в то время как другой — на земле. [...] И так как особенность пороков состоит в том, что они свойственны крайностям, из этого следует заключить, что упрямству южанина соответствует легкомыслие скифа, в то время как уделом жителей среднего района является твердость. [...] А так как все эти недостатки, так сказать, укоренены в каждом народе природой, необходимо судить об истории всякого народа в соответствии с его при­вычками и наклонностями прежде, чем дурно о нем говорить. В сущности воздержанность южан так же не заслуживает по­хвалы, как не заслуживает осуждения пьянство, в котором упрекают скифов. [...] Скифы также удивительно любят обще­ство и сборища людей. Поэтому древние называют их номада­ми и ныне их продолжают называть ордами, как татар, когда они в большом количество размещаются в поле. Южане, напро­тив, ищут уединения и предпочитают скрываться в лесах, не­жели принимать участие в жизни народа (стр. 333—336).
Самые западные народы Европы — бретонцы и испанцы в равной степени слывут храбрецами. Запад, следовательно, обладает большим сходством с севером, а восток — с югом. И это можно заметить не только в животном царстве, но и у растений, камней и металлов. [...] Но все, что мы до сих пор говорили, распространяется вообще на народы, обитающие в равнинных и однообразных районах, и на их нравы. Исследуем теперь различия и особенности, свойственные гористым, боло­тистым, безводным местностям, районам, где свирепствуют ветры, и безветренным местам. В том, что касаотся людей, существует такое же различие между прирожденными свойст­вами обитателя равнины и горца, какое имеется между при­родными чертами южанина и северянина. Можно было бы сде­лать такого же рода замечание и о том, что касается темпера­туры [воздуха], если только равнина, о которой идет речь, не болотиста (стр. 341).
ШЕСТЬ КНИГ О ГОСУДАРСТВЕ
Государство есть осуществление суверенной властью спра­ведливого управления многими семьями и тем, что находится в их общем владении (стр. 1).
Всякое государство либо происходит от семьи, которая постепенно размножается, либо сразу учреждается посредством собирания народа воедино, либо образуется из колонии, проис­шедшей от другого государства подобно новому пчелиному рою или подобно ветви, отделенной от дерева и посаженной в поч­ву, ветви, которая, пустив корни, более способна плодоносить, чем саженец, выросший из семени. Но и те и другие государ­ства учреждаются по принуждению сильнейших или же в ре­зультате согласия одних людей добровольно передать в под­чинение других людей всю свою свободу целиком, с тем, чтобы эти последние ею распоряжались, опираясь на суверенную власть, либо без всяких законов, либо на основе определенных законов и на определенных условиях (стр. 350). Государство должно обладать достаточной территорией и местностью, при­годной для жителей, достаточно обильным плодородием страны, множеством скота для пропитания и одежды подданных, а что­бы сохранять их здоровье — мягкостью климата, температу­ры воздуха, доброкачественной водой, а для защиты народа и пристанища для него — материалами, пригодными для строи­тельства домов и крепостей, если местность сама по себе не является достаточно укрытой и естественно приспособленной к защите. Это — первые вещи, которым больше всего уделяется забот во всяком государстве. А уж затем ищут удобств, как лекарства, металлы, краски. [...] А поскольку желания людей чаще всего ненасытны, они хотят иметь в изобилии не только вещи полезные и необходимые, но и приятные бесполезные вещи. И точно так же, как не помышляют об обучении ре­бенка, пока он не подрос, не воспитан и не способен еще к рассуждениям, так и государства до той поры, пока они не снабжены тем, в чем они нуждаются, не проявляют большой заботы ни о моральных добродетелях, ни об искусствах и еще менее того о созерцании естественных и божественных пред­метов. Они довольствуются заурядным благоразумием, необ­ходимым, чтобы укрепить свое положение на случай нападе­ний чужеземцев и чтобы оберегать подданных от обид, нано­симых друг другу, или чтобы возместить обиду тому, кто ей подвергся (стр. 4—5). Но поскольку правители и государи ни­когда не могли прийти к согласию по этому вопросу, так как каждый измеряет свое благо своими радостями и удовольст­виями, и поскольку те, которые придерживаются одинакового мнения о высшем благе частного лица, не всегда согласны ни с тем, что добродетельный человек — то же самое, что хороший гражданин, ни с тем, что благоденствие отдельного человека совпадает с благоденствием государства, всегда имеется раз­нообразие законов, обычаев и целей сообразно нравам и стра­стям государей и правителей. Тем не менее, так как мудрый человек есть мера справедливости и истины и так как люди, почитаемые мудрейшими, согласны между собой в том, что высшее благо частного лица то же, что высшее благо государ­ства, и не делают никакого различия между добродетельным человеком и хорошим гражданином, то мы так и определим истинную вершину благоденствия и главную цель, к которой должно быть направлено справедливое управление государ­ством (стр. 4).
Народ или властители государства могут без каких-либо условий отдать суверенную и вечную власть какому-нибудь лицу, с тем чтобы он по своему усмотрению распоряжался имуществом [государства], лицами и всем государством, а за­тем передал все это кому захочет совершенно так же, как собственник может без всяких условий отдать свое имущество единственно лишь по причине своей щедрости, что представ­ляет собой подлинный дар, который не обставлен никакими условиями, будучи однажды совершен и завершен, принимая во внимание, что все прочие дары, сопряженные с обязатель­ствами и условиями, не являются истинными дарами. Так и суверенитет, данный государю на каких-то условиях и нала­гающий на него какие-то обязательства, не является собствен­но ни суверенитетом, ни абсолютной властью, если только то и другое при установлении власти государя не происходят от закона бога или природы (стр. 89). Что касается законов боже­ских и естественных, то им подчинены все государи земли, и не в их власти нарушать эти законы, если они не хотят ока­заться повинными в оскорблении божественного величества, объявив войну богу, перед величием которого все монархи ми­ра должны быть рабами и склонять голову в страхе и почте­нии. Следовательно, абсолютная власть государей и суверенных властителей никоим образом не распространяется на законы бога и природы (стр. 92). Если мы скажем, что абсолютной властью обладает тот, кто не подчиняется законам, то на всем свете не найдется суверенного государя, так как все государи на земле подчинены законам бога и природы и многим чело­веческим законам, общим всем народам. [...] Однако необхо­димо, чтобы суверены не подчинялись повелениям других лю­дей и чтобы они могли давать законы подданным и отменять, лишать силы бесполезные законы, заменяя их другими, чего не может совершать тот, кто подчинен законам и людям, которые имеют право ему повелевать (стр. 91). Не следует удивляться тому, что существует так мало добродетельных государей. Ведь поскольку добродетельных людей вообще мало, а из этого не­большого числа добродетельных лиц государи обычно не изби­раются, то если среди множества государей находится один в высшей степени хороший человек, это великое диво. А когда он оказывается вознесенным так высоко, что, кроме бога, не видит ничего более великого, чем он сам, когда его со всех сторон осаждают все соблазны, ведущие к падению самых стойких, и он все же сохраняет свою добродетель, это — чудо (стр. 358).
Каким бы способом ни былп разделены земли, не может быть сделано так, чтобы все имущество вплоть до женщин и детей стало общим, как хотел в своем первом проекте госу­дарства сделать Платон с целью изгнать из своего города слова твое и мое, которые, по его мнению, являются причиной всех зол, происходящих в государствах, и гибели последних. Но он не учел, что, если бы этот его проект был осуществлен, был бы утрачен единственный признак государства: если нет ни­чего, принадлежащего каждому, то нет и ничего, принадлежа­щего всем; если нет ничего частного, то нет и ничего об­щего. [...] Насколько же было бы такое устройство государства прямо направлено против закона бога и природы, против за­кона, которому ненавистны не только кровосмешение, прелю­бодеяние, отцеубийство, неизбежные при общности жен, но и всякая попытка похитить что-либо, принадлежащее другим, и даже зариться на чужое добро, откуда явствует с очевид­ностью, что государства устроены богом также и для того, чтобы предоставить государству то, что является обществен­ным, а каждому — то, что является его собственностью. Кроме того, подобная общность всего имущества невозможна и не­совместима с семейным правом. Ведь если семья и город, соб­ственное и общее, частное и общественное смешиваются, то нет ни государства, ни семьи (стр. 10—И). Достаточно из­вестно, что общее достояние всех не может вызывать чувства привязанности и что общность влечет за собой ненависть и раздоры. [...] Еще больше обманываются те, кто полагает, что благодаря общим делам и общности имущества им будет уде­ляться больше забот. Ведь обычно наблюдается, что каждый пренебрегает общими делами, если из них нельзя извлечь вы­годы лично для себя (стр. 12).
Если случится, что суверенный государь, вместо того что­бы играть роль высшего судьи, создаст себе партию, он будет лишь главой партии. Он подвергнется опасности потерять жизнь также и тогда, когда причина мятежей коренится не в государстве, как это происходит вот уже пятьдесят лет во всей Европе, где войны ведутся из-за вопросов религии (стр. 454). Несомненно, что государь, проявляющий благо­склонность к одной секте и презирающий другую, уничтожит последнюю без применения силы, принуждения или какого бы то ни было насилия, если только бог ее не сохранит. Ибо дух решительных людей становится тем упорнее, чем больше с ним борются, а не встречая сопротивления, уступает. Кроме того, нет ничего более опасного для государя, чем попытка пустить в ход против своих подданных силу, когда нет уве­ренности в том, что ото приведет к цели (стр. 347). Я здесь не говорю о том, какая религия наилучшая (хотя существует лишь одна религия, одна истина, один божественный закон, оглашенный устами бога), но если государь, обладающий определенной уверенностью в том, какая религия истинна, хо­чет привлечь на сторону этой религии своих подданных, разде­ленных на секты и партии, то, по моему мнению, не нужно, чтобы он для этого применял силу, ибо, чем больше подвер­гается насилию воля людей, тем более она неуступчива. [...] Поступая так, государь не только избегнет народных волнений, смут и гражданских войн, но и откроет путь к вратам спасе­ния заблудшим подданным (стр. 455).

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: