3.НЕЗАЩИЩЕННОСТЬ ЧЕЛОВЕКА У РИЛЬКЕ

Время: 3-09-2012, 19:52 Просмотров: 899 Автор: antonin
    
3.НЕЗАЩИЩЕННОСТЬ ЧЕЛОВЕКА У РИЛЬКЕ
Никто не выразил это чувство столь сильной внешней чуж¬дости, постигшее человека современности свыше рамок уз¬кой сферы собственно экзистенциальной философии, более захватывающим и отчаянным образом, нежели Рильке. Излишне было бы выбирать отдельные подтверждения того образа мыслей, которые в качестве решающей предпосыл¬ки пронизывают все его творчество, особенно в последние годы. Для прояснения основополагающих представлений здесь будет достаточно сделать лишь несколько ссылок.
Так, однажды в самом начале «Дуинских элегий» («Du- inesen Elegien*), говорится:
«Сметливые звери и те замечают: не столь уж надежно бывает нам дома в понятном сем мире» (III259) (51).
Наш мир, насколько мы приблизили его к себе за счет обхождения и привычки, втянули в сферу наших понятий о жизни, всегда представляет собой лишь маленький фраг¬мент и простилается между нами и реальной чуждостью вещей подобно тонкому и легко рвущемуся покрывалу. Наш мир, в качестве «понятного», то есть присоединенного к нам и уподобленного нам посредством нашего истолкования, лишь с усилием покрывает тревожную чуждость реального мира, последний же способен в любое мгновение неожидан¬ным и угроясающим образом прорвать эту оболочку вновь, как это, возможно, наиболее потрясающим образом изоб-ражается Рильке в стихотворении «Великая ночь» («Die grofle Nacht»). Подле куплетов, повествующих в нем об ис¬ключенное™ из остального человеческого мира, стоило бы отметить лишь те, где на фоне мертвых вещей пробуждает¬ся чувство угрожающей чуждости и покинутости. При опи¬сании взгляда из окна в чужом городе там говорится:
«Мне был еще словно закрыт этот город, темнел несговорчивый край вдалеке, как будто бы нет меня.
Не прилагало усилий ближайшее стать мне понятным.
На тусклый фонарь напирал переулок: я видел, насколько он чужд» (52).
И затем (хотя уже и в несколько иной связи) далее го-ворится:
«Где хмурились башни,
меня обступал судьбы отвернувшейся город,
и горы, которых не разгадать,
лежали напротив,
и в ближней округе голодная чуждость переряжала случайные проблески чувств»
(III406 f) (53).
Из этого столь сжатого изображения можно было бы вы¬делить хотя бы самые основные черты, поскольку оно с неп¬ревзойденной остротой характеризует воплощающееся в слове чувство тревожности: видимый из окна чужой го¬род выглядит «закрытым», так что человек не может в него проникнуть, воспринять его внутренне, не может сделать его понятным и близким. Город остается городом «отвер¬нувшейся судьбы», оставляющим человека снаружи, не принимающим участия в его жизни. И башни «сердились» в их угрожающей чуждости. Однако за ними, как об этом говорится с непревзойденной меткостью, простирается «не¬сговорчивый край». Тот способ, при помощи которого че¬ловек пытается обосноваться на местности за счет привыч¬ки и обхождения, выглядит как добивающиеся доверитель¬ности «уговоры» (die «tTberredung»), известное насилие над волей этой местности, то есть как такая близость, которую мы неправомерным образом выманиваем у сопротивляю¬щейся действительности хитростью при помощи красноре¬чия, развившегося исключительно на почве нашей собствен¬ной неуверенности. На этот же раз ничего подобного не про-исходит, и местность чуждо противостоит человеку — «как будто бы нет меня», — не втягивая его даже в самые общие с собой отношения. Это и «горы, которых не разгадать», то есть такие, чьи размеры и формы не могут быть угаданы в темноте, и потому они с особой чуждостью ополчаются против человека. Город «словно закрыт», горы лежат «на¬против », человек повсюду обнаруживает себя исключенным и оставленным в одиночестве. Даже « ближайшее », то, с чем благодаря ежедневному обхождению он находится в особен¬но доверительных отношениях, «не прилагало усилий... стать мне понятным». Здесь весьма характерно не столько то, что человек способен добиваться понятности своими си¬лами, сколькото, что его воля теряет равновесие, если вещи сами не идут ему навстречу, не открывают себя. «Объясни¬мый мир», в котором человеку обычно «надежно бывает... дома», оказывается вдруг обманчивым образом, постоянно рвущимся под натиском чуждости. «И ближайшее бывает для людей далеким» (Ш 291) (54). Так в итоге остается лишь «голодная чуждость* вокруг «случайных проблесков чувств* — случайно и проблесками, — поскольку человек больше не чувствует себя несомым окружающим его миром, последний не задает ему более твердого направления, и че¬ловек оказывается отброшенным в неуверенность безнадеж¬ного одиночества к своей лишенной какого бы то ни было направления субъективности.
И здесь область тревожного вновь включает в себя не только окружающий человека внешний мир, не только мир межчеловеческого сообщества, но точно таким же образом еще и духовный мир его собственного сердца, «дебри его внутреннего* («seines Inneren Wildnis»). В качестве харак¬теристики этого контекста также должен быть приведен хотя бы один короткий фрагмент:
«Оставшись теперь в горах сердца, взгляни, сколь малб там, взгляни, селенье последнее слов, а выше, и столь же мала, обитель последняя чувств» (III420) .
В сжатой форме здесь выражен вообще фундаменталь-ный экзистенциальный опыт: тревожность не только внеш¬ней действительности, но и еще глубже — собственного внутреннего. По ту сторону всего того, что человек может постичь в словах и понятиях, сделав хорошо знакомым и приобщив к « объяснимому миру», но также еще и по ту сто¬рону любого определенного чувства, позволяющего схватить и узнать себя в качестве такового, открывается подспудная реальность собственной душевной жизни, еще более чуж¬дая и непонятная, нежели реальность внешней природы. Лишь перед лицом этой реальности человек открывает все¬целую тревожность своего бытия: «Беззащитно, здесь в го¬рах сердца» (Ш 420) (56).
В этой защищенности заключается решающее разли-чие, отличающее человека от животного. Рильке говорит об «уверенном звере гор* («gesichertes Bergtier») и о «боль¬шой защищенной птице» («grofler geborgener Vogel»). Зверь уверенно (sicher) чувствует себя в окружающем его мире, к которому он приспособлен, в котором, со всеми его инстинктами и побуждениями, оказывается дома, из сре¬ды которого он никогда не может выпасть. Человек же, на¬против, характеризуется тем, что он «незащищен» — не только во внешнем смысле, как безоружный и беспомощ¬ный зверь , но также и в том смысле, что его мир никогда не является окружающим миром, к которому он был бы приспособлен всей своей организацией, ибо для него здесь принципиально новым образом проступает чуждость. Че-ловек — существо, повсюду находящееся под угрозой: «Мы бесконечно рискующие» (III369) (57), —такова заключи¬тельная формула Рильке касательно положения человека, и лишь из нее для последнего затем вытекает задача вос¬принять и «выдержать» («aushalten») эту «совершенно чистую угрозу мира» (III469) (58), не прячась под иску¬шающую охрану личного бытия, по сути дела всегда ока¬зывающегося ломким и слабым, но сознательно ввергать себя в «безохранность» (die Ungesichertheit).

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: